Может быть, и Гойгов… Текст «Сыновей муллы» — единственный суфлерский экземпляр, плохо отпечатанный на колючей бумаге, — сохранился в архиве Гойговых и к вдове Михаила Булгакова, Елене Сергеевне Булгаковой, попал в 1960 году из рук Тамары Сослановны Гойговой.

- Если желаете, присаживайтесь - побеседуем, - сказал ледяной человек. Вы, я вижу, интересуетесь мною: хотите узнать, какой он - ледяной человек? - И он опять слегка улыбнулся: - Не бойтесь, после разговора со мной вы не простудитесь.

– Не могу поверить, что ты сегодня вышла на работу, – пробормотала Кери, качая головой. – И не могу поверить, что я обращаюсь к тебе за помощью в первый день после выписки.

Фамилия на этом экземпляре — на титульном листе, карандашом — только одна: Булгаков.

– Не переживай, все хорошо, – заверила ее Джейми. – Мне было просто необходимо куда-нибудь выйти. Все вокруг носились со мной, как с фарфоровой вазой. Но я должна буду вернуться, иначе я вылечу. Так, я принесла то, что ты просила.

Так я заговорила с ледяным человеком. Мы пересели на диван в углу вестибюля и, глядя на кружащийся за окном снег, вели застенчивую беседу. Я заказала горячее какао, он отказался от всего. В отсутствии умения вести разговор он совершенно не уступал мне. Вдобавок, у нас не было для беседы общей темы: разговор поначалу зашел о погоде, затем переключился на удобство гостиницы.

…В конце мая 1921 года Михаил Булгаков уехал из Владикавказа.

Она вытащила из сумки файл и отдала его Кери.

- Вы один сюда приехали? - спросила я.

А «Сыновья муллы» продолжали жить своей собственной жизнью. Ингушская труппа несколько раз показала пьесу во Владикавказе, потом повезла ее в Грозный. Зрители бурно аплодировали и от возбуждения даже стреляли в потолок.

- Да, - ответил он. И мне: - Вам нравится кататься на лыжах?

Б. И. Тотров перевел пьесу на осетинский язык. Он сократил ее, приспособив к возможностям осетинского народного театра, заменил слово «ингуши» словом «горцы» и придал осетинский оттенок именам. Позже этот перевод был опубликован в журнале «Фидиуаг» № 4 за 1930 год. В публикации «Фидиуага» автор тоже указан только один: Булгаков.

– Спасибо.

- Не так, чтобы очень, - ответила я. - Просто, подружки уговорили меня поехать вместе. По правде, я даже не особо пытаюсь кататься.

В переводе Тотрова пьеса стала осетинской народной драмой. Ее ставили самодеятельные кружки. В одном из таких кружков — уже в 1930 году, в Ардоне, — приклеив бороду конторским клеем, играл муллу юный Владимир Тхапсаев, будущий знаменитый Отелло и король Лир… Впрочем, народный артист СССР В. В. Тхапсаев уверял меня, что в Ардоне пьесу ставили в полном переводе того же Тотрова и что существовало отдельное издание этого полного перевода.

– Не за что. И я отвечу сразу, да, я использовала «общий» идентификатор пользователя при поиске в базе данных, поэтому мой запрос не смогут отследить. Думаю, существует причина, по которой ты не хотела, чтобы я использовала свой собственный идентификатор. Также думаю, что есть причина и на то, что ты мне не объяснила зачем тебе этот материал?

Я очень хотела узнать про ледяного человека: действительно ли его тело сделано изо льда, что он обычно ест, где живет летом, имеет ли семью и всякое такое. Однако, о себе ледяной человек ничего не рассказывал. Я же не осмеливалась спросить, предполагая, что он не хочет об этом говорить.

– Правильно думаешь, – сказала Кери, надеясь, что Джейми не станет задавать вопросы.

Вместо этого он рассказал мне же обо мне. В это трудно поверить, но ледяной человек хорошо знал все, что касалось меня: будь то семья или возраст, увлечения или здоровье, школа или товарищи, - всё, вплоть до мелочей, о которых я сама уже давно позабыла.

– Я также думаю, что ты не собираешься ничего мне рассказывать или принимать мою помощь.

- Ничего не понимаю! - сказала я, покраснев. - Такое ощущение, будто меня раздели на виду у всех догола. Откуда вы обо мне все знаете? Может, вы умеете читать мысли людей?

В Москве

– Это для твоего же блага, Джейми. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. И чем меньше знают о твоей помощи мне, тем лучше для моего дела.

- Читать мысли, скажем, я не умею, но мне понятно. Просто понятно, ответил он, - словно всматриваюсь в самую глубину льда. Если пристально посмотреть, и тебя будет видно насквозь.

– Ладно. Я тебе верю. Но если тебе все же понадобится помощь, у тебя есть мой номер.

- А мое будущее?

В конце сентября 1921 года, после недолгих странствий — Владикавказ, Тифлис, Батум, Киев — Михаил Булгаков приезжает в Москву, навсегда. Почти сразу же находит работу. Теперь он секретарь литературного отдела Главполитпросвета — Лито. Свой первый приход в Лито в «Записках на манжетах» описал так:

– Конечно, – сказала Кери, сжав руку Кастильо.

- Будущего не видно, - ответил он с бесстрастным лицом и медленно кивнул головой. - У меня нет ни малейшего интереса к будущему. Точнее, для меня не существует самого понятия - \"будущее\", потому что будущего у льда нет. В нем лишь сковано прошлое. Сковано и видно так отчетливо, будто бы всё - живое. Лед - он может таким образом сохранять разные вещи чистыми и прозрачными. Сохранять все как есть - и в этом главное предназначение льда, его сущность.

«Из-за двери слышались голоса: ду-ду-ду…

- Вот и славно! - сказала я и улыбнулась. Услышав это, я прямо успокоилась. По правде, не хотелось знать свое будущее.

Она подождала, пока офицер не вернется к своей машине и не отъедет с улицы, прежде чем выйти из своей. Захватив досье, принесенное Кастильо, и прижав его к груди, Кери поспешила вверх по лестнице в здание Weekly L.A., где ее ждала Магс и, возможно, ответы на некоторые ее вопросы.

Закрыл глаза на секунду и мысленно представил себе. Там. Там вот что: в первой комнате ковер огромный, письменный стол и шкафы с книгами. Торжественно тихо. За столом секретарь, вероятно, одно из имен, знакомых мне по журналам. Дальше двери. Кабинет заведующего. Еще большая глубокая тишина. Шкафы. В кресле, конечно, кто? Лито? В Москве? Да, Горький Максим. На дне. Мать. Больше кому же? Ду-ду-ду… Разговаривают… А вдруг это Брюсов с Белым?..



Мы встретились еще несколько раз уже после возвращения в Токио, и вскоре начали устраивать свидания по выходным. При этом мы не ходили ни в кино, ни в кафе. Даже не ужинали вместе, потому что ледяной человек почти ничего не ел. Зато мы всегда садились на лавочку в парке и беседовали на разные темы. Мы в самом деле беседовали на разные темы. Но у ледяного человека даже и в мыслях не было рассказывать о себе. \"Почему? - спросила я как-то. - Почему ты никогда не говоришь о своем прошлом? Я ведь хочу знать: где ты родился, кто твои родители, как ты стал ледяным человеком?\"

И я легонько стукнул в дверь. Ду-ду-ду прекратилось, и глухо: Да! Потом опять ду-ду-ду. Я дернул за ручку, и она осталась у меня в руках. Я замер: хорошенькое начало карьеры — сломал! Опять постучал. Да! Да!

Ледяной человек некоторое время смотрел мне в лицо, а затем, не торопясь, качнул головой. \"Я не знаю, - ответил он тихо и отчетливо и послал в пространство свой жесткий белый выдох. - У меня нет прошлого. Сам я знаю и сохраняю разное прошлое. Но у меня самого прошлого нет. Я не знаю, где родился, ни разу не видел родителей в глаза. Даже не знаю, были они у меня или нет. Я не знаю свой возраст и даже не знаю, есть ли он у меня.\"

— Не могу войти! — крикнул я.

* * *

Ледяной человек был одинок, как айсберг в темноте.

В замочной скважине прозвучал голос:



— Вверните ручку вправо, потом влево, вы нас заперли…

И я всерьез и по-настоящему полюбила ледяного человека. Ведь ледяной человек любил не прошлую или будущую, а именно настоящую меня. И я тоже любила не прошлого или будущего, а настоящего ледяного человека и считала, что это прекрасно. Постепенно разговоры дошли до замужества. Мне тогда только исполнилось двадцать, и ледяной человек стал первым, кого я по-настоящему полюбила. Тогда я даже не могла себе представить, что значит \"любить ледяного человека\". Однако, будь он не ледяным человеком, а кем-нибудь другим, я все равно ничего бы не знала.

Вправо, влево, дверь мягко подалась и…

Спустя два часа раздался стук в дверь конференц-зала, где Кери разложила документы и занималась их изучением. Большой стол, стоящий в центре, был сплошь в бумагах.

Моя мать и старшая сестра были категорически против брака с ледяным человеком. \"Ты еще молода, чтобы выходить замуж, - говорили они, - к тому же, не знаешь его истинного характера, даже того, где и когда он родился. Мы ведь не можем сказать родственникам, что ты собралась за такого человека. К тому же... ледяного. А вдруг, он возьмет и растает, что тогда будем делать? Ты, похоже, не понимаешь, что брак - дело ответственное. А этот ледяной человек, он возьмет на себя ответственность мужа?\"

…Да я не туда попал! Лито? Плетеный дачный стул. Пустой деревянный стол. Раскрытый шкаф. Маленький столик кверху ножками в углу. И два человека. Один высокий, очень молодой, в пенсне. Бросились в глаза его обмотки. Они были белые. В руках он держал потрескавшийся портфель и мешок. Другой, седоватый старик с живыми, чуть смеющимися глазами, был в папахе, солдатской шинели. На ней не было места без дыры, и карманы висели клочьями. Обмотки серые, и лакированные бальные туфли с бантами.

– Кто там? – спросила она. Дверь слегка приоткрылась. Это был Магс.

Но это уже не их заботы! Ледяной человек просто холодный, как лед, но это не значит, что он растает, попав в тепло. При этом его тело не настолько холодно, чтобы отбирать тепло у других людей.

Потухшим взором я обвел лица, затем стены, ища двери дальше. Но двери не было. Комната с оборванными проводами была глуха… Как-то косноязычно:

– Я просто решила проверить как ты, – сказала она. – Может тебе нужна помощь, дорогая.

Так мы поженились. Правда, без чьего-либо благословения: ни друзья, ни родители, ни сестра, - никто не порадовался нашему браку. Мы даже не сыграли свадьбу. Пошли было зарегистрироваться - а у него и прописки нет. Поэтому мы просто решили, что поженились. Купили маленький торт и съели его вдвоем, - вот и вся свадьба! Для совместной жизни сняли квартиру. Ледяной человек работал на морозильном складе, где хранилось мясо. Нечего и говорить, он запросто выносил холод и совсем не уставал, сколько бы ни работал, к тому же почти не ел. На работе его ценили за все эти достоинства и платили зарплату больше, чем кому-либо другому. Мы жили счастливой мирной жизнью, никому не мешая, да и нам никто не мешал.

— Это… Лито?

– Вообще-то я могу устроить себе небольшой перерыв. Входи.

— Да.

В его объятиях я думала о глыбе льда где-то там, в каком-то месте, о котором, пожалуй, знал лишь он один. Об этой твердой и окоченелой глыбе льда самой большой в мире. Но она - где-то далеко. А он всем своим видом напоминал миру о ней. Сначала я терялась от его объятий, но затем привыкла, и даже стала любить, когда он меня обнимал. Он по-прежнему ничего не говорил о себе, да и я не спрашивала. Обнимаясь в темноте, мы молча обладали этим огромным льдом. Льдом, сковавшем в себе неизменными много миллионов лет прошлого мира.

Магс вошла внутрь, заперла за собой дверь, убедилась, что жалюзи закрыты плотно, и подошла к ней. Кери снова поразилась тому, что она подружилась с абсолютно точной копией Джессики Рэббит (прим. – персонаж из мультипликационного фильма «Кто подставил кролика Роджера»).

— Нельзя ли видеть заведующего?

В нашей совместной жизни не возникало ничего, что можно было бы назвать проблемами. Мы крепко любили друг друга, и ничто этому не мешало. Окружающие постепенно привыкли к его существованию и с течением времени начали обращаться к нему с разговорами, все чаще замечая: \"А он хоть и ледяной, но особо не отличается от обычных людей.\" Но в глубине души они, конечно, его не принимали, как и не принимали мое замужество. Мы отличались от них, и эту пропасть ликвидировать было невозможно.

Рост Маргарет Мерриуэзер достигал метра восемьдесят даже без каблуков, а носила она обычно каблуки очень высокие. Стройная, с молочно-белой кожей, соблазнительными изгибами, пылающими рыжими волосами, рубиново-красными губами и ярко-зелеными глазами, она словно сошла со страниц журнала о моде для амазонок.

Старик ласково ответил:

— Это я».

И на этом сходство с амазонкой заканчивалось. Стоило только ей раскрыть рот, как тут же обнаруживался акцент Скарлетт О\'Хара, а своей язвительностью она походила на Розилинд Рассел в фильме «Его девушка Пятница». И лишь присущий ей слегка сдержанный тон намекает на альтер эго Маргарет (Магс для друзей). Оказывается, что под псевдонимом «Мэри Брэди» она также работала обозревателем альтернативной газеты, охотником за грязными подробностями, уничтожавшим репутации местных политиков, раскрывавшим корпоративные правонарушения, бросавшим вызов нечистым на руку полицейским.

Ребенок у нас все никак не получался. Может, проблема в несовместимости генов ледяного и простого человека? В конце концов, из-за отсутствия детей или по каким-то другим причинам я постепенно начала чувствовать избыток времени. Быстро разобравшись утром с делами по дому, я не знала, чем заниматься дальше. У меня не было ни друзей, с кем можно поболтать или куда-нибудь сходить, ни знакомых среди соседей. Мать и сестра до сих пор сердились и не собирались поддерживать со мной отношений. Более того, они считали меня позором всей семьи. Звонить тоже было некому, поэтому в отсутствие мужа я сидела дома, читала книги и слушала музыку. Признаться, мне больше нравилось находиться дома, чем вне его, - по характеру я не из тех, кто чурается одиночества. Так-то оно так, но я еще очень молода и постепенно начала с трудом переносить вереницу одинаковых дней без каких-либо перемен. А изводила меня - скука. Особенно тяготили повторения, на фоне которых я ощущала себя тенью своего же повторения.

Строго говоря, «седоватый старик» был не заведующим, а заместителем заведующего: официально литературным отделом заведовал А. С. Серафимович. Но Серафимович сюда почти не заходил, а вскоре надолго уехал — во Владикавказ, работать над «Железным потоком». В остальном события описаны, по-видимому, вполне точно.[34] Булгаков тут же был назначен секретарем Лито и в кабинете, расположенном выше, незамедлительно утвержден.

Магс также была счастливо разведенной матерью двоих детей. Ее благосостояние значительно увеличилось после развода с бывшим мужем-банкиром. Кери познакомилась с ней, работая над одним делом, и, хотя сначала у нее возникло впечатление, что личность Магс в целом – искусно созданная маска, между ними завязалась крепкая дружба. Кери, у которой было не так уж много друзей вне работы, была рада, что у нее есть такая подруга, которая привыкла брать инициативу в свои руки.

«Молодой бушевал вокруг старого и хохотал.

Однажды я предложила мужу: может, нам для смены обстановки съездить в путешествие.

Магс присела рядом с Кери и поглядела на разложенные на столе полицейские документы и газетные вырезки.

— Назначил? Прекрасно. Мы устроим! Мы все устроим!

- Путешествие? - удивился ледяной человек и посмотрел на меня прищурившись. - Не понимаю, зачем мы должны куда-то ехать? Нам разве не живется счастливо здесь?

– Ты попросила принести тебе копии всех статей о Джексоне Кейве. Вижу, что кого-то в отделе ты попросила примерно о том же. И заперлась здесь на два часа. Расскажешь, что происходит?

Тут он хлопнул меня по плечу:

- Дело не в этом. Я счастлива, между нами нет никаких проблем. Просто, мне скучно. Хочется съездить туда, где еще не бывала, вдохнуть тамошнего воздуха. Понимаешь? К тому же, мы не ездили в свадебное путешествие. Деньги у нас есть, отпуск ты не использовал. Можно не торопясь славно попутешествовать.

– Расскажу, – ответила Кери. – Только дай мне минутку.

— Ты не унывай! Все будет.

Ледяной человек сделал глубокий выдох, который тут же превратился в воздухе в звонкий кристалл. Он скрестил на коленях покрытые инеем длинные пальцы.

Она достала из сумки детектор жучков и прошлась с ним по всему конференц-залу. Магс приподняла брови, но, похоже, что это ее не сильно удивило.

Я не терплю фамильярности с детства и с детства же был ее жертвой. Но тут я так был раздавлен всеми событиями, что только и мог сказать расслабленно:

- Ну что ж. Если ты так хочешь поехать в путешествие, я не против. Правда, я не считаю эту мысль хорошей, но если тебе это в радость, поеду куда угодно. При желании всегда можно взять отпуск - с этим проблем не будет. Кстати, а куда ты хочешь поехать?

— Но столы… стулья… чернила, наконец!

– Знаешь, дорогая, – начала она, – я не тот человек, который мог бы тебе сказать, что ты слишком осторожна. Но скажу тебе, что я делаю это дважды в неделю, причем на профессиональном уровне.

- Что, если на Южный полюс? - Я специально выбрала Южный полюс в надежде на то, что его заинтересует холодное место. - Я давно уже хотела хоть разок туда съездить - посмотреть северное сияние, пингвинов, - и представила себя, одетую в меховую шубу с капюшоном, играющую с пингвинами под северным сиянием.

Молодой крикнул в азарте:

– Не сомневаюсь, – сказала Кери. Но спасибо, что позволила мне это сделать. Эту штуковину дал мне один технарь, которому я очень доверяю.

Выслушав это, муж перенес свой взгляд на меня. Даже не моргая. Этот взгляд, подобно острой сосульке, пронзил мои зрачки и уперся в затылок. Муж задумался, а затем скрипуче ответил:

— Будет! Молодец! Все будет!

– Кто-то из отдела? – спросила Магс.

- Хорошо. Хорошо. Если ты так хочешь, почему бы не съездить на Южный полюс?! Ты довольна?

И, повернувшись в сторону старика, подмигнул на меня:

– Нет, вообще-то он работает охранником в торговом центре. Это длинная история, но парень знает свое дело, и за ним числился должок, поэтому, когда я попросила посоветовать мне хороший детектор, он мне подарил этот.

Я кивнула головой.

– Мне бы хотелось услышать эту длинную историю, когда у нас будет больше свободного времени, – сказала Магс.

- Думаю, через две недели я смогу взять отпуск, а ты за это время подготовишься. Идет?

Кери рассеянно кивнула, продолжая проверять помещение. Магс улыбнулась и застыла в терпеливом ожидании. Кери ничего не обнаружила и снова присела.

Но я не смогла ответить сразу: из-за его пристального взгляда в голове похолодело и занемело.

— Деловой парняга! Как он это про столы сразу! Он нам все наладит!

Она поведала всю историю о Кейве, с которым Магс уже была знакома.

Однако, со временем я начала жалеть о предложении поехать на Южный полюс. Почему? Сама не знаю. С тех пор, как я произнесла слова \"Южный полюс\", в муже, как мне показалось, что-то переменилось: взгляд стал острее прежнего, дыхание белее, иней на пальцах - толще. Он стал намного молчаливее и упрямее, совсем перестал есть, и это не могло меня не беспокоить. И вот, за пять дней до отъезда я решилась:

«Назн. секр.» Господи! Лито. В Москве. Максим Горький… На дне. Мать… Шехерезада…»

На самом деле подруга даже помогала ей недавно выудить информацию из наемника, связанного с Кейвом. Он был известен под прозвищем «Черный Вдовец», таинственный персонаж, ездивший на черном Линкольне Континенталь без номерных знаков.

- Давай не поедем на Южный полюс! Там, наверное, очень холодно, а это вредно для здоровья. Мне кажется, лучше поехать в другое место. Что, если в Европу? Отдохнем где-нибудь в Испании, попьем вина, поедим поэлью, посмотрим корриду.

Эта глава «Записок на манжетах» называется «После Горького я первый человек» и заканчивается так:

Несколько месяцев назад Кери видела запись с камеры видеонаблюдения, на которой он в результате поединка убил того, кто удерживал Эви, засунул Эви в багажник и скрылся в неизвестном направлении. У Кери были подозрения, что все это было организовано по указанию Кейва.

Но муж меня не слышал. Он уставился куда-то в сторону, затем перевел взгляд на мое лицо, пристально всматриваясь в глаза. Взгляд оказался настолько глубоким, что начало казаться, будто тело мое постепенно исчезает.

«Молодой тряхнул мешком, расстелил на столе газету и высыпал на нее фунтов пять гороху.

Каким-то образом Магс удалось выйти на связь с Черным Вдовцом, скрыв при этом свою личность. Оказалось, что он был готов сообщить о местонахождении Эви, впрочем, за немалую плату. Похоже, что излишней преданностью он не отличался, что сыграло Кери на руку, потому что с помощью его наводки она узнала о существовании Висты.

- Нет, в Испанию я не хочу, - произнес он отчетливо. - Можешь обижаться, но для меня Испания слишком жаркая и пыльная страна. Вся еда острая. Тем более, я уже купил два билета на Южный полюс и шубу меховую для тебя, и ботинки... Мы не можем все это бросить. Сейчас уже просто необходимо ехать.

— Это вам. Четверть пайка».

Несмотря на то, что все это о Черном Вдовце Магс было дано известно, она терпеливо ее слушала. Она ни разу не перебила Кери, только достала блокнот и время от времени делала в нем заметки. Она внимательно выслушала весь рассказ, с самого начала и до сегодняшнего звонка Сьюзен Грейнджер, в результате которого стало известно, что Эви – «приз крови» на Висте.

Признаться честно, мне стало страшно! Охватило предчувствие, что на Южном полюсе с нами произойдет что-то необратимое. Раз за разом я видела сон, один и тот же кошмарный сон: я иду пешком, падаю в глубокую яму и замерзаю, не замеченная никем. Скованная льдом, я смотрю на небо. В сознании, но не в силах пошевелить даже пальцем. Жуткое ощущение! Я понимаю, что мгновенье за мгновеньем превращаюсь в прошлое. У меня нет будущего - только наслаивается прошлое. И все всматриваются в такую вот меня. Они видят, как я, пятясь, удаляюсь прочь.

О работе Лито и о работе Булгакова в Лито известно мало. Вторая часть «Записок на манжетах», цитируемая здесь, сохранилась, как и вся ранняя автобиографическая проза Булгакова, неполно, фрагментарно, в очень несовершенной журнальной публикации 20-х годов («Россия», 1923, № 5). И все-таки в этих «Записках» есть прелюбопытные вещи. Ну вот хотя бы портрет в главе «Первые ласточки», в которой описано, как в Лито появляются первые посетители:

Дождавшись окончания рассказа Кери, она спросила ее:

Я открываю глаза. Рядом спит ледяной человек. Бездыханно спит. Будто умер и уже остыл. Но я люблю ледяного человека. Я плачу. Мои слезы падают на его щеку. Вдруг он просыпается и обнимает меня.

«Из Сибири приехал необыкновенно мрачный в очках, лет двадцати пяти, сбитый так плотно, что казался медным.

– Я понимаю, в каком ужасном ты положении, Кери. Это просто кошмарно. Но я не могу понять, зачем тебе все эти статьи о мистере Кейве?

- Видела странный сон, - говорю я ему. Он медленно качает головой в темноте.

— Идите наверх… (Т. е. оформляться на работу. — Л. Я.).

– Просто я не знаю, что делать, Магс. У меня больше нет никаких зацепок, никаких улик. Единственное, в чем я уверена, так это в том, что Джексон Кейв как-то причастен к исчезновению моей дочери.

- Это просто сон, - успокаивает он. - Сны - они приходят из прошлого, а не из будущего. Не сны тебя тяготят, а ты их! Понимаешь?

Но он ответил:

– Уверена? – спросила Магс.

- Да, - отвечаю я, но у самой нет никакой уверенности.

— Никуда я не пойду.

– Да, – ответила Кери. – Не думаю, что так было изначально. Скорее всего он и понятия не имел, что среди похищенных была моя дочь. Ведь тогда я даже была не детективом, а профессором в колледже. Ее похищение стало причиной, по которой я работаю в полиции. Я даже не могу сказать, в какой момент это могло его заинтересовать. Но, думаю, что со временем до него дошло, что ребенок, которого ищет женщина-детектив, был похищен тем, кто находится под его руководством.

Сел в угол на сломанный, шатающийся стул, вынул четвертушку бумаги и стал что-то писать короткими строчками. По-видимому, бывалый человек».

– И ты думаешь, что он выяснил ее местонахождение? – спросила Магс. – Думаешь, он знает, где она сейчас?

В конце концов, мы с мужем сели в самолет, вылетающий на Южный полюс. У меня не нашлось ни одной причины, чтобы отменить путешествие. Пилоты и стюардессы самолета были странно молчаливы. Я хотела посмотреть в окно, но из-за толстых облаков ничего не было видно. Вскоре окно покрылось льдом. Муж все это время молча читал книгу. У меня не было ни воодушевления, ни радости от самой мысли путешествия. Я просто четко выполняла то, что мы решили сделать.

«Бывалый человек» не назван, но, конечно, это Всеволод Иванов, уже пишущий, уже написавший свои первые произведения о гражданской войне — рассказ «Партизаны» (к тому времени уже опубликованный) и даже повести «Бронепоезд 14–69» и «Цветные ветра», опубликованные чуть позже…

– А это уже совсем другой вопрос. Уверена, что в какой-то момент он заинтересовался ее местонахождением. Это соответствовало бы его интересам. Но это должно было случиться до того, как им заинтересовалась я. Не сомневаюсь, что он попытался всеми способами скрыть свою причастность к этому, как только понял, что я вишу у него на хвосте. Он понимает, что если бы у меня были основания полагать, что он может привести меня к Эви, то я преследовала бы его днем ​​и ночью. Может быть, он даже боится, что я сама похищу его и буду пытать, чтобы узнать, где ее держат.

Сойдя с трапа на землю Южного полюса, муж, как показалось, сильно вздрогнул. Это длилось быстрее одного мгновения - никто и глазом моргнуть не успел и, естественно, ничего не заметил. Да и сам он виду не подал, однако, от меня это не ускользнуло. Тело мужа как-то стремительно, но вместе с тем тихо задрожало. Я внимательно смотрела сбоку на его лицо. Он приостановился, взглянул на небо, затем на свою руку и глубоко вдохнул. Потом посмотрел на меня и приветливо улыбнулся.

А Булгаков? Что писал Михаил Булгаков? В «Записках на манжетах», рассказывая о первых своих шагах в роли секретаря Лито, шутливо заметил: «Историку литературы не забыть: В конце 21-го года литературой в Республике занимались три человека: старик (драмы; он, конечно, оказался не Эмиль Золя, а незнакомый мне), молодой (помощник старика, тоже незнакомый — стихи) и я (ничего не писал)».

– А ты могла бы? – спросила Магс, скорее с любопытством, чем с упреком.

- Вот то место, о котором ты мечтала? - спросил он.

Но Булгаков писал. Жаловался сестре в одном из писем: «…буквально до смерти устаю… Ни о каком писании не думаю. Счастлив только тогда, когда Таська поит меня горячим чаем». И тем не менее работал, — как всегда, много, самоотверженно и яростно.

– Могла бы. И не единожды.

- Да.

– Я тоже, – прошептала Магс.

Задумал историческую драму о Николае и Распутине — о событиях 1916–1917 годов (писал матери в ноябре 1921-го: «Лелею мысль создать грандиозную драму в пяти актах к концу 22-го года. Уже готовы некоторые наброски и планы. Мысль меня увлекает безумно»). Возобновил работу над «Записками земского врача» («Может выйти солидная вещь», — из того же письма матери).

– Поэтому я не думаю, что Джексон Кейв знает, где моя дочь или кто ее держит. Но думаю, он знает тех, кому это известно. Также я уверена, что при желании он может узнать ее местонахождение. И что он в состоянии отправить ее в определенное место и в определенное время. Думаю, что все именно так. Думаю, что Эви назначена «призом крови» по его указанию. И его указание передано тем, кто может воплотить это в реальность.

Написал «Необыкновенные приключения доктора» — вероятно, осенью 1921 года, а может быть, зимой 1921-1922-го. Летом 1922 года они опубликованы в журнале «Рупор». Написал (или привел в порядок, если наброски были сделаны раньше) первую — владикавказскую — часть «Записок на манжетах»: в газете «Накануне» большой кусок из «Записок» появился в июне 1922 года. Писал не дошедшие до нас «художественные фельетоны» — о Некрасове и о Пушкине.

Я предполагала увидеть полюс таким, но в чем-то реальность превзошла ожидания. Там почти не было людей. Всего один ничем не приметный городок. В городке также лишь одна ничем не приметная гостиница. Южный полюс - не место для туризма, там даже пингвинов не видно... как и северного сияния. Я обращалась к редким прохожим: \"Где можно увидеть пингвинов?\" - однако, люди проходили мимо, лишь покачивая головами: они не понимали моих слов. Тогда я попробовала нарисовать фигуру пингвина, но они по-прежнему проходили мимо, так же покачивая головами. Я была одинока. За городком - один лед. Ни деревьев, ни цветов, ни рек, ни прудов, - ничего. Насколько хватало глаз - лишь бескрайняя ледяная пустыня.

– Значит ты решила идти по этому пути?

И все-таки более всего его мысли и время занимал роман. В ту первую московскую осень Михаил Булгаков писал роман, и назывался этот роман так: «Недуг».

А муж - тот без устали переходил от одного места к другому со своим белым выдохом, инеем на пальцах и вглядывался в даль острыми сосульками глаз. Он сразу же выучил местный язык и общался с жителями таким же скрипучим голосом. Но мне было совершенно непонятно, о чем они так оживленно беседовали. Муж явно потерял голову от этой местности. Что-то здесь притягивало его. Поначалу это меня сильно задевало, казалось, меня бросили одну, муж предал и не обращает внимания.

– Нет, – ответила Кери. – Этот путь слишком извилист, и неизвестно куда я по нему выйду, даже если бы у меня было достаточно времени, чтобы это выяснить. А как раз времени у меня в обрез. В это ловушку я не собираюсь попадать. Я начала понимать, что все это время я рассматривала Джексона Кейва как своего противника, злого гения, разлучившего меня с дочерью и разрушившего мою семью.

Роман был начат в Киеве в 1918 или 1919 году. В апреле 1921 года, из Владикавказа, Булгаков писал Надежде: «В Киеве у меня остались кой-какие рукописи… а в особенности важный для меня черновик «Недуг».

– А разве это не так? – удивленно и даже несколько расстроенно спросила Магс.

Однако на протяжении 1920 года Булгаков к этому роману, по-видимому, не возвращался. Любопытно, что Ю. Слезкин, уехавший из Владикавказа в последних числах 1920 года, о романе «Недуг» ничего не знал, для Слезкина, сколько можно судить по его дневниковым воспоминаниям, этот замысел Булгакова возник позже — осенью 1921 года, в Москве.

В этом окутанном толстым льдом безмолвном мире я постепенно теряла все силы. Потихоньку, по чуть-чуть. Так, у меня не осталось даже сил злиться. Будто бы где-то потеряла компас ощущений. Потеряла направление, время и важность своего существа. Не знаю, когда это началось, когда закончится? Очнувшись, я уже была бесчувственно заточена во льдах миром бесцветной вечной зимы. Но, даже лишившись почти всех ощущений, я поняла одно: \"На Южном полюсе муж - уже не мой прежний муж\". Я не к тому, что что-то изменилось. Он по-прежнему внимателен, любезен. И, самое главное, я прекрасно понимаю, что его слова исходят от сердца. Но я также знаю, что ледяной человек - уже совсем не тот, каким я встретила его в гостинице на лыжном курорте. Странно, но я даже не могу никому об этом рассказать: все люди Южного полюса доброжелательны к нему, в то время как ни одно мое слово им не понятно. У них одинаковое белое дыхание, иней на лице. Они шутят, разговаривают, спорят и поют на скрипучем южно-полюсном языке. А я, как птица в клетке, сижу одна в гостиничном номере, смотрю на серое, беспросветное по нескольку месяцев небо и учу грамматику мудреного южно-полюсного языка (которую мне вряд ли когда-нибудь удастся одолеть).

– Это так. Но сам-то он видит себя иначе. И таким он был не всегда. Мне нужно отбросить свои предубеждения. Я должна выяснить, что он из себя представляет на самом деле.

По-видимому, в 1920 году главной литературной работой Булгакова были «Братья Турбины», на время оттеснившие и, может быть, поглотившие образы и идеи романа.

Перенесшего нас сюда самолета уже и след простыл: он сразу же упорхнул в небо. Аэродром опустел. Вскоре взлетная полоса оказалась погребенной под толстым слоем льда. Так же, как и мое сердце. \"Зима пришла, - объяснил мне муж. - Очень долгая зима. Пока она длится, не прилетит ни один самолет, не придет ни один пароход. Все замерзнет. Ничего не поделаешь - придется ждать весны.\"

– Но почему тебя должно интересовать, что он из себя представляет на самом деле?

Но уже в начале 1921 года Булгаков снова обращается к роману. «Пишу роман, единственная за все это время продуманная вещь» (К. П. Булгакову, 1 февраля 1921 года); «Сейчас я пишу большой роман по канве «Недуга» (ему же, 16 февраля 1921-го). И вот уже из Москвы, матери, 17 ноября 1921 года: «Обрабатываю «Недуг». Но времени, времени нет!»

Я заметила, что беременна, через три месяца после нашего приезда на Южный полюс. Я знала: малыш, которого я рожу, будет маленьким ледяным человеком. Утроба моя похолодела - в ней плавали тонкие кусочки льда. И я чувствовала этот холод внутри своего живота. Я знала: у малыша будут такие же, как у отца, глаза-сосульки и покрытые инеем руки. И что наша новая семья уже никогда не покинет Южного полюса. Вечное прошлое, эта абсурдная тяжесть крепко связала нас по рукам и ногам так, что нам уже не вырваться.

– Потому что надо знать своего противника, чтобы одержать над ним победу. Я должна понять ход его мыслей, его мотивы, что им движет. Только так я смогу оказывать на него влияние. Мне нужен рычаг воздействия на него, Магс. Добровольно он точно не станет делиться со мной никакой информацией. Но если я пойму, что для него важно, я смогу использовать это, чтобы вернуть дочь.

С этими письмами Михаила Булгакова, в которых так часто упоминается «Недуг», тогда еще не опубликованными письмами, Надежда Афанасьевна Земская познакомила меня весной 1968 года. Письма были собраны и сохранены ею, многие из них, как мог заметить читатель, адресованы ей.

– Каким образом?

Сейчас у меня уже почти не осталось того, что называется \"сердцем\". Порой я даже не могу вспомнить его тепло. Но пока еще могу плакать. Я совсем одна, одна-одинешенька в этом самом унылом и холодном месте мира. Когда я плачу, ледяной человек целует меня. Тогда мои слезинки превращаются в льдинки. Он берет эти ставшие льдинками слезинки и кладет себе на язык: \"Знаешь, я люблю тебя.\" И это не ложь, я точно знаю. Ледяной человек любит меня. Вдруг, откуда ни возьмись, налетает ветер и уносит белое дыхание его слов в прошлое... в прошлое... Я плачу. Продолжая лить льдинки-слезинки. В ледяном доме на далеком и холодном Южном полюсе.

– Понятия не имею...во всяком случае, пока.

Надежде Афанасьевне в ту пору шел восьмой десяток, и груз лет она уже несла с трудом. Когда она неторопливо поднималась, чтобы достать фотографии и бумаги, было видно, что рукам ее не хочется оставлять удобные подлокотники кресла и ногам ее тяжелы считанные шаги от кресла к шкафу. Но ее глаза — живые, быстрые, насмешливые (и насмешливостью, говорят, похожие на глаза брата) — смотрели на меня заинтересованно. Она многое помнила, охотно рассказывала, и рассказ ее был остер, интересен, точен. Хотя рассказывала она явно не все, что помнила, испытующе присматриваясь к собеседнику и как бы спрашивая: а довольно ли вы, молодые исследователи, сделали сами, чтобы вам рассказывать все?

Искусство расспрашивать требует и опыта, и знаний. О многом тогда я не умела спросить, о чем теперь, когда Надежды Афанасьевны нет, уже никогда и ни у кого не спросишь. Но загадочное название «Недуг» меня занимало очень. В архивах писателя произведения с таким названием не было; роман (а роман был, по крайней мере вчерне, написан: обрабатываю «Недуг») не мог исчезнуть бесследно — замыслы Булгакова вообще не исчезали бесследно. Надежда Афанасьевна должна была хоть что-нибудь об этом романе знать!

ГЛАВА 5

Она знала. И не делала из этого тайны. Она назвала повесть «Морфий»… И потому ли, что я поняла ее сразу, когда слово, кажется, еще висело в воздухе, или потому, что ужасно сконфузилась (как можно было самой не сопоставить очевидное: «Недуг» — «Морфий»!), глаза Надежды Афанасьевны потеплели, взглянули на меня одобрительно, благосклонно, и возникло наконец то душевное соприкосновение — контакт, без которого все эти встречи, беседы и расспросы ничего не дадут…

Когда Рэй три часа спустя вошел в конференц-зал, у Кери все еще не было ничего существенного. Но теперь ей казалось, что она стала лучше понимать, кто такой на самом деле Джексон Кейв.

В дальнейшем, однако, роман Булгакова «Недуг», частично сохранившийся в виде его повести «Морфий», еще долго оставался неузнанным. М. О. Чудакова выдвинула версию, что «Недуг» исчез полностью, бесследно: «Ни одной страницы того романа, над которым работал Булгаков в 1921 году, не уцелело».[35] Мнение это, дававшее простор для предположений и «реконструкций», было подхвачено другими авторами.[36]

– Рада тебя видеть, детектив Сэндс, – сказала Магс, когда он вошел с бутербродами и кофе со льдом.

Попробую, однако, подсказанную мне Надеждой Афанасьевной точку зрения пояснить.

– Я тоже рад тебя видеть, рыжая, – сказал он, кладя бутерброды на стол.

– Нет, я, наконец, протестую, – раздраженно ответила она.

Повесть «Морфий» рассказывает о судьбе сельского врача Сергея Полякова, человека интеллигентного, хорошего, порядочного, но безвольного и слабого, попробовавшего наркотик и не нашедшего в себе сил противостоять ему. Клиническая картина постепенного, неотвратимого, стремительного распада личности и гибели человека, ставшего морфинистом, дана с безукоризненной медицинской точностью и по-булгаковски художественно верно и впечатляюще.

Кери не помнила, когда именно Рэй начал называть Маргарет Мерриуэзер «рыжей», но той это нравилось. И Кери была почти уверена, что несмотря на ее реплику, сейчас Магс тоже ничего не имела против этого.

При жизни писателя «Морфий» был опубликован только однажды — в декабре 1927 года, в тонком и не слишком популярном ведомственном журнале «Медицинский работник». Том самом, в котором в 1925–1926 годах печатались «Записки юного врача». Повесть сохранилась только в этой публикации, рукописи «Морфия» нет. В журнале датирована: «1927 г. Осень». Возможно, дата принадлежит Булгакову.

– Я принес данные о финансах и собственности этого парня, – сказал Рэй. – Не думаю, что нам это сильно поможет. Мы просмотрели их вместе с Эджертоном, но и он не заметил ничего необычного. Хотя сам факт, что кто-то владеет таким огромным состоянием, уже наталкивает на определенные подозрения.

Но вчитайтесь внимательно, и вы увидите, что повесть двуслойна — и образно, и композиционно. И не только двуслойна — двустильна. По сути, это два произведения, вложенные одно в другое.

– Верно, – согласилась Кери. – Но подозрений недостаточно, чтобы начать действовать.

Обрамляющие страницы — рассказ доктора Бомгарда — написаны уверенно, с характерным для зрелого Булгакова интонационным ритмом. Они автобиографичны и являются как бы продолжением «Записок юного врача». Молодой врач, здесь получивший фамилию Бомгард, пробыв полтора года на «глухом, вьюжном участке» (Булгаков, как и герой «Записок юного врача», прослужил там год), переводится наконец в уездный город:

– Он хотел привлечь Паттерсона, но я попросил его пока воздержаться от этого.

«О, величественная машина большой больницы на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит и скарлатина поглотили меня, взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму, на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову, а затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самовара, и стынущий чай, и сон, после бессонных полутора лет…»

Детектив Гарретт Паттерсон не зря получил прозвище «Пчела». Он был вторым лучшим техническим специалистом в отделе после Эджертона, и, хотя ему не хватало интуитивного дара Эджертона выискивать связующие звенья в хаотичной информации, но у него был один несомненный талант – он любил копаться в мелочах и часто находил то, что оставалось незамеченным остальными.

Обрамляющий рассказ доктора Бомгарда, по-видимому, и был написан осенью 1927 года, когда Булгаков, уже автор «Белой гвардии» и «Дней Турбиных», работавший в ту пору над «Бегом», уступая настойчивым просьбам редакции журнала «Медицинский работник», готовил произведение в печать.

Но основная часть повести — дневник погибающего от морфинизма Сергея Полякова — написана совсем иначе и несет на себе отчетливые следы другого, более раннего периода в творчестве Михаила Булгакова.

– Это хорошая мысль, – немного подумав, сказала Кери. – Он мог бы что-нибудь найти в информации о собственности. Но меня беспокоит мысль о том, что он может что-то сказать Хиллману или ненароком забросить слишком широкую сеть поисков, что привлечет ненужное внимание. Не хотелось бы подключать его к этому, разве что у нас совсем не останется выбора.

Стиль этого дневника отрывочен, фрагментарен. Здесь часты прочерки, отточия… Так был написан ранний рассказ Булгакова «Красная корона». Так написаны и другие дошедшие до нас самые ранние сочинения писателя — «Необыкновенные приключения доктора» и «Записки на манжетах» (особенно первая часть «Записок»). Все это тоже было в форме исповеди, записей, дневников…

– А мы близки к тому, – сказал Рэй. – Если только, конечно, ты за эти пару часов не вывела Кейва на чистую воду.

Можно обратить внимание на некоторую странность для Булгакова самой темы. Дело в том, что Булгакова никогда не интересовала патология сама по себе. В пору подготовки «Морфия» в печать на его рабочем столе лежал незаконченный «Бег», и безумие генерала Хлудова в «Беге» раскрывалось с огромной социально-художественной силой — безумие как расплата за преступления перед Россией, безумие-приговор. Ранний рассказ «Красная корона» имел подзаголовок «Historia morbi» — «История болезни», но и в нем душевная болезнь героя представала не в медико-патологическом, а в историко-социальном аспекте — как воплощение трагической причастности героя к безумию, бессмыслице, кровавому братоубийству «белой» идеи и гражданской войны. Даже в «Записках юного врача», построенных, казалось бы, на сугубо медицинском материале, решались, как помнит читатель, отнюдь не медицинские проблемы. Михаил Булгаков был врач, говорят, прекрасный врач, но в сочинениях своих он был художник, а не врач, и собственно медицинской прозы не писал никогда…

– Не могу этим похвастаться, – призналась Кери. – Но кое-что интересное мы обнаружили.

Еще больше поражают некоторые весьма последовательные умолчания в дневнике Сергея Полякова.

– Например?

Действие дневника датировано: оно разворачивается в 1917–1918 годах. Но о Февральской революции глухая фраза: «Там происходит революция».

– Ну, для начала, – сказала Мэгс, – Джексон Кейв не всегда был таким подонком.

– А вот это новость, – сказал Рэй, разворачивая бутерброд и откусывая большой кусок. – Как так?

В октябрьские дни 1917 года, дни великих революционных событий, герой находится на улицах Москвы. Но в записях его описания этих событий нет. Два-три упоминания о «стрельбе и перевороте», о «бое на улицах Москвы». Самые записи Полякова внезапно прерываются в мае и возобновляются только 14 ноября (по старому стилю) 1917 года, уже после возвращения героя из Москвы. Авторская ремарка: «…в тетради вырезано десятка два страниц». Замечание Полякова: «Ночь течет, черна и молчалива… Далеко, далеко взъерошенная, буйная Москва. Мне ни до чего нет дела, мне ничего не нужно, и меня никуда не тянет».

– Он работал в прокуратуре, – ответила Магс.

Это художественно оправдано, это логично для больного Полякова: асоциальность, отчужденность от общества — одно из тяжких проявлений наркомании. Это совершенно нелогично для автора, писателя Михаила Булгакова, с его напряженнейшими размышлениями о судьбах России, о революции и гражданской войне, размышлениями, наполнившими все первое десятилетие его творчества. 1917 год без 1917 года в произведении Михаила Булгакова невозможен.

– Он был прокурором? – спросил Рэй, едва не подавившись. – Защитник насильников и растлителей несовершеннолетних?

Но все сразу же стало на место, едва Надежда Афанасьевна соединила эти два названия: «Недуг» — «Морфий». В романе конечно же освещались революционные события 1917 года в Москве (недаром Булгаков ездил в Москву в конце 1917 года.) Эти события были центром, существом замысла. Начинающий писатель пытался показать революционную Москву глазами своего слабого, ошеломленного, растерянного героя. И в этом плане морфинизм Полякова был всего лишь неким образным приспособлением, способом подхода к материалу, приемом для решения какой-то другой, более важной для писателя задачи.

– Это было очень давно, – сказала Кери. – Он пошел в прокуратуру сразу после окончания юрфака в Университете Южной Калифорнии и проработал там два года.

Полякова в повести «Морфий» зовут Сергей Васильевич, но — не могу доказать и не стану предлагать в качестве научной гипотезы — всякий раз, когда в повести Анна К. обращается к нему: «Сергей Васильевич!..», у меня возникает ощущение, что имя заменено, что зовет она его «Алексей Васильевич!..» — и даже, да простится мне это совсем уже смелое предположение (читатель волен принимать его или не принимать), что в той первой, основной редакции — в романе — фамилия его была не Поляков, а Турбин…