— Нет, Гильом, — упрямо покачала головой она, — я не покину Акру. Я останусь здесь, с тобой.

Но сегодня кое-что изменилось. Он впервые заговорил о супергероях. И о страхе. О множественных личностях в одном человеке (речь, конечно, о шизофрениках! И его напускная серьёзность меня-то не обманет) и о той, что решит доминировать над остальными, возможно, понадобится питаться чужими страхами, чтобы… выйти за сдерживающие пределы и стать супергероем. Если я правильно поняла. Вот так вот. Походя он разобрался с целой комикс-культурой. Со всеми этими Человечками-пауками, Мстителями и прочими. Маньяки, короче. Хитрый врунишка. Просто рассказывает о своих книгах. А эти дуры с первых рядов уши развесили. Напуганы, как зачарованные коровы. Конечно, сплёл только что целый рассказ ужасов. Но уже смеётся, и дуры-невротички облегчённо вздыхают. Посмотреть, как они благодарны ему, – уписаешься от смеха. Лекция окончена. Теперь вопросы. Передача записок и вопросы с места. Оживлённенько, опять все ржут. Он – шоумен, конечно… Но как при этом можно оставаться таким симпатягой? Шоумены – трэш и отстой! Обычные люди гораздо интересней. Обычный человек в нём надёжно скрыт, как чернослив в сердцевине моих котлет, хотя с виду миляга и душа на распашку. Сразу предупредил, что на вопросы о книгах отвечать не будет. Но только я свой вопрос заготовила давно, записку ещё дома соорудила. И она о книгах. Точнее, об одной. Возможно, новой пятой книге. Мне немножко страшно. Слежу, как моя записка движется по рядам, ложится на кафедру, о которую он облокотился. Рассказывает о своей дружбе с одним тибетским ламой (был вопрос, правда ли это) и о путешествии к масайским колдунам. Говорит с жаром, жестикулирует, прыгает, как обезьяна. Рок-звезда… Конечно, такие аплодисменты только на концерте и услышишь. Интересно, если я его спрошу о тибетских масаях, что он будет делать? Да, ржак будет, чё там. Но мне необходимо получить ответ совсем на другой вопрос.

— Ты должна уехать. Ради наших сыновей, — настаивал он и впервые позволил себе вслух упомянуть о своих детях.

Следующая записка моя. Разворачивает. Игриво произносит: «Не читайте это вслух». Все смеются. Но он больше нет. На миг его лицо застывает. Говорит: «Так, ладно, это…» Сжимает записку в кулаке. Дуры с первых рядов уже ревнуют – кто-то их опередил и назначил личное свидание. А я слежу с замиранием сердца. Что произойдёт дальше. Если он выкинет мою записку, то как быть? Бежать за ним после лекции?! Да он пошлёт меня. Но… он убирает записку в карман толстовки, в этот миг чуть рассеян, и я понимаю, что выиграла. Дальше в моей записке так: «…мне необходимо поговорить. Тропарёвский маньяк – не Телефонист. Я знаю, что его задержали благодаря вам. Всё это может показаться чудовищным бредом, но я почти уверена, что вы начали пятую книгу. Потому что настоящий Телефонист снова появился. Вчера». Когда надо, я умею нормально писать. Мне показалось, или его лицо не только застыло, но и немного побледнело? И ещё что-то я увидела в выражении его глаз. Отчего на тот же короткий миг мне стало немножко не по себе. Не знаю, как объяснить. С ним это произошло непроизвольно, как будто часть его отсутствовала. И вот эту часть внезапно застукали за чем-то… непристойным. Он уже снова весел, непринуждённо отвечает на следующие вопросы. И мне надо отогнать от себя это неприятное чувство. Не знаю, что сейчас увидела. Словно… эта часть знает о тьме и тащит её в его книги? Да нет, там что-то другое. Мне надо помочь папе. Мне надо помочь им обоим. Мысли путаются. Я б ушла, если б могла. Но нельзя. Поздно. Выбор сделан.

— Наши дети уже совсем большие, — Алинор опустила голову, чтобы скрыть от него горечь, пронзившую ее сердце, — они выросли без меня. Они не знают меня. Хороша же я буду, теперь явившись к ним, столько лет спустя после их рождения! Да и зачем? Пусть они живут счастливо и ничего не ведают о наших страданиях. Я останусь здесь, Гильом, — повторила она твердо, со спокойной уверенностью в голосе. — Я знаю, Господь не оставит нас. Сегодня, в день Святого Воскресения Своего, Он не покинет Акру!

Она вскинула голову, и глаза ее взволнованно блеснули.

Все расходятся. Стою в уголке у стеночки. Меня ждёт сюрприз. Он давно отыскал меня глазами, направляется прямо ко мне. Улыбается. Я в ответ, только немножко напуганно, хотя это можно принять за застенчивость. Но он улыбается широко и открыто, и как-то хорошо. И мои страхи проходят. Я – дура из первых рядов? Будущая дура… Сюрприз! Он говорит:

– Ты ведь Ксения Сухова?

— Посмотри, сколько людей собралось в моем монастыре! Они и прежде приходили сюда, в горе своем и в радости. Теперь они пришли сюда искать спасения и заступничества Христова. Как же ты думаешь, что я могу оставить Акру и свой монастырь, бросив всех их, тех кто пришел ко мне за защитой, кто поверил мне, поверил в Христа? Нет, я не могу предать их! Мы вместе будем стоять до конца в этом городе, где прошла наша жизнь, и мы вместе умрем, если придется.

Теперь я выгляжу как дура настоящая. Только киваю в ответ. Он продолжает:

— Прости меня. — Резкая морщина рассекла пополам лоб Маршала. Морское бриз трепал его поседевшие волосы, серые, как пепел. Аквитан сокрушенно покачал головой. — Это из-за меня твоя жизнь сложилась так…

– Я сразу узнал тебя.

— Что ты! — воскликнула Алинор. — За что? За что ты просишь у меня прощения? Да, верно. Моя жизнь могла бы сложиться по-другому, и я весь век свой провела бы в праздном безделье за стенами мужнего замка, болтая с дамами о пустяках, и никогда не увидела ни гор, ни пустыни, ни синего моря. Я не узнала бы ни настоящего чувства, ни опасности, ни страсти, ни веры, ни истинного горя. Я не увидела бы великих людей, которых имела честь знать. За все я благодарна тебе, мой Аквитан. И Сирии. И Акре. Я ни о чем не жалею. Я не смогу жить без всего этого там, за морем. И потому я остаюсь здесь.

Ого. Вот это память! Виделись-то только раз. Но мне приятно. Дура будущая и дура настоящая!

Стук мусульманских барабанов раздавался все ближе. Алинор с нежностью коснулась руки Гильома:

– Не то чтобы у меня суперпамять на лица, – объясняет он. – Хотя твоё личико не забудешь. Просто никто другой не мог этого написать, – показывает мою записку. – Даже твой отец.

— Иди. Иди к своим солдатам, мой Маршал. Я верю, что мы победим. Ведь если даже мы умрем, мы победим, ибо они не сломают нас!

Что-то в его глазах неопределимое. Опять думаю про эту другую, тёмную часть, которая отсутствовала. Не совершила ли я ошибку?

– Папа не должен знать об этой встрече, – говорю.

И снова скрестились на улицах Акры копья и мечи сражающихся. И от дыма пожарищ померкло солнце. Вскоре над городом разразилась страшнейшая гроза, какой не ведала до того Птолемаида, да и весь юг. Дождя не было. Но все небо над сражающимся городом грохотало и изливало на наступающие полчища сполохи кровавых молний и пламенных зарниц. Казалось, сам Господь желал вступить в битву на стороне отчаявшихся до полного бесстрашия сыновей и дочерей своих.

Он удивлён, пожимает плечами.

Несколько раз город переходил из рук в руки. На одного погибшего христианина приходилось до десятка мусульман. Но потери детей Христовых были невосполнимы. Многие рыцари получили тяжелые ранения, но окровавленные шли в бой за каждую пядь земли в городе. Великий Магистр иоаннитов, смертельно раненный, тронулся на коне навстречу полчищам сарацин. В суматохе боя многие подумали, что он уезжает, чтобы спастись, и потому хоругвеносец поехал за ним, а следом направилась и вся свита. Женщины и дети падали на колени перед воином, умоляя его не покидать их:

– Ну… в зависимости от того, что ты собираешься мне сообщить.

— Сир, Бога ради не уезжайте, город погибнет! — стенали они, хватаясь руками за попону коня и его упряжь.

– Он меня убьёт, если узнает, – объясняю, почти прошу я.

— Я не уезжаю, господа, — громко ответил им рыцарь святого Иоанна, — я еду умереть за вас, ибо я уже почти мертв, — он отнял руку от своей груди, и тогда все увидели вонзившуюся в его тело стрелу.

Сказав это, Великий Магистр вытащил стрелу, бросил ее на землю и, обливаясь кровью, выхватил меч и направил коня в самую гущу сарацин. Вся свита последовала за ним. Когда бой приутих, люди вытащили тело погибшего Магистра из-под груды сарацин, поверженных им, и уложив на большой широкий щит принесли в храм тамплиеров для отпевания.

Смотрит на меня с интересом, морщится, словно немного сбит с толку, и задаёт свой вопрос:

Все силы сарацин султан направил на ворота святого Антония на восточной стороне. Им противостояло не более тысячи христианских воинов. Крестоносцы отстаивали каждый дом, и не было улицы, на которой не лилась бы потоками кровь. По трупам ходили, как по мосту. Когда наступила ночь, сражение не утихало. Пожар пожирал город, квартал за кварталом, и никто уже не тушил его. Люди бежали, не зная куда. Спрятавшиеся в монастыре святой Бернардины христиане задыхались от жара подступающего пламени и молились непрестанно, сгрудившись у алтаря. Женщины терзали себе лица, чтобы избежать надругательства победителей. Монахини во главе с аббатиссой, как могли, старались облегчить их страдания и укрепить в мужестве, но усилия их становились все более бесплодными.

– Как ты догадалась о пятой книге?

– Я знала, что это ещё не всё, – отвечаю, не задумываясь.

Патриарх непрестанно возносил мольбы к небесам. По приказу Гильома де Арса, двое рыцарей насильно подхватили его под руки и потащили в гавань, чтобы погрузить на корабль. Но патриарх хотел умереть со своим народом и, несмотря на возраст, бросился с корабля в море, чтобы вплавь вернуться в Птолемаиду. Глубокой ночью в зареве пожарищ обороняющиеся рыцари — тамплиеры и иоанниты — вплотную подступили к монастырю святой Бернардины. К аббатиссе Алинор прибежал сержант от Маршала с приказом перевести всех людей по подземному ходу в башню ордена, которая стояла посреди моря, как замок, и у подножия ее бились крутые волны. Венецианцы прорвали-таки блокаду мусульман и, пожертвовав несколькими кораблями, которые затонули, вырвались из гавани, увозя большинство мирных жителей к Кипру. Когда корабли подняли паруса, рыцари тамплиеры и иоанниты издали громкий прощальный крик. Рыдания донеслись им в ответ с корабельных палуб, женщины стенали и рвали на себе волосы. Но все же их ждало спасение. Суда тронулись Кипру.

– О чём ты?

А в башне тамплиеров еще оставалось десять тысяч жителей Акры, которым не хватило места на кораблях. Султан Бибарс велел передать Маршалу Храма, что те из жителей, кто пожелает сдаться и известит его об этом, будут безопасно переправлены, куда захотят. Сделав такой шаг, султан направил к тамплиерам своего эмира с четырьмя тысячами всадников передать его условия. Увидев христианских женщин, сарацины бросились на них, чтобы обесчестить, но по приказу Маршала рыцари Храма перебили их всех, никого не оставив в живых, в том числе и эмира — последний рыцарский жест Аквитана в защиту прекрасных дам Птолемаиды. После такого уже нельзя было рассчитывать на снисхождение.

– О Телефонистах… Об обоих.

Султан был взбешен, но не подал вида. Он снова послал к тамплиерам парламентера и передал им, что понимает: его люди погибли потому, что проявили безрассудство и прибегли к насилию. Но сам султан не желает никому зла, и все христиане могут выйти, доверившись ему.

Мне удалось его удивить. Улыбается… недоверчиво или как-то странно? Снова эта мимолётная рассеянность?

Гильом не поверил Бибарсу. Но Сенешаль Храма Пьер де Савре настаивал на том, что это, может быть, последний шанс спасти оставшихся людей. Сами тамплиеры не рассчитывали на помилование и не собирались сдаваться живыми. Пьер де Савре вызвался лично сопроводить к султану первую группу людей. Добровольцы, пожелавшие выйти из башни, отправились к мусульманам под охраной сенешаля и нескольких рыцарей. Увы, развязки пришлось ждать недолго. Султан не знал, сколько тамплиеров и жителей скрывалось в башне. А мужественный Пьер де Савре представился сарацинам Маршалом. Бибарс решил, что перед ним все тамплиеры и жители, оставшиеся в живых. Он приказал схватить их и тут же отрубить всем головы. Сенешаль Храма, не дрогнув, принял смерть.

– Забавно… – теперь пристально смотрит мне прямо в глаза. – Если мы думаем об одном и том же, конечно. Кофе уже пьёшь?

– Что?

Узнав о казни Сенешаля, все, кто остался в башне, изготовились к защите. Ассасинский шахид, посланец Старца Горы, некогда помогавшего тамплиерам в строительстве их укреплений в Птолемаиде, открыл Бибарсу тайну подводного хода из замка тамплиеров в морской форт. Перебравшись на лодках к башне, сарацины взобрались на остров, а другая часть их тем временем пробиралась по открытому ходу с тыла. Все оставшиеся в живых рыцари-тамплиеры и иоанниты во главе с Маршалом Аквитаном встали на защиту башни.

– Ну не здесь же нам разговаривать? Внизу кафетерий неплохой.

Находясь на верхней галерее крепости, Алинор видела, как набросились на Гильома и его воинов десятки и сотни сарацин. Какое-то время ничего невозможно было различить от мелькания их цветных шелковых халатов и высоких головных уборов. Боевые клики магометан заглушали призыв христианских воинов «Монжуа!». Пал с разбитой о камни головой патриарх Иерусалимский. Сарацины ворвались внутрь крепости и их набилось столько внутрь башни, что башня начала качаться.

– Латте, – киваю. – Папа одно время вас подозревал.

Гроза не утихала над Птолемаидой. В разрыве оранжевых молний Алинор увидела, как воздели на трех мечах окровавленное тело Гильома, и сердце ее на мгновение остановилось. Все. Его больше нет. Теперь ее черед.

– В курсе, – усмехается, кивает в ответ.

Все больше мусульманских воинов устремлялось к вершине башни.

– Я так не считаю, – быстро вставляю я.

— Бегите, бегите, девочки мои, спасибо вам за все! Да хранит вас Господь! — прощалась Алинор с рыдающими Атенаис и Лолит. Умевшие прекрасно плавать воспитанницы аббатиссы бесстрашно прыгнули в море с самой высоты башни. Будь что будет — все равно умирать.

– Вот как? Похоже, тебе известно больше нас всех. – Смеётся. Нормальная улыбка. Нет никакой отсутствующей части. Это я с перепугу накрутила. – Идём, угощу тебя латте.

Пожар разгорался все сильнее. Снизу неслись душераздирающие крики нечастных женщин и терзаемых мусульманами детей. Но вот первые сарацинские воины появились на верхней галерее башни. Увидев женщину в тамплиерском плаще, одиноко стоящую у каменного поребрика, они на мгновение замедлили свои шаги. И тут возглавлявший их эмир, молодой сарацин в зеленой чалме с золотым полумесяцем и круглой серьгой в ухе, вспомнив о наставлениях султана, догадался, кто она. Приказав своим воинам бережно обращаться с латинянкой, чтобы и волос не упал с ее головы, эмир направился к Алинор. Его солдаты следовали за ним. Всем своим видом, изображая любезность, мусульманин хотел дать понял Алинор, что ей нечего бояться.

Охренеть! У меня свидание с моим любимым писателем! Который, по папиному мнению, мог бы быть маньяком. Да и по логике его книг так выходит… Пытаюсь понять, что сейчас чувствую. Помимо ликования: иду рядом с ним, на нас все таращатся, и меня распирает от гордости. Прямо дура из первых рядов. Ну нет – фиг! Я здесь для другого. Что-то внутри меня вновь начинает накручивать – подростки такие неровные, нестабильные… А вдруг он и вправду маньяк?! Усмехаюсь, сейчас вот ржать начну. Это нервное.

А он говорит:

Алинор безмолвно и неподвижно ждала их. Выждав, когда они приблизились достаточно, она выхватила из-под плаща оставленную ей Таной мину с греческим огнем и подпалив фитиль, бросила ее в эмира. Раздались дикие вопли ужаса и проклятия. Но уже забыв о сарацинах, Алинор хладнокровно достала из ножен меч и осенив себя крестом, пронзила им свою грудь. Черное небо в сполохах молний быстро закружилось над ее головой. В последний миг встало перед ее очами почти забытое лицо ее отца Рауля. Он казалось протягивал к ней руки, стараясь поддержать. Мелькнули перед мысленным взором отцовский замок, и детский рисунок, изображающий рыцарей-тамплиеров под Дамиеттой, и поэтический турнир в Шампани… Встреча с Гильомом и прощание с ним… Белоснежный ангел-Рауль все тянул и тянул к дочурке свои прозрачные руки-крылья, а она надала на площадь под стены башни в самую гущу сарацин, и белый тамплиерский плащ развевался за ее спиной как парус. Все померкло. Она рухнула прямо рядом с телом убитого Гильома. И в тот же миг молния ударила в то место, где только что опустилось ее тело.

– Правда, забавно.

Страшный небесный огонь опалил собравшихся вокруг сарацин. В страхе они бросились прятаться в башню. Башня тамплиеров не выдержала их напора. Она обрушилась в море, погребая под своими обломками тысячи тел неверных. Так в Светлое Христово Воскресение была взята сарацинами Акра и ее последний оплот, башня тамплиеров.

– Что?

– С пятой книгой, – объясняет. – Видишь ли, дело в том, что даже я о ней не знал.

Когда рассвело и наступил новый день, две плачущие женщины в темных одеждах склонились над обгоревшими телами Маршала и его аббатиссы. Каждая из них положила на обугленные плиты рядом с ними пасхальную пальмовую ветвь и прочитала молитву. Обе они до скончания жизни будут помнить этот страшный день, последний день Птолемаиды и носить траур по Акре, Маршалу и своей черноокой аббатиссе.

Глава третья



Не раз, моя графиня дорогая,
Я в знак того, что боя не приму,
Вам сердце предлагал, но вы к нему
Не снизошли, гордыне потакая.
О нем мечтает, может быть, другая,
Однако, тщетно, не бывать тому.
Я — не хозяин сердцу своему.
Коль скоро, Апполон, прекрасный пыл,
Досель в тебе не знает оскуденья,
Ты золотые кудри от забвенья
Моей графине ныне сохранил.



7. Уязвимость жёстких конструкций

Сухов пристально разглядывал пробковую панель в собственном кабинете, в центре которой была пришпилена открытка с репродукцией Мунка. Вчера здесь добавилось ещё две картинки: фотография этой безумной инсталляции с резиновой женщиной и копия оставленной ему записки про две свечи. Сама записка ушла к экспертам в качестве вещдока, как и всё остальное, и следственная машинка закрутилась: отпечатки, следы ДНК, допрос этого бухарика, хозяина квартиры, пробивка по базам всех его возможных контактов… Сухов знал, что, скорее всего, там ничего не будет. Рутинный набор действий, который всегда даёт результат, в этот раз не сработает. Потому что это…

Глава 8. Прощание с Джованной

– Игра в имитацию, – чуть хрипло прошептал Сухов, слушая вполуха отчёты о проделанной работе. Всем собравшимся в его кабинете казалось, что он мысленно отсутствует.

Долго молчал иеромонах Геласий, выслушав рассказ Никиты о камнях Балкиды и о требовании Командора Храма возвратить их ордену. Он сидел в своей келье, за почерневшим от осевшей гари дощатым столом, и неотрывно глядел на потухшую свечу, в огне которой впервые явилось ему перед самой осадой монастыря золотистое видение дамы. Теперь он точно знал, кем она была. Более того, он знал, кто скрывался до сих пор под именем княгини Вассианы, и зачем коварная итальянка пробралась ласковыми речами своими в сердце Алексея Петровича и приехала с ним на Белое озеро. Многое теперь стало понятно ему. Но коварство Вассианы особенно больно ранило сердце. Ведь отец Геласий венчал ее с князем Алексеем, и думалось ему тогда, что открывает он своему брату светлый путь неизбывного счастья. А оказалось, пускал он в свой дом врага. Хитрого, изощренного, жестокого, который превратил в прах и пепел поля и леса вокруг монастыря, отравил воду в озере, сжег заживо многих жителей в их деревнях, осквернил святые храмы обители. И все ради того, чтобы забрать из ризницы треклятые юсуфовы каменья.

Имитация – это главное. Он знает, как мы работаем, и ему нужно, чтобы мы занимались этой, на его взгляд, белибердой, он уводит всё в сторону и потешается сейчас над нами. Не совсем, конечно… Не найдут никаких следов, всё останется стерильным, здесь главное – информация, это он и пытается сообщить. Его игра в этом. Но чего он хочет? Чего он хочет на самом деле? Опять не совсем так: что нужно его больному уму?! О чём, может, даже не догадывается рациональная, логичная и очень дееспособная часть его рассудка? Если и будет прокол, то он здесь. В этом диссонансе. В коротких тёмных трещинках, разломах, между его мотивами, рациональной частью его желаний, ведущей безупречную игру, и той, другой. Иррациональной. Но если у нас и есть зацепочки, то они здесь. Именно она одна, иррациональная часть, и может наследить. Вот о чём твердила Ванга: общие лекала здесь не годятся. Тропарёвский в них вписывался по всем эпизодам, но осталось что-то, лежащее за рамками…

Облокотившись на стол, отец Геласий опустил голову на потрескавшиеся сухие ладони и на несколько мгновений закрыл глаза.

Ещё вчера вечером, когда Ксюха уснула, Сухов сел на кухне и напился в одиночестве. Он смотрел на ночь за окном и думал о Ванге. Она вот могла мыслить как преступник. Даже больше: могла погружаться в эти крохотные разломы, трещинки, где в липкой темноте плескались чудовища чужих болезней. Так это было в книгах у этого долбаного Форели? Наливая себе очередную рюмку, Сухов усмехнулся: его слова.

Нелегкое решение предстояло ему принять. Но и другого он не видел.

– Писака, – процедил он после того, как залпом опрокинул рюмку. Вот бы Ксюха оказалась удивлена, узнав, что он не просто прочитал – проштудировал все его книги. Именно потому, что подозревал. Хотя с Тропарёвским делом книжки и помогли, но Сухов искал в них этот тёмный разлом, надеясь, что в тексте он – писака (как раз потому что и вправду был неплохим писателем) – и выдаст себя. Хотя Ванга сразу заявила, что это не Форель. И взбесила всех.

Присев на лавке у окна с распахнутыми ставнями — все равно тлен и золистая пыль настолько заполонили все вокруг, что не было смысла скрываться от них — князь Никита ждал его ответа. Наконец, отец Геласий поднял свое потемневшее от гари лицо, на котором двумя ясными звездами горели светлые глаза, полные глубокой, сокрытой печали.

– Ты ошибаешься, Сухов, – сказала она, бесцеремонно забирая книгу у него из-под носа. – Не то ты там ищешь.

— Невеселую историю поведал ты мне, Никита Романович, — промолвил он, — не ждал я такого поворота в судьбе рода нашего, да делать нечего, Никитушка. На все Господня воля — принимай как есть. Как Алексею Петровичу болезному признаемся во всем — не знаю пока. Но надо нам с тобой крепко сговориться, чтоб не дошла до него как можно дольше горькая весть о змеиной подлости супружницы его. Думается мне, что раз говоришь ты, не видел княгиню и приспешника ее никто, кроме тебя, так и надо порадеть о том, чтоб никто и впредь не увидел, особенно в усадьбе Белозерской. Скажем Алексею Петровичу, что скончалась скоропостижно от горя и печали за здоровьице его верная душенька Вассиана. Нелегко мне против веры своей пойти, но так и быть, как князь рода Белозерского, возьму на я себя смертный грех обмана ближнего своего и почитаемого государя Алексея Петровича — отпою княгиню, то есть гроб пустой, да и похороним ее с Богом. Лучше уж пусть от печали светлой помается и запомнит ее живой и любящей государь наш Алексей Петрович, чем всю жизнь предательство подлое будет сердце ему глодать. Ну, а ты уж, Никита Романович, помалкивай обо всем. В могилу с собой тайну унеси. Уразумел ты мысль мою, чай?

– Книжку-то верни, – попросил Сухов.

– Это не он, там что-то другое. Форель мог бы им быть, но ему повезло – он стал писателем.

— Уразумел, батюшка, — тяжело вздохнул Никита, — я тоже думал об этом. Не повернулся бы язык у меня сказать брату, как обманула она доверие и любовь его. Пусть уж в моем сердце горечь останется. Поверь, батюшка, и моя печаль глубока.

– О чём ты? – бросил Сухов и мысленно добавил: «О чём ты, мать твою?! И хватит умничать».

— Верю, Никита. А теперь о ларце Юсуф-мурзы слово молвлю. Хоть и не был Юсуф наш христианином, но муж добрый был и воин знатный — пусть земля ему будет пухом, — Геласий перекрестился на иконы, — не знал он, какое «сокровище» сатанинское попало в руки его. Известна мне легенда о камнях Балкиды. Бывал я в юности своей в святой Иерусалимской земле и слыхивал там не раз рассказы о чудесах мечети Аль-Акса, возведенной на месте Древних Аркад и Соломона Храма, и о якобы скрытых под ней сокровищах. Скажу без утайки, не хотелось бы мне отдавать краснокрестным супостатам подарок государев, да и не отдал бы я его никогда, если б речь о каком другом достоянии шла. А от диаволовой находки Юсуфа на московском шляхе, услыхав теперь истинную историю ее, почитаю первым делом для земли нашей и для церкви православной поскорее избавиться, чтоб многих бед избежать и умы народные не мутить зря.

– Говорю же, там что-то другое. Совсем. И уж точно у Телефониста нет подсознательного желания быть остановленным, пойманным. Это ты всё оставь для хрестоматий. Он активен, контактирует, пусть и в одностороннем порядке, и всегда пользуется мобильниками своих жертв. Но… мы ему нужны не для того, чтобы его раскрыть. Всё другое! А вот что? Ведь мы нужны… Возможно, вопрос «для чего» – один из главных, а? – она насмешливо посмотрела на Сухова и подмигнула ему, затем указала на книгу Форели:

— От чего же так опасны они, каменья эти? — недоуменно просил его Никита.

– Но там ты ничего не найдёшь. Или мы имеем дело с таким чудовищем, что даже я ничего не понимаю.

Даже… вот эти её вечные «даже» всех и достали. В том числе и Сухова.

Сейчас, закинувшись парой таблеток аспирина и разглядывая пробковую панель в собственном кабинете, Сухов думал, что Ванга имеет право на все эти «даже». Вздорная глупая Ванга, только лучше её нет. И она необходима ему. Как это всё связать, чтобы она не взорвала снова его слаженный коллектив? Похмелье делает нас уязвимыми, голова гудела, раскрывая в рассудке Сухова свои потайные трещинки. И сейчас он впервые подумал, что… его раздраженность Вангой могла носить и личный характер? Сухов сразу же забаррикадировался от опасной мысли. Так или иначе, вздорная и невыносимая, с мозгами то ли маньяка, то ли преступника («пограничная», как выразился о подобных людях пресловутый Форель), Ванга была ему необходима.

— Ну, что натворить они могут с людьми, да и со всей землей христовой, сам ты видишь вокруг, — ответствовал ему Геласий. — Но то лишь плоды, а о кореньях я тебе объясню, княже. В глубокие недра земного дна уходят коренья те, Никитушка. Может, и слыхал ты когда, что обвинил французский государь Филипп, прозвищем Красивый, крестоносных рыцарей своих в отступничестве от христианства, и имел он основания для того. И жег он их на кострах как отступников из страха за будущее веры своей. Оттого испугался он так, что извлекли рыцари те, сами того не ведая, от большой учености своей и любопытства горделивого на свет силы, отцом и богом которых явился сам диавол. Открылись им бездонные глубины под Соломоновым Храмом и узнали они, что Великий Каменщик, строивший некогда для Соломона величайшее сооружение Востока, был прямым потомком Люцифера-Денницы, соблазнившего некогда прародительницу нашу Еву и ставшего отцом Каину. Тогда как, по вере их, Адам явился отцом только Авелю. И душа Каина бесконечно возвышалась над душой Авеля. По началу своему очень любил Каин брата своего. Но сердце Господа, опекавшего Авеля, воспылало ревностью к Люциферу, прости меня Создатель, что повторяю я кощунственные слова, — Геласий еще раз перекрестился на иконы, — но должен знать ты, княже мой, истину. И изгнал Господь Адама и Еву из рая из-за Каина. Из-за рождения его. Возненавидели тогда родители за то сына своего. И стали отдавать предпочтение Авелю. И исполнилось Авелево сердце гордости от несправедливого предпочтения, и заплатил он Каину презрением за любовь его. Несправедливость и жестокость та подвигли Каина убить брата своего. Вот такая история. Старую дохристову легенду эту извлекли краснокрестные рыцари из недр Соломонова Храма вместе с сокровищами, открывшимися им. И толковали они ее в соответствии с непомерной гордыней своей, нашедшей отражение даже в христианских проповедях их. Считали они, что созданный из глины Адам сотворен был с душой раба, такова же была и душа Авеля. А душа Каина, как искра Денницы, была свободна. И Бог убоялся свободной души Каина, и вменил Он Каину в преступление смерть Авеля, и посчитал недостойным прощения. Надо отдать должное, не все Великие Магистры ордена воспринимали толкования те как истину, но были и такие, кто проповедовал с церковных кафедр свободолюбие Каина и его превосходство над Авелем, и призывали адские силы, которые тогда особо рьяно способствовали им в их устремлениях. Уверовав в превосходство Каина, сами властители Тампля вознеслись над миром так, что больно и тяжко было им падать с той высоты. И от падения их сотряслась вся земля. Так подумай сам, Никита Романович, нужно ли нам такое сокровище, да еще в ризнице монастыря святого? Нужна ли нам в земле русской крупица сомнения в Господе нашем? Стоит ли сеять зерно это, и какие плоды оно принесет нам? Нет, как слуга Господа нашего считаю прямейшим долгом своим от сокровищ тех избавиться и смуты грядущей в умах и душах верующих русичей наших не допустить. Пусть они в латинских странах своих с ересью этой маются, коли сами выпустили древний дух на волю. А на Руси спокойствия и благоденствия желаю я, да Божией защиты и благодати. Так что отдай, Никитушка, краснокрестным латинам сатанинское достояние их. Стольких людей наших они с пути сбили, стольких обездолили, стольких замучили и пожгли ради богатства своего! Бог им судья. Ибо как бы не прятались они за Люциферову силу, а Господь для всех один, и настанет им судный день, не бывать по-иному. Только вот главная беда в том, что скверные стихии разбудили они, чтобы одолеть нас. И сколько бы войско ни собрали мы, уверен я, теперь не одолеть нам воинов Балкиды. Только на Божью защиту можем мы уповать. Но не дождемся ее, пока камни сатанинские здесь находятся. Не услышит нас Господь. Заглушают они темной силой своей призывы наши. А оставим здесь — вся земля наша станет обожженной и мерзлой, как несчастная обитель Кириллова сейчас. И пойдет брат на брата, сын на отца. И польется кровь потоками неисчислимыми. И забудут русичи об истоках своих и о предках, в земле лежащих. Всю землю свою диаволу в полон отдадут — и не будет креста над ними. Отдай, Никитушка. Вот слово мое последнее. Только об одном задумался я, князь, и хотел спросить тебя, — Геласий взглянул Никите прямо в глаза, — как считаешь ты, может, ведомо тебе, по своей ли воле принесла бывшая княгиня наша разрушение в дом, где любили и холили ее непрестанно?

– Мне нужна моя следственная группа, – заявил он сегодня после утреннего доклада шефу. – Оба моих криминалиста, эксперты, мой патологоанатом, эта… Людмила не годится…

– Так-так-так… Не годится ему, – недовольно буркнул Егорыч.

— Нет, — решительно тряхнул головой Никита. — Верю я, невольница она, похуже раба последнего.

— А как думаешь ты, — продолжал спрашивать его Геласий, — захочет ли она грех свой нынешний замолить, совершив дело благое для церкви нашей?

— Какое дело? Не понимаю я, батюшка, — пожал плечами Ухтомский князь.

– И мне нужна Ванга, – выпалил Сухов. И испуганно замолчал.

Егорыч закашлял. И повисла тишина. «Сейчас начнётся», – подумал Сухов.

— А я объясню тебе, — отвечал иеромонах. — Если помнишь, говорил я тебе, что совершил я в юности своей паломничество в святой град Иерусалим ко Гробу Господню. И по долгому пути своему проходил я в другой святой и стольный град Константинополь, что Стамбулом ныне кличется. Жалким зрелищем разрушенных православных храмов своих поразил меня священный город византийский. Подумал я сперва, что османы сотворили с ним беду. Но от потомка одного из греческих вождей узнал я, что постигло Константинополь разрушение гораздо раньше того. Из-за распрей за наследный престол между потомками византийских императоров, призвал на защиту власти своей один из них, престарелый Исаак Ангел, латинских рыцарей-крестоносцев в 1204-м году, чтобы помогли ему избавиться от брата-узурпатора, захватившего трон. Крестоносцы откликнулись на его призыв. Их корабли подступили к Константинополю, и узурпатор, устрашенный, бежал. Греческий патриарх объявил всем, что признает власть римского папы Иннокентия Третьего. Однако народ греческий не смирился с его решением и восстал. От беспорядков, творимых повсюду, разразился страшный пожар, поразивший город от Золотых ворот до самого побережья залива. И бессильной оказалась власть престарелого Исаака, Молодой вельможа из династии Дуков по прозвищу Мурзуфл, все время повторяя слова «отчество» и «религия», возглавил народное движение. Имея огромное влияние среди простого люда, готового крушить все на своем пути, он убедил сына Исаака, принца Алексея Ангела, прервать отношения с крестоносцами и выступить против них. Запустили греки в гавань, где стоял флот крестоносцев множество маленьких судов с легко воспламеняющимися веществами, дабы спалить его. Но путь им преградили венецианцы, осведомленные об интриге византийского двора. Открылась задумка Мурзуфла. И началась война, погубившая великую империю. Крестоносцы осадили Константинополь. Принц Алексей погиб, удушенный предателем-Мурзуфлом в темнице. Его отец, Исаак Ангел, — безумен. Среди смуты самозванец-Дука провозглашает себя императором. Он пытается укрепить город, но все усилия уже тщетны. Везде царит хаос. Корабли крестоносцев, выстроившись в одну линию, покрыли море на расстоянии трех полетов стрел. Вскоре они приблизились к Константинополю вплотную. Связав суда между собой и выстроив из них плавучую крепость, рыцари опускали на берег мостки, и неукротимые воины под предводительством своих вождей, которые шли на приступ рядом с солдатами, спускались с кораблей и наступали на город. В авангарде крестоносцев вились белые хоругви тамплиеров с красными крестами на них. Давненько подкрадывались они к богатой византийской столице. И вот пришло их время. Страшным был судный день Константинополя. Множество православных реликвий погибло в пламени огромного пожара, который почти уничтожил столицу василевсов. Многие ценности храмов были уничтожены или бесследно исчезли. Так пропала одна из главных святынь нашей церкви — большой хрустальный крест Софийского собора со вставленными в него частицами Истинного Креста, на котором был распят Спаситель наш Иисус Христос. Многие православные паломники истоптали в кровь ноги свои в поисках того Креста в Греции и в Святой Земле Иерусалимской. Я тоже приложил немало стараний, чтобы отыскать какие-либо упоминания о нем во время путешествия своего. Но все было напрасно. Единственное, что наверняка поведал мне тот грек в Стамбуле, отец которого, к несчастью своему, был свидетелем похищения креста из храма, так это то, что унесли его, разрушив до основания алтарь и осквернив его, рыцари с красными крестами на плащах, то есть тамплиеры. До сего дня, Никита, не было у нас никаких средств добраться до святыни нашей. И верю я, что по доброй воле, обратись мы к ним, рыцари Соломонова Храма не отдадут нам константинопольскую добычу свою, ибо очень ценен для них Истинный Крест Христов. Свой-то Крест Животворящий, который тоже был украшен осколками Истинного Креста, один из Магистров их, принявший ислам, безвозвратно пожертвовал сарацинам. Вот и думаю я, Никита Романович, если еще жива частица светлая Господова в душе княгини нашей бывшей Вассианы, или как теперь кличут ее, если терзает ее совесть за совершенное на невинной земле белозерской, если есть в ней капля человеческая, сострадательная, так, может быть, захочет она искупить великий грех свой и поможет нам вернуть святыню нашу? А мы уж отмолим ее грехи, Господь-то милостив — простит. А? Как думаешь ты, Никита?

– Ты в себе? – шеф снял очки, протёр их, водрузил на место. Посмотрел на бумаги в папке, уныло отвёл от папки взгляд. – Дело закрыто! Ты… под нож меня решил подставить?

— Не знаю, — с сомнением покачал головой Никита. — Не знаю, что ответит мне княгиня Вассиана, герцогиня де Борджиа, отец мой. В ее ли власти не только прикоснуться к Кресту тому, но даже и узнать о нем — не ведомо мне. Но волю твою передам ей и ответ спрошу, обещаю.

Сухов стоял перед ним, вытянувшись по струночке. Вполне возможно, с видом побитой собаки.

Князь Ухтомский встал. Отец Геласий обнял его и перекрестил:

– Ты хоть понимаешь? – Егорыч оборвал сам себя. Его глаза под очками завращались, словно собрались выпрыгнуть из орбит.

— С Богом, Никитушка. Не ради спасения своего, ради земли русской кладем мы усилия свои. Пусть убираются они с добром своим от нас подальше, а мы заживем, как раньше жили.

Сухов угрюмо кивнул. Шеф снова взял папку, начал перелистывать бумаги и снова уронил её на стол.

— Спасибо, отец, — Никита низко поклонился священнику и вышел из кельи.

– А если это не связано?

На челе его пролегла глубокая, печальная борозда.

– Ещё один подражатель?! Н-е-ет…

* * *

– Ты хоть понимаешь, какое у нас место в мыле будет?

Тем временем в ризнице Белозерского монастыря герцогиня де Борджиа напряженно мерила шагами небольшое пространство комнаты, ожидая возвращения Никиты.

– Это он, товарищ полковник.

Капитан де Армес напомнил ей:

– Ты мне… – шеф поднял кулак и угрожающе потряс указательным пальцем. – Когда дело закрывал…

— Ваше сиятельство, вам необходимо устранить опасность со стороны Ридфора, который еще может доставить немало бед вам и принести горе обители Кирилловой. Перед вами — Ларец Луны, моя госпожа, и у вас теперь снова есть гелиотроп. Это означает, что вы можете соединиться с Маршалом и рассказать ему о предательстве Ридфора.

– Готов взять всю ответственность на себя, – мрачно объявил Сухов.

— Гелиотроп? — встрепенулась погруженная в свои мысли герцогиня. — Ты снял его с принца Никиты? Зачем?

– Да молчи ты, герой хренов! – казалось, Егорыч чуть не задохнулся от возмущения. – Конечно, возьмёшь… А хозяйственное мыльце я тебе сам куплю.

— Затем, что камень Командора должен всегда быть с ним, госпожа, — ответил ей испанец.

Шеф отвернулся и молча уставился в окно. Пауза угрожающе растянулась. Облажался следак Сухов, все они облажались. По полной. Неподходящее время для таких проколов. Всегда, а сейчас особенно. Неподходящее политически. Все как на иголках – на носу формирование нового правительства. Перетряска на всех уровнях. Много чего поговаривали. Мудрый Егорыч играл в молчанку. Хороший мужик. Хотя с виду простак и душа на распашку. Вполне возможно, шефа ждёт резкий карьерный взлёт. Сухов пытался сейчас об этом не думать. То, что цейтнот жесточайший, очевидно всем. Наконец Егорыч решил перестать интересоваться происходящим за окном. Покачал головой, посмотрел в упор на Сухова.

— Тебе не надо было этого делать, — возразила Джованна, — но ты прав. Мне необходимо поговорить с Маршалом. Другого оружия, чтобы обезвредить Ридфора, у меня нет. Неизвестно, сколько еще шахидов он приберег в запасе. Отойдите подальше, — приказала она Вите и появившемуся вскоре после ухода Никиты Рыбкину, — и чтоб ни звука. Поняли меня?

– Двадцать первым пальцем думал, да? – осуждающе бросил он.

— Ага, — Витя кивнул. За себя-то он был уверен, а вот Леха… Придется попридержать товарища. И он крепко взял бывшего сержанта за руку.

– Понимаю…

– Чего ты понимаешь?

— Вы чего, товарищ майор? — недовольно затрепетал тот.

– Дело не шуточное.

— Сам увидишь, не дергайся, — огрызнулся Витя.

– Какие уж тут шутки, когда хрен в желудке? – Егорыч фыркнул. Снова посмотрел на папку с бумагами, тоскливо вздохнул и отвалился на спинку кресла. – Рассказывай!

Герцогиня де Борджиа подошла к ларцу, открыла его витиеватую золоченую крышку. На оборотной стороне крышке сияло круглое голубое зеркало, которое, как обратил внимание Витя, ничего не отображало. А в самом центре его, как бы на глубине, клубилась какая-то серебристо-лазоревая туманность.

И Сухов понял, что самого страшного не случилось. Будет ему его следственная группа. Дальше дело за техническими вопросами. Пару раз шеф перебивал его своими привычными репликами, матерными, солёными и беззлобными, скорее, ворчанием, но всё прошло гладко.

Джованна осторожно взяла из ларца несколько больших драгоценных камней, величиной если не с кулак, то с половину его наверняка: два пурпурных рубина, два темно-голубых сапфира, два ярко-зеленых изумруда и два серебристо-фиолетовых аметиста. Затем она выложила их вокруг зеркала: рубины — наверх, аметисты — вниз, изумруды и сапфиры — по бокам. Совершив это действо, герцогиня отошла на несколько шагов назад. Она достала из-под плаща висевший у нее на шее медальон Командора, положила его себе на ладонь и прошептала какие-то слова.

– А Вангу можно было бы прикомандировать на правах консультанта, – заключил Сухов.

Темно-зеленая яшма с красными крапинами внутри вдруг вспыхнула ослепительным голубым светом. Покружив под сводами ризницы, лучи, расходящиеся от гелиотропа, сфокусировались на зеркале, и от их света тут же вспыхнули все остальные каменья. Целый сноп голубого сияния брызнул фонтаном под потолок комнаты. Затем он обратился в золотисто-розовый, потом в темно-синий и бордовый, и наконец, стал ровно-желтым.

– Не-е, вот это уж, мил человек, ты сам разбирайся.

Придерживая Лехину руку, Витя почувствовал, как тот резко дернулся. Он скосил глаза на товарища — Рыбкин стоял абсолютно не помня себя в изумлении от увиденного, с по-детски широко раскрытым ртом.

– Ну, формальные основания…

– Это не твой вопрос! Это я решу. А вот с придурошной этой…

А в диковинном зеркальном телевизоре уже появилось изображение: возник широкий сводчатый зал, полностью отделанный по стенам, полу и потолку тускло поблескивающим черным камнем с красноватыми прожилками. Посреди зала возвышалось могучее кресло с высокой узорной спинкой, выбитое из единого куска светло-зеленого нефрита. Оно стояло на возвышении, как трон, и к нему вели три нефритовые ступени. Мраморные плиты под ним были выстланы зелеными гобеленами со множеством вышитых фигур, изображающих охоту, и золоченой кожей с черными бархатными тюльпанами на ней. За сводчатыми окнами зала, в которых не было ни стекол, ни ставень, виднелась бескрайняя лазурная гладь моря. На нефритовом троне восседал рыцарь, голову которого украшала красная кардинальская шляпа, а плечи окутывала белоснежная мантия, на которой виднелся алый крест. У ног рыцаря, возлежа на зеленых гобеленах, дремала черная пантера.

– Она оказалась права, товарищ полковник. А её никто не слушал. Я её не слушал.

Увидев рыцаря, Гарсиа поспешно отошел от Джованны и встал рядом с Витей, склонившись в поклоне. Сама герцогиня пала на одно колено и тоже низко склонила голову. Растерявшись, Витя не знал, что делать ему, и тоже на всякий случай кивнул головой: здрасьте, мол. Но рыцарь, слава Богу, не видел их с Лехой.

— Я слушаю вас, мой Командор, — раздался под сводами ризницы властный голос средневекового воина.

Витя оторопел: «Он еще и говорит! Мама миа!»

— Мой Маршал, — не поднимая головы, промолвила Джованна, — я нахожусь сейчас в ризнице аббатства Белоозеро, и передо мной стоит Ларец Луны. Сегодня я заберу его отсюда. Я выполнила Laissage, мой Маршал. Но я хочу предупредить вас, мой Маршал, что Командор Пустыни, посланный вами оказать мне поддержку, неверен вам. Мне стало известно, что он готовится отдать Ларец царю шахидов-ассасинов. Я не позволю ему этого, мой Маршал. Но вы должны знать о его предательстве.

Загорелое до черноты лицо рыцаря помрачнело. Стиснув рукой в кольчужной перчатке золоченую рукоятку меча, он грозно произнес:

— Не беспокойтесь, сестра Джованна, де Ридфор ответит за свое предательство. Я полагаю, я скоро увижу вас в Лазурном замке…

– С бабой чем меряться решил, а? – и он, покачав седой головой, опять отвернулся к окну. Сухов чуть подался вперёд: к побитой собаке добавилась заискивающая собака. Обычно это срабатывало.

— Сир, — Джованна подняла голову и впервые позволила себе взглянуть на Маршала, — я хотела просить вашего разрешения остаться на Белом Озере. Ларец привезет вам царевна Атенаис. Ридфор похитил ее перед своим отъездом и хотел убить за ее верность вам, но мне удалось спасти вашу воспитанницу. Возможно, Ларец доставит кто-либо другой, кого вы пошлете за ним.

– Вы могли бы… своим приказом, – осторожно начал он, – чтобы не от меня исходило…

— Я уже послал вас, Командор, — ответил Маршал, и в голосе его прозвучало плохо скрытое недовольство. — И мне, признаться, удивительно слышать от вас подобные речи. Позвольте же спросить вас, Командор, от чего возникло у вас желание остаться?

– Нет! – отрезал шеф. – Думаешь, не вижу, чего юлишь?! Жар чужими руками выгребать… На меня не рассчитывай. Если такая ценность, сам найди к ней подход.

Сухов тяжело вздохнул.

Джованна промолчала и снова опустила глаза.

– Не просто это теперь.

— Я могу догадаться.

– А ты чего хотел – на наждак сесть, и жопы не порезать? – язвительно заметил Егорыч. – Конечно, не просто. Теперь, – он помолчал, затем хитровато улыбнулся: – Так и скажи ей: был не прав, ты права. И низко в ноженьки поклонись. И не вздумайте мне тут своё кольцо всевластия опять разводить! Так вот.

Маршал Храма Гильом де Аре встал со своего трона и, спустившись по ступеням, стал приближаться.

– Кольцо? А… Ясно, – Сухов кивнул. Он и так лояльности получил от шефа по максимуму. Наверное, требовать большего, было бы перебором.

Хищно оглядываясь по сторонам зелено-желтыми глазами и скаля белоснежные клыки, пантера, пригибаясь спиной к полу, почти ползла у его ног. Подойдя настолько близко, что в зеркале оставалось видным только его невозмутимо-горделивое лицо с яркими синими глазами, Маршал Аквитан сказал Джованне:

– Ну я пойду? – сказал он.

– Ступай, ступай, дорогой.

— Вы забываете, сестра Джованна, что мне очень легко узнать тайные побуждения вашего сердца. Я знаю, что поэтические чувства всерьез захлестнули вас. Но призываю вас, мой Командор, вспомнить о другом. Вспомнить, сколько душ человеческих погубили вы сами еще до того, как стали одной из нас. Разве вы любили короля Франции, когда добивались его взаимности? Нет, нисколько. Его руками вы хотели управлять Францией и решать судьбы других стран. Вы — верная дочь своего отца и деда. После их смерти вы высоко подняли, сестра Джованна, их знамя с круторогим быком, изображенным на нем. Вспомните, например, доверчивую графиню Диану де Пуатье, вашу наивную соперницу в борьбе за сердце короля! Невинное создание, она не ведала, с кем вступала в соперничество. В одну ночь вы высосали всю ее душу и выбросили ее несчастное тело на растерзание бесов. Теперь — я понимаю, сестра Джованна, — вам самой очень хочется, чтоб вас любили. Но за тридцать с лишним лет своей жизни на земле, вспомните, разве вы желали чего-либо иного, кроме власти и золота? Вы получили то, что хотели. И если бы вы жаждали любви, наши пути бы не пересеклись. Тамплиерских Командоров не интересуют почтенные матери семейства. Нас объединила общая ненависть к французскому престолу и желание властвовать над миром. Так кто сказал вам, сестра Джованна, что грех можно отбелить?

И уже перед самой дверью Егорыч его окликнул:

— Ложь! — воскликнула Джованна и резко поднялась с колен. — Ложь, — страстно возразила она Маршалу и глаза ее сверкали дерзновенной и пугающей зеленью распущенных мусульманских знамен: — Это неправда, что де Борджиа всегда желали только крови и упивались ею! Да, мы имели дерзость желать и имели смелость вырвать то, что желали. Мы не боялись быть такими, какие есть, в отличие от многих трусов, прикрывавших свои подлые душонки притворной добродетелью. А кто сказал, мой легендарный Маршал, что помыслы ложной добродетели не черны?

– Сухов, хочешь хороший совет?

— Черны, — не поведя и бровью на ее слова, спокойно согласился с ней де Аре. — Что ж, это верно. Верно и то, что непомерная гордыня всегда была грехом де Борджиа. Ни ты, ни твой отец, ни дед не знали в ней ни меры, ни смирения. Но именно поэтому ваш предок герцог Борхо вступил в наш орден Соломонова Храма, а все его потомки были неразрывно связано с нами. Потому что устремления наши совпадали во всем. И ты близка к нам, сестра Джованна. Гордыня нас роднит. Когда-то еще король Ричард Львиное Сердце обещал отдать тамплиерам свою гордость, если тем не хватит своей. Но нам пока хватало. И мы сами могли бы поделиться ею с королями. Привези мне Ларец Балкиды, Джованна, и тогда мы продолжим в Лазурном замке наш спор.

– Хороший всегда не помешает, – улыбнулся.

— Я привезу Ларец, — потухшим голосом откликнулась герцогиня. — Я привезу вам душу графини Алинор, чего бы мне не стоило это. Но мне казалось, мой Маршал, что именно вы должны понять меня. Скажите, как полагаете вы, мессир, — с тех пор, как армии Бибарса стояли под Акрой, стало ли Мужество другим? Стала ли Гордость другой? Стала ли иной Любовь?

– Хотя она мне вот тут, – шеф провёл ребром ладони себе по горлу. – Она подранок, твоя Ванга. Образно говоря.

Она снова подняла на Аквитана свои малахитово-зеленые очи. Они были сухи. Но как тоскливы ветви иссохшей смоковницы в пустыне Галилейской, так были пронзительны ее глаза печальным беспредельным одиночеством.

– В смысле? – Сухов удивился. Хотя переход шефа к таким вот сравнениям – хороший признак: Егорыч сменил гнев на милость.

При упоминании имени Алинор ярко-синий неумолимый взгляд Маршала стал глубже и темнее, но гордый рыцарь ничем не выдал своих чувств.

– В прямом. Невзирая на твою характеристику.

— Я полагаю, сестра Джованна, что и Гордость, и Мужество, и Любовь не мельчают с годами. Как хорошее вино, они становятся только крепче и надежней. Приезжайте в замок, — заключил он, — и привезите Великому Магистру столь долгожданный Ларец Луны. А Ридфора больше не опасайтесь. С его существованием покончено, я обещаю. Все. Я жду вас, Командор.

Теперь Сухов мысленно усмехнулся: «Жесткая, закрытая и абсолютно довольна собой», – как-то отозвался он о Ванге. – «Да, и очень умная». Дело было давнее, на каком-то корпоративе, и они с Егорычем пребывали в приятном подпитии. Интересно, шеф хоть что-то забывает?

Маршал де Аре отвернулся от зеркала. Мистический желтый свет потух. Как-то неловко, словно каждое движение давалось ей с трудом, Джованна опустила крышку ларца.

– Да… вроде бы всё у неё в порядке, – Сухов пожал плечами. – Даже более чем.

Вздохнув с облегчением, Витя отпустил руку Рыбкина. И в это время бывший сержант, распираемый любопытством, скользнул к ларцу, чтобы снова открыть его и потрогать рукой зеркало.

– Ага. С виду. В этом и проблема.

Витя едва успел перехватить не в меру осмелевшего подчиненного:

– Ну и?

— Ты что, сбрендил, что ли? — накинулся он на Леху. — Я же говорил тебе, ничего руками не трогать! Мало ли что! Тебе храмовники эти, тамплиеры, быстро зубы начистят, будут как у бобра в рекламе, так что и спросить не успеешь, зачем бобру такие зубы! А потом насадят на штык, как шашлык. Не понимаешь, что ли?

– Баранки гну. Поэтически выражаясь… – Егорыч постучал себя пальцем по лбу. – Кумполок бы включил.

— На меч, — поправил его Рыбкин. — На меч насадят, товарищ майор.

– Что мне-то до её внутренних проблем? – быстро сказал Сухов.

— Смотри, какой грамотный! — съязвил Витя. — Ты куда почапал-то? Что тебе приспичило?

– Ты ваньку-то перестань валять.

— Я… Я посмотреть. А что это было? — Рыбкин заговорщицки кивнул в сторону ларца. — Местный телек?

Сухов сделал недоумённое лицо.

— Ага, телек-видик. Клуб кинопутешествий. Ты бы уж помалкивал, горе луковое, — напустился на него Витя.

– Я таких жёстких и циничных за свой век столько перевидал, – пояснил Егорыч. – А копни чуть поглубже… образно говоря.

— Товарищ майор, — прошептал вдруг прямо Вите в ухо Рыбкин, — а не опасно нам тут находиться?

– Здесь другой случай, – убеждённо заявил Сухов.

— А что ты шепчешь? — возмутился в полный голос Витя. — Конечно, опасно, всем ясно. Ты сомневался?

– Эээ, мил человек, просто копнуть поглубже придётся. И нечего тут выдумывать. Баба – она вся одинаковая. Там.

— Да я не в том смысле… — продолжал свое бывший сержант.

– Где?

Сухов чуть поморгал. Ему с трудом удалось не выглядеть несколько ошеломлённым. «Хорошо хоть сиськи руками не показал, – подумал он. – Так, округленько. Или ещё чего похлеще… Может мне ему показать, где там?» Смешок удалось подавить с трудом, нехорошо бы вышло.

– Вот ты дурак, или родом так?! – усмехнулся Егорыч и сам указал руками на округлость груди. – Ну не здесь же! Здесь-то как раз все разные.

— А в каком еще, извините, смысле? — уставился на него Растопченко. — Ты меня прямо пугаешь, Рыбкин, своей многогранностью! Прямо бриллиант мысли, да и только!

– Это верно, – согласился Сухов.

– Вопрос лишь в глубине штыка, когда копать будешь, – подытожил шеф и залихватски изобразил работу штыковой лопатой. – Образно выражаясь.

— Ну, я в том смысле, товарищ майор… — Рыбкин замялся, поковыряв пальцем в ухе. — В общем, душу-то у нас тут не отнимут, а?

– Поэтически говоря, – не удержался Сухов.

— Чего-чего? — ошарашенно переспросил Витя.

– Вот, смекать начал, – Егорыч хитровато прищурился. – И нечего меня тут подкалывать!

— А ты дорожишь своей душой, свен? — ответила вместо Растопченко герцогиня Джованна. — Не бойся, свен. Никто не отнимет у человека душу, если он сам того не захочет. — Она приблизилась к Лехе. — Никто даже не попросит его об этом. Человек сам делает выбор и в нетерпении своем призывает дьявола. И тогда ему кажется, что все его желания сбываются в миг, и он находится на пике своей судьбы. Но слепящие мечты быстро рассеиваются. Все оказывается обманом. И никто, делая свой выбор, не знает, что душу ему назад уже не вернут. Помни об этом здесь, младший свен, но лучше помни об этом там, в своем времени, когда вернешься домой.

– Никак нет, товарищ полковник.

— А я вернусь? — с сомнением спросил ее Рыбкин.

– Думаешь, я не вижу?! Ты, Сухов, пацан ещё, да и слепой, как крот, – сообщил шеф. – Смекать начал, а сам того ещё не понял.

— Теперь уже наверняка — да.

– Вероятно, – согласился Сухов.

Исполненные тоски зеленые глаза герцогини скользнули по лицу Вити, и он, сам не зная отчего, вдруг сказал, желая утешить ее:

– Эээ, слышь, – весело закончил Егорыч. – На всякую хитрую жопу есть болт с резьбой. Но я не в обиде. А вот ты покумекай, почему у мостов не бывает жёстких конструкций.

— Никита найдет вас, ваше сиятельство, где бы вы ни были. Он вас простит. Он даже дьявола пригвоздит, если нужно будет. Уничтожит, точно говорю.

– Почему? М-м-м… Рухнут?

– Именно. Так и с придурошной твоей… Я даю тебе ключик. Подумай об этом, когда пойдёшь к ней. Такое моё напутствие.

— Дьявола нельзя уничтожить, — печально улыбнулась на его слова Джованна. — Дьявол рождается вместе с нами и, так же, как и Господь, следует за нами по пятам всю жизнь. Дьявол в каждом из нас, как и Бог. И в тебе он тоже существует, свен. Бог и сатана борются между собой за каждую душу, и нельзя человеку в этой борьбе перепрыгнуть через барьер от одного к другому, а затем вернуться обратно, откуда ушел. Но все в своей жизни человек выбирает сам. И дьявола тоже. Только мечтая о преходящем и сиюминутном, не все знают, что истинная слава и истинное геройство — плоды высокого духа, а не лживых махинаций обмена и торга.

Сухов кивнул. И всё равно вся эта нехитрая житейская психология сработала бы с кем угодно. Но не с этой, как выразился сам Егорыч, «придурошной». Так что то ещё напутствие.

— Но хорошо, наверное, жить вечно, — произнес вдруг не к месту Рыбкин, мечтательно закатив глаза к потолку.

Закрывая за собой дверь, Сухов снова вспомнил, как неуклюже шеф обозначил руками округлости сисек. И чуть не рассмеялся в голос. Ему вспомнилось другое напутствие: «Идёшь к женщине? Прихвати с собой кнут».

— Наивное неведение. Я тоже так думала прежде, — вздохнула Джованна. — Но теперь знаю, что нет большей муки, чем жить вечно и провожать в безвозвратную дорогу всех, кто был дорог. Покой — это избавление, а заблудшие души не ведают покоя.

Чёрт… всё не так! Всё растянуто по полюсам. Это Телефонист так сделал или похмелье? И непонятно, плакать или смеяться. Сухов всё же прыснул, и ему это не понравилось. Встретившись взглядом с секретаршей Егорыча, тут же засмеялся громче.

— А можно спросить, ваше сиятельство, вот тамплиеры эти самые… Они разве не умерли? — робко поинтересовался Леха, и Витя снова толкнул его локтем под бок.

– Чё, Лёх, с утра хорошее настроение? – бодро поинтересовалась та.

— Я же объяснял тебе уже, — прошипел он Лехе.

– Да что ты – полные кранты! – признался он и расхохотался. И подумал, что Ванга бы его сейчас поняла.

…Ровно пятнадцать минут спустя в собственном кабинете Сухов подумал, что Егорыч, только что выставив себя простачком, мастерски его переиграл. Сто раз такое было, и сто раз они на это покупались. Всё же не зря они восхищались шефом. Так же и с мостами. Так же, наверное, и с Вангой. Так же и…

— Тамплиеры никогда не умрут, — ответила ему герцогиня, — даже в твоем времени, свен, они еще будут вполне живы и здоровы. — И, видя округлившиеся глаза бывшего сержанта, пояснила: — «Слезы пифона», волшебный напиток, который они добыли во время своих войн в Сирии и Палестине, позволяет им обманывать время и вовсе не замечать его. Но действие чудесного эликсира основано не на бессмертии тела, как действие многих магических смесей до него, о которых люди сложили немало сказок. «Слезы пифона» — не сказка, не миф о том, чего нет. «Слезы пифона» — это истинное воплощение бессмертия, данного человеку и всякой твари живой природой. Потому что бессмертие напитка, сотворенного из слезинок древней змеи, — это бессмертие духа, способного бесчисленное количество раз под воздействием собственной сильной воли уплотниться в прежнюю оболочку, а растворив ее — снова умчаться на просторы Вселенной. Такая привилегия дается только мужественным, сильным, гордым. Тем, кто не прожигает жизнь в удовольствиях и пустой болтовне, а способен словом, жаром сердца своего, и, если потребуется, мечом, не щадя себя, раздвигать духовные горизонты человечества, родня его с небесами. Потому что только на таких действует эликсир пифона, а слабакам и занудам нет от него проку.

– Буддист херов… А ведь он мне и вправду дал какой-то ключик, – пробубнил Сухов, не очень понимая, что именно он имеет в виду.

Конечно, в том смысле, что ты имеешь в виду, свен, рыцари Храма давно уже умерли. Но тамплиеры — это не только конкретные люди со своей особой судьбой. Тамплиеры — это вечный дух. Их бессмертие, дарованное каменьями Балкиды, состоит в том, что своей борьбой за Христову веру они проложили пути, которыми вечно с тех самых пор будет ходить человечество. От времен Великого Магистра де Сент-Амана и до твоих дней, свен.

А потом тренькнул звонок его мобильного. Ему пришло видео. С неизвестного номера. Сухов сглотнул.

Под стенами Акры, последнего оплота тамплиеров на Святой Земле, где пролили свою кровь лучшие воины ордена, пожертвовав собой во имя Христа, через шестьсот лет после них будет стоять со своей молодой революционной армией генерал Наполеон Бонапарт. И именно под Акрой, именуемой в его времена крепостью Сен-Жан д\'Акр, он обретет первую свою славу, которая, в отличие от предыдущих его побед, навсегда отличит его от прочих генералов Революции, Клебера и Гоша, потому что будет принадлежать вечности. И именно Акра породит в молодом корсиканце первую мысль о нераздельном владычестве франков над Европой. А разве не к тому же стремились тамплиеры? От Акры начнется величие Бонапарта. Но и падение его тоже будет иметь те же истоки. Потому что орден Храма очень ревнив. Он может возвысить, но и отступничества от своих целей никогда не простит.

«Ксюха зовёт эти ролики видосами», – отстранённо подумал он. И открыл видео. Оно было со звуком. Сухов почувствовал, как на лбу начала выступать испарина.

А через семьсот лет после тамплиеров восходящая звезда Германии генерал-фельдмаршал Роммель, тайно лелеющий честолюбивые мечты о фюрерстве, приведет к древним стенам Акры свою бронированную «конницу». И что же? Акра станет началом его возвышения и его падения тоже.

8. Ванга

Как говорят, неведомы человеку пути Господа, как и неведомы ему пути сатаны. Пройдет немало времени, шестьсот лет с того трагического для Франции дня, когда последний Великий Магистр ордена Храма взойдет на костер и бросит в мучениях своих слова проклятия в лицо французскому монарху, а уже некто Робеспьер и некто Дантон, а с ними Марат и многие, многие французы подхватят заброшенные на свалку истории мысли Великих Магистров и восславят горделивую свободу человека и его непокорность Всевышнему. И свергнут они столь ненавистных тамплиерам королей. Никто не увидит уже орденских хоругвей впереди громящих дворцы народных толп. У нового времени будут уже новые знамена. Но тамплиеры — это не знамена, это вечный несмиренный дух, соединивший на века безбожного человека Запада с бесчеловечным богом Востока. И они столетиями будут раскачивать дух французского народа, уводя его от слепой веры по скользкому пути Просвещения.

Когда в Ватсап пришло сообщение, она стояла ровно на середине моста, разделяющего Нескучный сад и Фрунзенскую набережную, и смотрела, как быстро река расправляется с остатками зимы. Парень рядом нёс какую-то ахинею про регби и про то, что даже представить не мог, что такую утончённую девушку интересует спорт. Она изображала полную заинтересованность, но слушала вполуха и думала совсем о других мужчинах. О том, кого собиралась бросить, – да что там, уже бросила! – о Петрике, с которым напополам снимала квартиру, и о Сухове, который её подвёл. Льдин на поверхности воды почти не осталось, и сейчас её тёмную глубину скрывали весело переливающиеся разноцветные огоньки. Свет московских окон и свет московских фонарей – её любимый город по-прежнему с ней. На самом деле, она думает ещё об одном человеке, который оказался ей не по зубам. Точнее, о монстре. Прекрасно отдавая себе отчёт, что в нежелании перевернуть эту страницу есть что-то очень неправильное. Но мы таковы, какими рождены, и тут уж ничего не поделать.

Пройдут еще годы, и вот некто, наверняка, небезызвестный тебе, свен, Саддам построит на месте бывшего тамплиерского госпиталя, где когда-то потчевали бульоном султана Саладина, свой дворец и тоже будет мечтать о горделивой, неограниченной власти над миром.

И снова человечество направит стопы свои на Восток. И снова будут клубить пески в пустыне новые бури, похожие, увы, только на бури в стакане по сравнению с древними битвами и древней глубиной силы и страдания человеческого сердца. Разве не так все происходит в твоем времени, свен?

Парень рядом был неплохо сложён, слишком смазлив, аж сочился тестостероном, слишком молод для неё – ровесник – и, наверное, немножко глуповат. Впрочем, против последнего обстоятельства она никаких возражений не имела. Не детей же с ним крестить…

Задумавшись о ее словах, ответить ни Леха, ни Витя не успели. Дверь в ризницу отворилась, и на пороге появился князь Никита Ухтомский. Подойдя к Джованне, он сказал:

— Ты можешь забрать Ларец, посланница Командоров, и никто не воспрепятствует тебе в этом. Мучить люд свой ради богатств ордена твоего мы с отцом Геласием не станем. Но дорогу на Белое озеро ты для себя со дня этого позабудь. Не примет тебя более земля эта. Проклятие наше увези с собой в Италии свои и память об обугленных костях тех, кого спалили ядовитой жидкостью твои неверные помощники.

Её губы наметили улыбку, и парень, приняв это за поощрение, с энтузиазмом продолжил дальше. Опять про спорт. Ох…

Если же важно для тебя прощение наше, и если совесть когда разбудит тебя среди ночи, то знай: одно только умалит в глазах люда белозерского и князей его вину твою — если поможешь ты нам вернуть в церковь православную святую реликвию нашу, похищенную князьями Храма Соломонова в Константинополе — большой хрустальный крест с частицами Истинного Креста Господня, вложенными в него. Ответь мне, герцогиня де Борджиа, поможешь ты нам или нет?

«Ты это в американских фильмах насмотрелся про первое свидание или в роликах Ютуба, ухажёр?» – она улыбнулась чуть шире. Парень, расценив это на свой лад, незаметно (как он полагал) взял её за руку.

«Чёртов имидж недотроги, – эта досадливая мысль ничем себя не выдала. – Но и тут уж ничего не поделать».

Он посмотрел прямо в лицо Джованны, и поблескивающие от золотистого бальзама скулы ее нервно дрогнули.

Она немного подождала и сделала попытку, впрочем, не особо настойчивую, высвободить руку (а как ещё поощрить-то? Чтобы не расхохотаться от всей этой происходящей уморы), он тут же взял её крепче. Его ладонь оказалась приятно тёплой.

«Ты ведь и не догадываешься, дорогуша, сколько всего не мог бы даже представить!»

— За мудрость отца Геласия была уверена я, и потому рада слышать его ответ, — произнесла она чуть приглушенным голосом. — Однако признаюсь, что о кресте хрустальном ничего не известно мне. Но грех мой перед землей белозерской и князем ее я не отрицаю. Не сильно отяготит он и без того тяжелую ношу больших и малых грехов, лежащих бременем на погибшей душе моей. Но коли сам ты, Никита Романович, просишь меня, попробую я узнать, где находится хрустальный крест. Обещать не могу, слишком незначительно мое влияние на князей ордена, но что зависит от меня — то сделаю, чтобы вернулся крест византийский в Москву. Не ради церкви твоей, Никита, она для меня — всего лишь мачеха, да и то на время. А ради тебя, мой принц, чтобы никогда не говорил ты так — «забудь дорогу ко мне, Джованна», — и поминал бы меня добрым словом. Дорогу сюда мое сердце никогда не забудет. Я оставляю его тебе, принц.

Пожатие ей понравилось: ладно, пусть пробует дальше. Но она чуть повернула голову и бросила быстрый взгляд на дом, самый последний этаж, точнее – роскошный пентхаус. Не так давно там включили свет. Она прекрасно понимала, что это значит.

Потупив взор, князь Ухтомы молчал, не зная, чем ответить ей в волнении. В это время со стороны Святых ворот до собора стали доноситься сильные, глухие удары. Все чаще, чаще…

«Как они тебя прозвали – Вангой?! Милочка, ты Катя Белова, а они… Вангой, – казалось, он чуть не поперхнулся от смеха. – Насколько же они тебя не знают! Лицемерие и полная непроницаемость… За это ты мне и нравишься».

Вскинув голову, Никита насторожился.

Вот уж кого это позабавило, для кого вышла умора. «Милочка» было слово мужчины, которого она бросила. Должна бросить. Он применял его крайне редко, даже не скрывая слегка издевательских коннотаций. А «дорогуша» было слово Петрика. И ничего, кроме кокетливого добродушия, за ним не стояло. Было ещё одно словечко: «Глупость». Так звал её Сухов, но только в глаза. Она вздохнула. И призналась себе, что вовсе не деликатность парня, который достиг бастиона «гуляния за ладошку», укрепился там, и если его не подтолкнуть, вряд ли сам двинется дальше, является её подлинной проблемой. Интересно, – и она чуть усмехнулась, – как бы растянулось его лицо, если б прямо сейчас она оборвала его тираду, признавшись, что больше регби и фрирайда её, такую хрупкую, интересует рукопашный бой? По возможности, безо всяких правил! Когда в кровь и в мясо… А ещё больше спортивный секс тоже в кровь и в мясо?!

— Что это?

Удары становились все тяжелее и тяжелее. Витя с Лехой переглянулись, землетрясение, что ли? Еще не хватает!

«Я порочная, – подумала она, – во всех отношениях». Но эта самоедская мысль больше не оставляла привычного болезненного приятного послевкусия. Только парень здесь ни при чём. Как и свет в окошке пентхауса на Фрунзенской набережной. Воможно, мужчина, которого должна бросить, и прав: она порочна, но прежде всего потому, что никак не может угомониться по поводу этого долбаного Телефониста, который, как в партии на многих досках, всех переиграл. Кровавые шахматы. В мясо! Сымитировал весь психопатический набор серийного убийцы прямо по хрестоматии (холодная, рассудочная имитация – он вовсе не болен, точнее, его болезнь уникальна), выдал им Тропарёвского и исчез. Растворился в тени. В темноте, в которой они не смогли разглядеть. «Обаяние тёмного интеллекта, – так назвал это хитроумный писака Форель. – Особо воздействует на женщин с активным, но по социальным причинам часто самоподавляемым либидо». Тупой примитивный литературный штамп! Возбудит разве что неуча-обывателя. Он пройдоха, этот Форель. Но… удивительно, как подобные попсовые банальности порой чётко и безжалостно вскрывают наши подлинные желания и влечения. Не этим ли (подлинным, хоть и не глубоко, из темноты нижней части живота) она занята, держась за ручку со смазливым тестостероновым спортсменом? У жизни такой вкус и такой запах. И мы устраиваемся в ней, как можем.

— Мины! — первой сообразила Джованна. — Это Командор де Ридфор. Они закладывают мины под основание стены! Сейчас они сделают проломы, выломанные из стен камни нагреют добела на кострах, зальют в стенные провалы нефть, которую привезли с собой, и при помощи горячих камней подожгут ее. Такое пламя называется «греческий огонь». Он издревле известен на Востоке. «Греческий огонь» невозможно погасить, он горит даже на воде!

«Но Сухов – всё равно предатель, – почему-то подумала Ванга. – Мог бы и побороться за меня». Она рассеянно посмотрела по сторонам, вдруг улыбнулась нежней и несколько подалась к парню, с которым была знакома не более четырёх часов. От неожиданности тот оборвал сам себя на полуслове, крепко сжал её руку, притянул к себе, приобнимая, и попытался поцеловать. Но во всём этом сквозила какая-то неуклюжая неумелость, и после секундного колебания она отвела губы.

— Так что же делать? — спросил не на шутку растревоженный Никита. — Как же бороться с ним?



— Есть только один способ, изобретенный тамплиерами, чтобы погасить нефть. — ответила ему Джованна. — Я открою тебе его. Иначе вы все погибнете в огне. «Греческий огонь» течет рекой — ничто не может остановить горящие потоки смерти.

Петрик, с которым Ванга делила съёмное жильё ещё со времён последнего курса юридического (а до этого было три года изучения экономики в Вышке), был галантным, как все поляки, чистоплотным, держал себя в прекрасной форме, хоть и умел готовить, и был геем. И так уж вышло, что стал для неё самой верной «подругой». Он никогда не лез на её территорию, все свои любовные свидания организовывал на стороне, был весёлым, умным и комфортным, а вчера ещё выяснилось, что умел слушать.

— Что это, говори! — торопил ее князь Никита.

А мужчина, которого она должна бросить, был женатиком. Да что там – счастливым семьянином, отцом двоих детей. Только Ванга знала о нём то, о чём, наверное, даже не догадывалась его чудесная, похожая на кукольную модель жёнушка. Или ей было всё равно.