Он покачал головой.
— Никаких болей вообще?
— Вообще больше никаких, радость моя, — прошептал он.
Кати поцеловала его в щеку, ее обезображенная кожа на лице густо покраснела от счастья. Это кортизон, подумала она. Инъекции. Они действуют. Десять свечей я пожертвовала и зажгла одной спичкой. Пять за него, сказал Бернд.
Кто-то из толпы крикнул:
— Да перестаньте вы уже с током, дружище! Да еще при таких ценах на электроэнергию, которые вы заложили! Это же чудовищное бесстыдство, вы дерете втридорога!
— Браво!
— Верно!
— Вам все еще мало?
— Не так быстро. Не так быстро! — кричал молодой человек смеясь. — Вот вы говорите, слишком дорого, господин…
— Именно так я и говорю!
— Тогда скажу я: взгляните на жителей Эссена. Из них свыше тысячи двухсот человек уже имеют аккумуляторное отопление. Не думаете ли вы, что эти тысяча двести не знают, что делают? Половина из них, пятьдесят процентов: за отопление одного квадратного метра они платят от десяти марок в год.
— Так, — сказала Валери, — спасибо, Бернд! Этого достаточно. Сейчас он начнет повторяться. Сейчас мы пойдем в зал и для контраста заснимем на пленку Ользена.
— О’кей, — произнес Бернд Экланд и выключил камеру.
— Дружище, братья могут продавать, а людям говорить глупые вещи.
— Подождем, что скажет Ользен! — ответил тот.
Залы были полны народа, воздух нехорош, шум оглушителен. Многочисленные киногруппы вели съемку возле притягивающих взгляд машин или выставочных стендов. Перед стендом фирмы Ользена Кати, звеня от счастья, за непостижимо короткое время вновь смонтировала все оборудование и окружила кабелем выглядевшего лет на сорок пять специалиста по обогревательному оборудованию Карла Ользена и Валери Рот. Организаторы ярмарки перегородили подход к стенду. За красными канатами толпились любопытные. Кати вся взмокла от напряженной работы. Тяжело дыша, Экланд посмотрел на нее и поцеловал в щеку.
— Мы готовы, — сказала Кати Валери, которой из-за шума дала еще и ручной микрофон.
— Как я выгляжу? Все нормально?
Кати с быстротой белочки протянула ее зеркальце. Валери оценивающе рассмотрела себя, подкрасила губы. Кати поправила ей локон. Наконец, как перед каждой съемкой, она на несколько секунд прикрыла камеру листом бумаги, на котором написала: «Ярмарка Эссен/3, интервью с Ользеном».
— Начали! — сказал Экланд. — Сначала вы в кадре одна.
Валери кивнула и начала говорить текст, который она подготовила вместе с Лодером и Виртраном:
— Дамы и господа, вы видели и слышали, как рейнвестфальский электрозавод пытается продавать электроэнергию еще в больших объемах, рекламируя аккумуляторный обогреватель. Мы находимся в зале ярмарки DEUBAU у стенда господина Карла Ользена.
Камера на штативе чуть повернулась и показала ярмарочную стену и его владельца, но так, что Валери оставалась в кадре.
— Господин Ользен — средний предприниматель в одном городе на Майне. Как первопроходец в области обогревательной техники, он поставил перед собой цель помогать своему клиенту экономить электроэнергию — это необходимо клиенту, является для господина Ользена бизнесом и положительно влияет на окружающую среду. Едва ли хоть одному из нас известно, как много он может сделать для улучшения экологии, если всего лишь приведет отопительную систему своего жилища в наилучшее состояние. Другими словами, так построит или реконструирует свой дом, чтобы он с самого начала требовал небольшого количества отопительной энергии. Вы увидите самые разнообразные типы домов, построенных с применением солнечной энергии, с солнечными зеркалами на крыше или на стенах. Всем нужна, постоянно нужна новая солнечная энергия — и безразлично, как ее получают. Гениальным изобретением господина Ользена является дом, которому практически не нужно обогрева. Господин Ользен, не могли бы вы объяснить, в чем суть?
Камера снимала только Ользена, который начал говорить, иллюстрируя свой рассказ с помощью строительных элементов и рисунков.
— Рассмотрим следующий пример: я строю новый дом. Есть возможности адаптации и старых домов, но поговорим о новых! Если мы как можно быстрее не научимся мыслить глобально, если каждый будет заниматься лишь своими интересами, как раньше, то очень скоро наше существование зайдет в тупик. Я ничего не имею против электроэнергии. Наоборот! Уверен, что в будущем мы все больше и больше будем нуждаться в электрической энергии, но во-первых, в другом виде электрической энергии, а именно — из солнечной энергии, а, во-вторых, с совершенно другими частными использованиями, что означает следующее: мы можем и будем обходиться десятой частью сегодняшнего потребления. Смотрите, Союз сегодня еще начисляет людям около десяти марок за квадратный метр в год. Это безумно много. На сегодняшний день, по желанию Союза, общеприняты двести семьдесят киловатт/час на один квадратный метр жилой площади.
РОТ: И вы строите дома, в которых действует лишь десятая часть этого количества, господин Ользен?
ОЛЬЗЕН: Именно. И могу доказать это почти двумя дюжинами построенных мною особняков. Придите в такой дом, я покажу вам.
РОТ: Мы сделаем это.
ОЛЬЗЕН: В моих особняках вам понадобится максимум двадцать киловатт/час на один квадратный метр в год — что как раз и составляет десятую часть от растрачиваемой ныне энергии. Скажу больше: если пересчитать на жидкое котельное топливо, то в построенном мной особняке вам потребуется максимум два литра на квадратный метр, а в многоквартирном доме всего один литр.
РОТ: Как вам удается это?
ОЛЬЗЕН: Помилуй Бог, никакой я не гений. Вы говорили ранее нечто похожее, но это не так. Когда я начинал, то уже знал уже о строительстве таких домов в Скандинавии, а главное, в США. Я поехал туда и детально изучил предмет.
РОТ: Между тем, у вас собственные представительства фирмы в этих странах.
ОЛЬЗЕН: Верно. И многие новостройки в США и Скандинавии уже очень близки к моей идее минимальной энергии. У нас в ФРГ это происходит не так быстро. Вы спросили, как нам это удается?
РОТ: Да.
ОЛЬЗЕН: При комбинировании строительно-технических и климатически-технических средств. Это начинается с врезания окон в кирпичную кладку, при которой мы практически не имеем потерь тепла наружу. Таким образом, никаких потерь уже при установке, а потом никаких потерь через сами окна.
РОТ: Как это происходит?
ОЛЬЗЕН: (демонстрирует на рисунках и образцах): У моих окон тепловая защита, которая приспособлена для времени дня и времени года. Эта защита управляется наружными датчиками. Вот здесь, внизу, имеется вентиляционная система… Окна, естественно, являются накопителями солнечной энергии — сейчас я объясню, как они функционируют. За время трех прошлых отопительных сезонов я доказал, что потребность в энергии в моих новостройках может быть снижена по сравнению с до сих пор принятой потребностью на девять десятых. А теперь задумайтесь, какое уменьшение нагрузки на окружающую среду принесет это, если таких домов будет сотни, тысячи, миллионы! Если на девяносто девять процентов меньше будет сжигаться горючего материала, то меньше возникнет и вредных веществ. Тогда можно было бы предотвратить возникновение двух миллионов семидесяти вредных веществ, которыми домовладельцы и мелкие потребители наносят вред экологии. Домашняя энергетическая техника, такая, как мы ее хотим и строим, так же важна для окружающей среды, как карбюратор для автомобиля.
РОТ: Хорошо, а как выглядит ваше изобретение?
ОЛЬЗЕН: Просто. Поверхность окон в других домах, так же как и в солнечных, являются поверхностью энергетических потерь. Мои окна — это прибыльные поверхности. В моих домах не только не теряется даже малая доля энергии, но с помощью солнечной техники поступает все новая. Не только солнечная радиация. Ночью — так же и инфракрасное излучение. Проще всего это будет происходить в домах, большинство окон которых выходят на юг. Но и дома, окна которых выходят на север, имеют позитивный энергетический баланс, у меня есть целый ряд экспертиз, сделанных институтом Макса Планка в Руре. Посмотрите на это окно. Сможете показать его крупным планом в кадре? Хорошо… Так… Прежде всего это окно с двойными стеклами. Между стеклами имеются три автоматически приводимых в движение ролика на фотоэлементах. Они изготовлены из специальной пленки и регулируют отступление электроэнергии снаружи в зависимости от времени дня и года. Их можно сравнить со сменой одежды у человека… К ним присоединяется четвертый ролик, имеющий металлический внешний слой. Он защищает в ночное время от охлаждения. Я называю такой дом «интеллектуальным». Мой «интеллектуальный» дом потребляет на девять десятых энергии меньше, чем дома «неинтеллектуальные», которым владельцы энергосистем еще могут продавать энергетическую массу по чудовищно завышенным ценам.
РОТ: Это великолепно!
ОЛЬЗЕН: Это великолепно, тут вы правы. Совсем не так великолепно то, как относится к этому наше правительство.
РОТ: Как оно к этому относится?
ОЛЬЗЕН: Несмотря на все профессиональные заключения и экспертизы, сделанные специалистами, отказывает моей фирме в признании этих окон в качестве энергетических установок. (Голос его звучит все громче и злее.) И так как оно не признает их, федеральный министр финансов заявляет, что наши окна не могут иметь налоговых льгот, потому что для этого существует единственно предусмотренный параграф подоходного налога 82-а.
РОТ: Министр экологии отказывается?
ОЛЬЗЕН: Да, отказывается. А сейчас, слушайте внимательно! Электрические печи Рейн-Вестфальской электростанции с запасом, десятикратно превышающим потенциал, одну из которых вы видели на улице, — ее рекламировал молодой человек, и рекламирует каждый день, — согласно тому же самому предписанию, подлежат льготному налогообложению.
РОТ: Спрос на товар с учетом налогов для большинства людей, строящих дом, является важным фактором при распределении заказов. Но если отказываются признавать ваши энергетические окна в качестве солнечных установок…
ОЛЬЗЕН: …тогда это равняется пятидесятипроцентной дискриминации по сравнению с конкурентами, пользующимися налоговыми льготами. Вы это поняли. Без налоговых льгот вновь построенные особняки с нашей техникой на пять-десять процентов дороже, чем обычные. Лишь в многоквартирных домах мы можем сравняться по цене с обычными, поскольку наши дома не требуют высоких инвестиций. Из чего следует вывод: в текущем году мы будем строить многоквартирные дома.
РОТ: Это решение министра финансов несправедливо.
ОЛЬЗЕН: Конечно, это решение несправедливо. И я буду продолжать вести борьбу против него. Так бывает с такими людьми, как мы — спросите господина Лодера, как власти осложняют ему жизнь с его аппаратурой солнечной энергии! При этом, — и это извращение, — законодатели при помощи этого параграфа 82-а хотят способствовать экономии энергии.
РОТ: У вас есть заявление по поводу несправедливых действий налогового управления?
ОЛЬЗЕН: Еще бы! И я открыто говорю об этом, это — правда, так все и выглядит в действительности: страдает окружающая среда, потребители энергии обираются — но государство и энергетические концерны зарабатывают большие деньги. При этом давно можно было бы избежать бессмысленно высокого расходования энергии.
РОТ: Итак, вы противостоите фронту, который, учитывая лишь собственные интересы, препятствует экономии энергии.
ОЛЬЗЕН: Так точно! (Очень громко.) Несколько недель назад министр экологии Тепфер на одном собрании заявил, что такая хорошая техника в государственной поддержке не нуждается. Вновь и вновь появляются проекты специальных поддержек технологий, загрязняющих окружающую среду. Щадящим же технологиям при выходе на рынок — примером может служить мой случай — чинятся всякого рода препятствия. Долго ждать, пока мы получим финансовую поддержку от министра экологии.
Вошел мужчина в коричневом пиджаке. Он тихо сказал:
— Господин Маркус Марвин?
— Да, — подтвердил тот.
Он с подозрением взглянул на мужчину.
— Эрнст Петерсен, — сказал мужчина и предъявил служебный значок. — Уголовная полиция. Только что мы получили сообщение, что доктор Бруно Гонсалес шесть часов назад из Гамбурга через Лондон улетел в Рио-де-Жанейро.
Телефонный разговор.
— Кларисса?
— Кто говорит?
— Это Изабель. Изабель Деламар, Кларисса.
— Изабель! Где ты?
— В Эссене.
— Где?
— Эссен, город в Западной Германии. Мы снимаем фильм на ярмарке. Только что приходил служащий уголовной полиции и сказал, что твой муж улетел в Рио. Что это значит?
— Я ничего не знаю, Изабель.
— Как это понимать?
— Откуда ты говоришь?
— Из телефонной будки.
— Ты одна?
— Да.
— Ты меня едва застала.
— Я… что?
— Бруно и я исчезаем отсюда, едва он приземлится.
— Но почему, Кларисса, почему?
— Этого я не знаю. Он позвонил мне и сказал, я должна взять с собой только самое необходимое. На какое-то время мы уезжаем.
— Куда?
— Не знаю.
— Почему?
— Тоже не знаю.
— Но…
— Ты скоро услышишь обо мне, Изабель. Я тебе это обещаю.
— Кларисса… Кларисса… Что поделывает жаворонок?
— Растет и развивается. И я уже чувствую, как он шевелится.
Три машины ехали по автобану Дюссельдорф-Франкфурт. В «мерседесе» рядом с Берндом Экландом сидела Кати Рааль, Бернд был за рулем. На обеих передних дверях «мерседеса» было написано: «Телевидение Франкфурта». Сзади сидели Изабель и Гиллес. За рулем ехавшего за «мерседесом» БМВ с номерными знаками Любека сидел Маркус Марвин, рядом — Валери Рот. На заднем сиденье расположился Лодер. Авторадио было включено на волне службы дорожного движения. Тихо играл джаз.
В третьей машине, «ситроене» с парижскими номерами, ехали Герард и его жена Моник. Она смотрела вперед, на «мерседес», в котором сидела Изабель с Гиллесом.
— Наша малышка… сколько счастья она подарила ему… и как счастлива она сама… по крайней мере, есть два человека в этой группе, которые счастливы.
— Два? А мы разве нет?
— Ах, Герард!.. Правда, он намного старше… Она будет в таком отчаянии, когда он умрет…
— Кто знает, кому и когда предназначено умереть, — сказал Виртран, — кроме того, Изабель может стать очень несчастна, когда он состарится и сильно изменится. Но посмотри: они любят друг друга. Для нашей малышки любовь будет длиться вечно. Изабель не думает о возрасте, болезни, смерти. Он — уже думает, конечно. Надеюсь, что знаю его достаточно хорошо. Гиллес знает, что эта любовь не станет любовью навечно, навсегда… Изабель избавила его от тюрьмы воспоминаний… Да. Это все сделала она… и все же он определенно знает: это счастье на время… Он знает, что в его возрасте бессмысленно надеяться на вечную любовь женщины настолько моложе его.
— Иногда я думаю, любовь — это самое ужасное, что есть на свете, — сказала Моник.
— Самое ужасное и самое прекрасное, — возразил Виртран. — Эти понятия неразделимы. Он знает это. И он абсолютно уверен, — как и я, как все мы — зрители, — в большинстве случаев счастье в том, что есть легкая как перышко, радостная, светлая любовь, cherie… Как много оба смеются вместе… Друг над другом… Пусть будут счастливы столько, сколько им предопределено свыше!
В «мерседесе» Кати сказала, обратившись к Гиллесу и Изабель:
— Вы понимаете, что Бернд и я всего лишь выполняем свою работу и ни во что в этой истории не хотим ввязываться?
— Мы приняли это к сведению, — сказала Изабель.
— Некоторые, думаю, этого не понимают… и считают нас бессовестными… малодушными, подлыми… бесчувственными…
— Если кто-то думает так — его право! — сказал Экланд. — Нам все равно. Мы не хотим вникать в это грязное дело… оно ведь дрянное, господин Гиллес.
— Похоже на то.
Три машины ехали по автобану.
Славное настроение, — иронично думал в БМВ Лодер. С тех пор, как мы были у Гольдштайн. И, конечно, правильно Гонсалес смылся. У всех полно впечатлений. Гнусная ситуация. Ни один уже больше не доверяет никому. И эти разъезды — безумие чистой воды. Марвин спорит с Рот. Бьет по рулю. Смотрит на нее, а не вперед, на дорогу. И это при скорости сто шестьдесят километров в час!
— …я имею полное право думать по-своему! Кто финансирует физическое общество? Все-таки Бонн. Министерство по научным исследованиям. Или ты будешь оспаривать это?
— Я не хочу ничего оспаривать. Ты рассвирепел. Умерь свой пыл. Ты вымещаешь его на мне, так как я рядом.
— Я тоже все еще здесь, — сказал Лодер.
Марвин не слушал их. Он вновь ударил по рулю.
— Финансируется Бонном! Это прекрасно. Это просто великолепно. И Бонн не признается, хоть тресни, что у нас есть бомба. А что ты, собственно, знаешь об этом? Ты же всегда знаешь все, через твои связи в Бонне. О бомбе и Бонне ты не сказала еще ни слова…
— Послушай, — вскричала Валери, — ты обезумел, Маркус! У тебя нервы не в порядке, и ты осмеливаешься намекнуть…
— Да, не в порядке. Да, осмеливаюсь. Возможно ли это, согласись, что при твоей информированности ты так мало знаешь о бомбе… наверное, Бонн диктует тебе то, что ты должна говорить нам… и за это защищает тебя от всего… Это вполне возможно…
Он попытался обогнать какую-то машину.
— Нет! — закричала Валери. — За нами едет машина!
— Ну и что? — спросил Марвин.
Он завершил обгон. Зажглись фары задней машины, взвыл ее клаксон, она промчалась мимо них почти вплотную.
Марвин рассмеялся.
Лодер произнес очень громко:
— Все. Конец. С меня уже хватит. Я хочу хоть еще немного пожить. Господин Марвин, там, впереди, есть парковка. Вы остановитесь и пустите меня за руль. Непременно.
Потрясенный, Марвин послушался. Они поменялись местами не сказав ни слова. Теперь машину вел Лодер, а Марвин сидел позади, задумавшись. Валери молчала и смотрела на несшуюся навстречу дорогу. От этого тошнит, думал Лодер. Сейчас никто ни с кем не разговаривает. И мы обязаны, должны работать друг с другом! Я должен хотя бы попытаться наладить нормальный разговор. Он громко сказал:
— Есть один молодой ученый-экономист, Олаф Хомейер, который доказал, что так называемый требующий меньших затрат ток из угля и атома на самом деле является невероятно убыточным делом.
Оба других продолжали молчать.
Ну что ты будешь делать, думал Лодер, я просто говорю.
— …Хомейер в своей книге исходит из того факта, что самые страшные экологические катастрофы не интересуют общественность — а политиков особенно — до тех пор, пока потери не суммируются в денежных знаках…
Молчание. Из автомагнитолы звучит тихая музыка.
— Вы вообще слышите меня? — спросил Лодер.
— Абсолютно точно, — сказал Марвин.
Валери Рот ничего не сказала.
— Дальше, рассказывайте дальше, господин Лодер! — сказал Марвин.
— Ну, прекрасно, — ответил тот. — Книга Хомейера называется «Социальные издержки потребления энергии». Человек работает в Карлсруэ — опять Карлсруэ — во Фраунхоферском институте системной техники и инновационного анализа. Своей книгой в кругах специалистов наделал много шума. Он пришел к выводу, что электрическое хозяйство на протяжении многих лет инвестировалось неправильно, потому что энергетики следовали неверным приемам, которые недостаточно передавали истинные издержки таких общепринятых энергоносителей, как уголь и атом!
— Об этом мы тоже должны сообщить! — сказал Марвин.
— Непременно, — сказал Лодер. — Только снимайте сейчас не непосредственно в Карлсруэ. Я позвоню Хомейеру и попрошу его приехать в Бинцен.
— Великолепно.
— Не включенные в расходы электроэнергии самые различные риски и ущерб здоровью и окружающей среде — пишет Хомейер — перекладываются электромагнатами при государственном непротивлении на плечи ни о чем не ведающих третьих лиц, граждан. Именно они и называются «социальными издержками».
— Сейчас вы не можете идти на обгон, — сказала Валери Рот. — За нами едет один с сумасшедшей скоростью.
— Он давно его увидел, — сказал Марвин. — Только спокойно!
Боже праведный, подумал Лодер. И они еще много недель будут испытывать трение в общении друг с другом! Вот тебе и на!
Большая машина промчалась слева от них, сигналя, с включенным дальним светом фар.
— Совсем псих, или перепивший, или и то, и другое вместе, — сказала Валери Рот. И, обратившись к Лодеру. — Вперед, вперед, вперед! Поехали же! Или мы вечно хотим ехать за этим идиотом? Извините, господин Лодер, но я на самом деле не понимаю, что происходит с Маркусом. Что он вытворяет…
— Заткнись! — сказал Маркус сзади.
Лодер пошел на обгон. Экланд в «мерседесе» впереди сделал это значительно раньше.
— Дальше, господин Лодер! — сказал Марвин.
— Я не знаю. Я заставляю вас еще больше нервничать.
— Дальше, пожалуйста, — сдавленно сказал Марвин.
— Ну хорошо… в книге Хомейера можно найти просчитанное с большой точностью увеличение расходов, которые он выводит из того, что уголь, как и уран, когда-нибудь будет исчерпан. Поэтому он представляет резервные фонды для освоения энергетических систем. Устанавливает государственные ассигнования на фундаментальные исследования и разработку в угольном и атомном секторах, а также расходы на полицейскую охрану и защиту от катастроф… Только подумайте об использовании полиции и охране границ и о том, что я знаю в Горлебене и Вакерсдорфе, и о принадлежащих им инфраструктурах: казармах, полицейских автомашинах, вертолетах, техническом имуществе, приведении в готовность железнодорожных составов первой помощи при чрезвычайных происшествиях! Отсюда и получаются «социальные расходы» от четырех до двенадцати пфеннингов за один киловатт/час атомной или угольной энергии…
— Вы едете со скоростью двести километров в час, — сказала Валери.
— А Экланд — больше двухсот километров в час, — сказал Лодер.
— Если он хочет погибнуть — это его дело. Не давите на газ!
— Как вам угодно, фрау Рот. — Eсли дело так пойдет и дальше, все попадут в сумасшедший дом, подумал Лодер и подчеркнуто невозмутимо сказал: — Альтернативой являются энергия ветра и энергия солнца. Здесь просчитывается социальная польза, выражаясь в улучшенном качестве жизни и создании рабочих мест. Но этот полезный эффект не выражается в ценах. Хомейер рассчитал от шести до семнадцати пфеннингов за один киловатт/час. Из этого следует, что если бы при экономическом сравнении между угольной и атомной энергией с одной стороны и солнечной энергией с другой стороны снизились «социальные издержки», что они, собственно, и должны сделать, то тогда энергия угля и атома в среднем подорожала бы на восемь пфеннингов, в то время как стоимость солнечной энергии стала бы приблизительно на десять пфеннингов дешевле. Другими словами, если такой расчет издержек-пользы внести в цены за энергию, то можно отметить: конец эры угля и атома уже настал.
— Слушайте, а ведь это классная история! — сказала Валери, неожиданно собравшись. — Это Хомейер должен рассказать перед камерой. Непременно!
— Он расскажет. Расскажет, — Лодер продолжал. — Время публикации его работы благоприятное. Федеральное министерство по научным исследованиям принимает заявления на субсидии на получение энергии от силы ветра — пока ограниченно, на общую мощность в сто мегаватт. Этого хватит на первые тысячу ветряных генераторов по сто киловатт… но тем не менее, ускорение признания де-факто расчетов Хомейера уже совсем близко.
— Сила ветра, — зло сказал Марвин. — А что же тогда с солнечной энергией?
— С солнечной энергией ничего, — сказал Лодер. — Напротив. Вы же слышали в Эссене, что экономящие энергию электрические печи в налоговом отношении являются подходящим товаром, а солнечные дома Ользена — нет. Хомейер сверхточно подсчитал, что за расходы на «социальные издержки» влечет собой кажущаяся столь удобной, благоприятной угольно-атомная энергия… В зависимости от расчетного режима говорят и пишут от пятнадцати до сорока миллиардов марок. Таким образом, если нельзя ликвидировать это свинство…
— Минуту! — сказал Марвин.
— Что случилось?
— Включите, пожалуйста, громче радио!
Лодер сделал это. Зазвучал голос диктора:
— …полиция… просят вашей помощи. В районе Франкфурта разыскиваются две машины. Первая — машина скорой помощи и номерным знаком F-LB один, два, три, пять; вторая — автомобиль-фургон «Фольксваген» бутылочного цвета, номерной знак HH-SU восемь, семь, шесть, пять. Обе машины могут уже находиться на стоянках. Соответствующие указания получили президиум полиции Франкфурта и каждый полицейский участок. Машины разыскиваются в связи с похищением фармацевтического промышленника Хилмара Хансена и его супруги фрау Элизы. Повторяю. Полиция просит вашего содействия. Поиски ведутся по всей территории Франкфурта.
Часть IV
«Тому, кто очень заинтересован этим вопросом, можно дать уместный совет: не создавай никакой семьи».
Роджер Берри, директор отделения здоровья и безопасности английской установки вторичной переработки Зеллафилд, в феврале 1990 года по поводу опасений рабочих относительно возможности, согласно фактам, доказанным наукой, передать своим детям лейкемию, вызванную радиацией.
1
— Внутри замкнутых женских группировок царит чрезвычайно жесткая иерархия, — сказал Роберт Дорнхельм, откинувшись на спинку уродливого стула за уродливым письменным столом в своей ужасной комнате в Управлении полиции и сцепив пальцы рук, при этом он взад-вперед раскачивался на стуле. Эльмар Ритт сидел напротив. — Я объясняю это тебе, дружище, но помни, что ты обещал мне не волноваться. Так было в мире во все времена. Хансены давно уже были бы найдены. Просто слишком много проколов. Итак, заметь: на самом верху находятся сепаратистки — активные лесбиянки. Это так называемые радикальные королевы, я бы сказал альфа-самки. Слушай меня внимательно, именно это все изменило. Далее следуют лесбиянки — инициаторы реформ. И, наконец — женщины-бисексуалки, называемые гетерами.
— Называемые как?
— Гетерами, дружище. Те, кто имеет сексуальные отношения как с женщинами, так и с мужчинами. Ты совершенно спокоен?
— Господи Боже, конечно, да.
— Хорошо, дружище. Сепаратистки настроенные лесбиянки гарантируют гетерам доступ на свои территории и мероприятия, но исключают их участие в акциях и доступ к важной информации, считая их ненадежными. Логично, правда? Я думаю, что они не принимают участия в принятии решений, да?
— Роберт…
— Спокойно, парень! Скажу тебе еще: Хансены лишь впервые потеряны для нас. Теперь нам следует ждать, пока вымогатели дадут о себе знать. Сделано чертовски профессионально, как будто не в первый раз.
— Ты сказал, что у нас есть один свидетель.
— Поэтому-то и рассказываю тебе о радикальных лесбиянках и этом явлении. Сейчас поймешь. Но прежде я должен сказать тебе что-то на полном серьезе. Ты мой лучший друг. На самом деле и истинно. Люблю тебя как сына. Черт побери, ты так же хорошо, как и я, знаешь, что мы на протяжении всей жизни участвуем в проигранных играх, никогда не дойдем до особо опасных преступников. И несмотря ни на что, парень, я должен упрекнуть тебя в том, что ты всегда был целеустремленным, честолюбивым.
— Успокойся!
— Нет, я не успокоюсь! Ты просто должен отвыкнуть от этого. Мы двое — сколько всего мы с тобой уже пережили! Сколько раз мы набивали себе шишки. Справедливость, законность, Боже милостивый! Как много преступников прошло через наши руки! Ты должен наконец стать умнее и рассудительней, парень. Справедливость — я уже знаю, мой отец, твой отец… Все равно ничего не помогает. У меня тоже были когда-то высокие идеалы. Так же, как и у тебя. Забудь о них. То, что случилось с нашими отцами, было просто личной неудачей. Поверь в конце концов, справедливость — всего лишь слово.
— Ну хорошо, — сказал Ритт и закрыл горящие глаза. — Хорошо, Роберт. Ты прав. Рассказывай дальше!
Дорнхельм раскачивался на стуле.
— На чем я остановился? Ах, да. Никакого доверия к гетерам. Вот сценка из прошлого. Радикальные лесбиянки двенадцать лет тому назад… конечно, не те, что представляли радикальную политику. Этого не было. Но ни один хвостоносец не имел право войти в их квартиры. Это распространялось тогда и на детей мужского пола всех возрастных групп, и на всех животных мужского рода. Принципиально можно было говорить только о кастрированных котах. Большинство этих «радикалок» сегодня замужем и достойно несут груз повседневных забот… Золотые семидесятые… — Дорнхельм мечтательно улыбнулся. — Сегодня все по-другому. Автономные женщины — главным принципом, конечно, стало отсутствие даже малейшего взаимодействия с правильным женским движением — зашли так далеко, что в уличных боях создают чисто женские блоки групп зачисток.
— Каких групп?
— Групп зачисток. Так называются бойцы, мужчины. — Дорнхельм покачал головой. — Единственный большой твой позор, — ни малейшего понятия о действительной жизни. Сидишь за своей документацией и говоришь о людях, о которых не знаешь ни капли. Это должно бы быть запрещено. Итак, сегодня эти женщины составляют свои собственные группы зачисток. А сейчас заметь: если гетера хочет выделиться, то есть достичь более высокого ранга, то ей уже приходится совершить несколько дел. Хорошей рекомендацией, к примеру, является оставление спутника-хвостоносца — самым жестоким и злым способом, какой только можно себе представить. В случае если жертвой является руководитель, пользующийся дурной славой, например, уличный боец, то гетера получает огромный бонус. Это, конечно, верх совершенства, когда несколько гетер могут доказать, что избили мачо в коже, сапогах, с повязками на руках и шее, гладко выбритым черепом и с ирокезом, с заклепками, громадными, как маринованный огурец, хорошо тренированного, — если докажу свое умение посылать в аут такого кожаного мачо.
— Дальше, — сказал Ритт. — Дело начинает меня интересовать.
— И женщины-гетеры, которые хотят занять более высокое положение в группе, идут по Мюнхену, Гамбургу, Дюссельдорфу, Берлину — и почти каждую ночь двумя и тремя гетерами отправляется в аут вот такой славный уличный боец.
— И наш свидетель тоже, — сказал Ритт.
— Ты не должен быть столь тороплив. Да, и наш свидетель тоже. Но погоди! Тебе необходимо иметь полную картину, чтобы мы смогли говорить о психологическом типе свидетеля. Это все имеет, конечно, оборотную сторону. Я думаю, что мачо не хотят погибать, верно? Они начнут наносить ответные удары, поджидать женщин в засаде и жестоко избивать их, не совершая при этом какого-либо сексуального преступления — или для них это является единственным преступлением? Тяжелая материя… Ребята не делают различий по возрасту, внешнему виду, гражданству. Три недели тому назад в Дуйсбурге произошел случай, когда один тип был настолько переполнен местью, что на протяжении шестнадцати часов истязал и насиловал свою бывшую подругу, пожелавшую возвыситься и поэтому покинувшую его. Шестнадцать часов кряду, дружище! Мы этого не можем. Никогда не смогли бы. Шестнадцать часов… — Он раскачивался на стуле, вновь погрузившись в мечтания.
Ритт мягко спросил:
— Может быть, ты все-таки расскажешь о свидетеле, Роберт?
Дорнхельм прекратил раскачиваться.
— Наш свидетель Стефан Мильде, по кличке Добряк, ничего смешного, ну да, ты совсем не смеешься, — итак, Стефан Мильде… Ночью на него напали две гетеры и буквально измочалили. У этих автономных гетер есть свои собственные врачи. Один из них привел парня в нормальный вид, но с тех пор это сломленный человек. Больше не носит кожи, а лишь открытые туфли, джинсы и свитера, нигде нет ни одной дырки. Только старый иерокезский гребень на лысом черепе остался от прошлой жизни. С этим расстаться не так просто. Его гребень желтый. Подкрашенный. Наш свидетель — жертва неудержимого подъема сепаратистских автономных лесбиянок. Ты ведь знаешь «Касабланку»?
— Что?
— «Касабланку». С Хэмфри Богартом и Ингрид Бергман. «As time goes by». Знаешь этот фильм?
— Ясное дело.
— Вот именно. Кто его не знает. Помнишь, как говорит Хэмфри: «Я смотрю тебе в глаза, малышка»? У автономных сейчас это звучит так: «Я набью тебе морду, малыш».
— Роберт, пожалуйста.
— Ну хорошо! Итак, он идет гулять в городской лес.
— Кто?
— Да этот Мильде. По предписанию врача. Гулять ежедневно два часа. Для того чтобы поправиться. Там, на площадке для игры в гольф…
— Что на площадке для игры в гольф?
— Он, Мильде, ежедневно гуляет два часа. Живет в Ниафраде. Поэтому ходит в городской парк, который расположен совсем рядом. Страшно изувечен гетерами. Видел фотографии. Ужасно.
— Какие фотографии?
— Сделали коллеги. Ужасно. У них есть фотографии всех автономных. Сплошной кошмар. С тех пор, как прогремели выстрелы на взлетной полосе Вест, когда там были убиты полицейские, прослушиваются телефонные разговоры всех автономных, у которых имеется телефон. Пока, правда, нет ни малейших результатов, но акция продолжается. Кто знает, может быть, хоть что-то еще всплывет.
— И у Мильде тоже есть телефон.
— Хитрый поросеночек. Да, есть. Его прослушивают. Он не знает этого или ему наплевать. В любом случае, у коллег все записано на магнитофонную пленку. — Дорнхельм заглянул в какую-то записку. — Сегодня, двадцать третьего сентября, в тринадцать часов двадцать одну минуту он звонил приятелю. Едва переводя дух и потрясенный.
— Почему переводя дух?
— Так как мчался из городского парка в Ниафрад.
— А почему потрясенный?
— Потому что он увидел кое-что страшное.
— И о чем же он поведал своему приятелю?
— Правильно. Вот сейчас мы подошли к этому моменту. Теперь видишь, что мой небольшой вступительный доклад был необходим, верно?
Ритт сжал губы.
— Коллеги говорят, Мильде часто разговаривал по телефону со своим приятелем, которого зовут Андерс. Мильде переживает страшную депрессию. И не только потому, что две гетеры ударили его по яйцам, буквально уничтожив его. Еще раньше. С выстрелов на взлетной полосе Вест. Дать быкам в морду — это можно. Всегда пожалуйста. Но убийство? Нет, — говорит он, — нет. У коллег все записано на пленке. Нет, только не убийство. Нет больше никакой автономности, говорит Мильде. Мотивирует это именно неудачей на взлетной полосе Вест. Есть убитые. И в этом отрыв реформистских и сепаратистских автономных лесбиянок от парней и в этом проявилась их ужасающая агрессивность по отношению к хвостоносцам. Распадается все, говорит этот Мильде. Подъем и падение Римской империи, говорю я. И он, и ему подобные впадают в депрессию. Ну вот, а сегодня в тринадцать часов двадцать одну минуту Мильде позвонил своему приятелю Андерсу и рассказал, что ему пришлось пережить в городском лесу. У нас все записано, дословно. Итак, он пошел туда прогуляться по совету доктора. Гулял по просеке, покрытой гравием, той, что проходит с севера на юго-запад мимо площадки для игры в гольф, ты знаешь, а на другой стороне, чуть западнее, проходит автобан, и там, немного южнее, находится Франкфуртский крест, и аэропорт Амии, и рейнско-майнский аэропорт… Вот он идет по просеке, покрытой гравием, рассказывает Мильде Андерсу, и вдруг слышит звук сирены. Что он делает? Рефлекс Павлова. Прыгает в сторону, в кусты и растягивается на земле. Потом видит, как на просеку стремительно выехала машина скорой помощи, а вовсе не полицейская патрульная машина, как думал он. Машина скорой помощи проносится мимо него и тормозит так, что поднимается огромное облако пыли…
…и останавливается. Из кустов выезжает автомобиль-фургон «фольксваген» и тоже останавливается, вплотную подъехав к машине скорой помощи. Водитель скорой помощи, громила в белом халате, спрыгивает на землю, устремляется назад и открывает двери машины. В ней находятся двое мужчин, также в белых халатах, мускулистые и крепкие. Один спрыгивает вниз, к водителю, другой протягивает им носилки, тянет одетого в гражданскую одежду человека в бессознательном состоянии, ногами вперед, и подтаскивает его к носилкам. По-быстрому оба спешат к автофургону, кузов которого тем временем открыл мужчина в голубом комбинезоне. Погрузили носилки. Мужчина в голубом запрыгивает в кузов, сбрасывает с носилок человека без сознания. Те, что одеты в белые халаты, бегут обратно, к машине скорой помощи. На носилки перекладывается второй одетый в гражданскую одежду человек, тоже без сознания. И также грузится в «фольксваген». Опять обратно! Маленький, хрупкий мужчина с благородным черепом и нежными белыми волосами, одетый во фланелевую пижаму, без сознания соскальзывает на носилки. С ним — к фургону! Четкость, ловкость, скорость! Снимаем шляпу! Наконец из машины скорой помощи высаживается импозантная дама. На ней сизо-голубой костюм из одного из лучших, без всяких сомнений, салонов города (возможно, даже из далекого Парижа), гармонирующие с ним туфли, чулки, перчатки, украшений совсем немного. Леди крупна, у нее широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги. Коричневые волосы уложены в прическу под «пажа». Прическа немного растрепалась. Дама исчезает в фургоне «Фольксвагена». Двое в белых халатах следуют за ней, водитель скорой помощи запирает дверь кузова, бежит к машине и уезжает. Мужчина в голубом садится за руль фургона. Тоже уезжает…
…так это было, — сказал Дорнхельм. — Дальше Стефан Мильде, великий уличный боец, — но я же говорил тебе, что с тех пор, как его изувечили две гетеры, нервы совершенно никуда не годятся, — с бешеной скоростью мчится домой и звонит своему приятелю, этому Андерсу. И рассказывает ему все, что видел, и подозревает в этом, — совершенно понятно, что это первая мысль, которая приходит ему в голову, — что это особо наглое свинство быков, поэтому он должен предупредить Андерса и других, не то что-то произойдет, у телефона с Мильде случается настоящая истерика, и он рассказывает все так, как я сейчас рассказал тебе. Наш человек в Управлении, который все это монтировал, не выходя в туалет или покурить, и не спал, прослушал эту тираду лишь вечером или двумя днями позже, или не слушал вообще. Нет, крепким орешком был наш человек. Не нужно этому Колдуэллу со своей АНБ и ее десятью тысячами ушей, на самом деле, так раздуваться от гордости, как иногда делаем это мы. Малость, всего лишь малость, но какая! Как ты это находишь, приятель?
Ритт не ответил.
— Итак, тревога. Поиски. Прочь полицейские патрульные машины с сиреной. Не найдена ни машина скорой помощи, ни автофургон. По телефону Мильде назвал Андерсу и номера обеих машин. Ура! Они поменяли свои номерные знаки за это время, по меньшей мере, дважды. Очень велика вероятность того, что они уже поменяли фургон на другую машину, а ее — на третью и давно скрываются в какой-нибудь квартире, которую они сняли несколько недель назад. И их ничто не волнует, это ясно. И мы ничего не можем сделать, кроме как ждать телефонного звонка, из которого мы, может быть, узнаем от них, сколько те хотят за живого Хансена, живую фрау супругу и двух коллег. Но, насколько я понимаю в этом деле, они определят лишь частичный взнос и будут долго, долго ждать. — Он взглянул на Ритта. — Ты дал разрешение на то, чтобы Хансену позволили сегодня покинуть гражданский госпиталь, как я слышал, приятель.
— Да. После консультации с доктором Хайденрайхом. Хансен уже настолько хорошо себя чувствует, что дальнейший уход за ним возможен и дома.
— Когда он уехал со своей женой из гражданского госпиталя?
— В тринадцать часов, — сказал Ритт. — Конечно, с личной охраной.
— Конечно.
— В машину скорой помощи сели двое служащих криминальной полиции. Они должны были сопровождать его до замка Арабелла.
— Прилежные коллеги, — сказал Дорнхельм.
— Не говори так! Против них было три похитителя — двое в белых халатах и водитель скорой помощи.
— Вот и я говорю, прилежные. Они, по всей видимости, мужественно оборонялись, когда им в машине сделали укол. У них не было никаких шансов. Оба были в обморочном состоянии, когда их вытаскивали. А была ли эта машина скорой помощи больничным транспортом?
— Эта машина была личной. Затребованной фрау Хансен. Первоклассная фирма. Вышколенный персонал.
— Одному Богу известно, — сказал Дорнхельм. — Снимаю шляпу. Все так просто. Большие дела всегда чрезвычайно просты, приятель. А мы все никак не могли смекнуть. Поэтому-то штурмуем высоту за высотой.
— Что с Мильде? Что он сказал вам?
— Приятель, ты уже импровизируешь? Или это болезнь Альцгеймера? Такую агрессию я слышу у более юных. Это зацепило тебя, мой бедный?
— Оставь. Что он говорит?
— Экстремист? Бывший? Он совсем ничего не сказал. Он не разговаривает с нами, с дерьмовыми быками! Ни при каких обстоятельствах не разговаривает. Мы можем держать его в тюрьме, пока он не почернеет. Но нам это не позволено. Двое приехали к нему и попытались вывести на разговор. Не смогли. Мы можем лизать ему задницу, он уже дал показания, так как мы прослушиваем его телефон. Ты знаешь, что мы это делаем, он знает, что мы это делаем, он только не может представить себе, будто какие-то идиоты сказали, что мы будем и впредь заниматься этим.
В это время в Бонне и Федеральной уголовной службе Висбаден уже заседали кризисные штабы. В небольшом замке Арабелла — Томаса Хансена сразу же забрали из школы служащие уголовной полиции — за умным, не по годам высокомерным ребенком следила женщина-полицейский. Было установлено постоянное телефонное прослушивание, которое автоматически включалось при каждом звонке. Поиски продолжались. Члены антитеррористического блока GSG 9, а также все имеющиеся в распоряжении полиции силы, пограничная охрана и бундесвер искали по всей территории ФРГ Хильмара и Элизу Хансен.
Двадцать шестого сентября, тремя днями позже, похитители отпустили обоих служащих уголовной полиции, однако не было ни малейшего намека на повод их похищения, места нахождения Хансенов, а также на то, живы ли еще они оба — или один из них.
2
Раздался грозный крик, когда машина с Эльмаром Риттом и Робертом Дорнхельмом двадцать шестого сентября, приблизительно без четверти три часа дня пополудни, въезжал в большие ворота парка маленького замка Арабелла. Две видеокамеры следили за въездом.
— Старайтесь, старайтесь, парни, — говорил Дорнхельм, сидя за рулем.
Он приветствовал служащих уголовной полиции и полицейских с пистолетами-пулеметами (сокращенно ПП), которые через равные расстояния друг от друга стояли вдоль гравийной дорожки, неподвижно под яркими лучами солнца.
— Что за парни? — спросил Ритт.
— А, ты ведь здесь еще не был. Монахи, приятель, монахи. — Дорнхельм восхищался парком. — Взгляни на эти деревья! Почти все с Дальнего Востока, мне рассказала фрау Тоерен.
— Кто такая фрау Тоерен?
— Экономка. Тереза Тоерен. С о-е. Очень приветливая. Сердечная и открытая. На самом деле. Никогда не мог бы предположить этого.
Раздавшийся крик прозвучал как рев смертельно раненого льва.
— Это монахи?
Ритт вздрогнул.
— Совсем юные. Там, впереди, если идти вниз по направлению от парка, находится семинария, как сказала мне фрау Тоерен. В промежутке между двумя и тремя часами дня господа тренируются. По будням. В субботу, в воскресенье и по большим христианским праздникам тренировок не бывает.
— Проклятие, что это за тренировки?
— Каратэ, приятель.
— Что?
— Каратэ. Не знаешь, что такое каратэ? Не знаешь, что борцы каратэ при борьбе издают такие крики… — Прозвучал подобный отвратительный крик. — …ну, вот такой, как этот означает: стой, ни с места, стоп?
На ступеньках лестниц замка Арабелла, в салонах и на трех больших террасах, с которых открывался вид на парк, он увидел других полицейских. Дорнхельм и Ритт прошли по залу, где было много картин.
— Маттис, Дега, Либерман… что твоей душе угодно. Все здесь. Получаешь это, если ты порядочный и производишь фтористо-хлористо-углеводородные вещества, приятель, — сказал Дорнхельм. — У нас не та профессия. Ах, вот оно что, Хансен не выпускает никаких фреонов. Больше не выпускает. Все, что он делает, всегда должно быть выгодно. И замечено без какой-либо зависти. Тогда и Комиссия по расследованию убийство — это нечто прекрасное.
Они вошли в комнату с современным интерьером, в которой стоял белый кожаный диван в форме буквы L, а перед ним стоял стол из стекла. Над белым мраморным камином висел в тяжелой позолоченной раме портрет Элизы Хансен, глаза которой следили за посетителем, куда бы он ни шел. На большой белой мраморной террасе играли солнечные пятна. Один из невидимых учеников священника вновь издал крик, когда Дорнхельм и Ритт подошли к молодому человеку в рубашке и брюках, сидящему за великолепным стеклянным столом в комнате-террасе. Перед ним находились различные устройства и среди них рядом с телефонным аппаратом высококлассный магнитофон. Дорнхельм и Ритт знали магнитофоны такого типа: записывающее устройство включалось сразу, как только раздавался телефонный звонок.
— Привет, Браунер, — сказал Дорнхельм.
— Здравствуйте, господин старший комиссар.
— Скучно до тошноты, не так ли?
— Я никогда не позволил бы себе такого замечания. Но если это говорите вы… — Молодой служащий уголовной полиции по фамилии Браунер работал в штабе технического обеспечения комиссии по расследованию убийств. Он был женат, имел двоих детей и собирал крышки от бутылок всех марок пива. — Самое веселое здесь — крики попов.
— Много звонков? — спросил Ритт.
— Сначала — уйма. Естественно, пресса. Радио. Телевидение. Родная страна. Заграница. Затем те, кто ездят на подножках, простые обыватели. Сто миллионов, два миллиарда — и Хансены свободны. Это было самое трудное, так как мы обязаны реагировать на каждый звонок, даже самый бессмысленный. Далее звонки, в которой Хансенов по-свински ругают, как преступников, обвиняя в разрушении окружающего мира. Есть и достаточно нескромные. Все есть на пленке, если интересует. Свинские и садистские. В них рекомендации, что надо сделать с Хансенами. Так что мы услышали много нового! С души воротит.
— Ну а звонки, выражающие симпатию, сочувствие?
— Их крайне мало. И большинство из них воинственные: что мы должны сделать с похитителями, когда их поймаем. Приблизительно то же, что другие желают Хансенам. Должно быть, в нашей стране психопатов намного больше, чем нам известно.
— Я уже знаю, сколько их у нас, — сказал Дорнхельм. — Вы молоды и полны идеалов, Браунер. Подождите пару годков! Как вы работаете?
— По два человека, смена длится шесть часов. То есть работаем в четыре смены. Внизу, в библиотеке, сидит сотрудник из технической группы на случай, если одновременно раздаются два звонка. Но сейчас… Телефонный аппарат молчит часами.
В пение птиц опять ворвался крик.
— Ну и эти монахи орут ежедневно по два часа. Хотя…
Браунер пожал плечами.
— Где мальчик?
— Все время рядом. Его комната около картинной галереи.
Когда Дорнхельм и Ритт вошли в комнату, Томас Хансен играл в шахматы с экономкой Терезой Тоерен. Он встал и поклонился.
Маленький мальчик, очень похожий на свою мать, — те же широкие плечи и узкие бедра, карие глаза с длинными шелковыми ресницами и полный рот, — был одет в бриджи и рубашку фирмы «Лакоста».
Тереза Тоерен тоже поднялась для приветствия. Черными, как и глаза, были волосы стройной женщины с загорелым, почти нетронутым косметикой лицом. Она была одета в светло-зеленый летний костюм, подобранные в тон ему туфли. Никаких украшений на ней не было. Тереза улыбнулась, одной рукой приобняв мальчика, — словно хотела защитить его, подумал Ритт. А мальчик и впрямь маленький принц.
Томас Хансен вежливо сказал:
— Здравствуйте, господин Дорнхельм. Это здорово, что вы еще раз приехали ко мне в гости. Ну а вы, конечно, прокурор Ритт, — Томас подал Ритту холодную узкую руку и снова поклонился. Затем представил. — Это фрау Тереза Тоерен, я зову ее Тези.
Экономка провела рукой по его волосам и чуть наклонила голову.
— Очень рад, — сказал Ритт.
— Садитесь, пожалуйста, господа, — пригласил Томас Хансен.
Все сели.
— Тези проиграла уже вторую партию.
— Все потому, что ты фантастически хорошо играешь, — сказала фрау Тоерен.
Когда она улыбалась, — и делала это часто, — были видны два ряда красивых зубов.
— Я играю очень плохо, — сказал Томас. — Тези поддается.
— Это неправда!
— Нет, это правда! — возразил мальчик. — И я не хочу так, Тези. Ты думаешь, что так лучше, я знаю, но следующую партию сыграй по-настоящему — я прошу!
Комната была светлой, как и все в доме, безукоризненно чистой, с открытыми настежь окнами. На стенах наклеены большие плакаты с Тиной Тернер и Майклом Джексоном. Ритт отметил дорогую стереоустановку, диски, пластинки, кассеты, телевизор в углу. На столике рядом с кроватью Томаса стояла большая фотография его матери.
Из парка все еще доносились крики воинственных монахов.
Фрау Тоерен взглянула на наручные часы.
— Почти три. Скоро закончится. — Она посмотрела на обоих мужчин. — Сейчас не так уж плохо и то, что вы находитесь рядом.
Дорнхельм, которому эта женщина откровенно нравилась, кивнул.
— Ты не можешь пожаловаться на то, что у тебя мало охраны, Томас, — сказал он. — Здесь много наших людей, и это совсем не пустяк.