— Вы правы. — Настя вздохнула, помолчала, потом упрямо добавила: — И все равно, мне кажется, что это убийство — оттуда, из семьдесят третьего года. И вы меня не расхолаживайте, Иван Алексеевич. Тем более что другие версии еще слабее.

— Неужто? Такая идеальная семья, что и убивать их не за что? — скептически осведомился генерал.

— Семья не идеальная, а самая обычная. Если бы была идеальная, то мне первой это показалось бы подозрительным. Сами знаете, за идеальным фасадом такое болото иногда скрывается, что смотреть страшно. А тут… И зацепиться не за что. Красивая холеная жена, красивый муж, никаких романов на стороне, никакого бизнеса, который мог бы показаться привлекательным для рэкетиров или провоцировал бы конфликты между партнерами и конкурентами. Можно, конечно, поискать в этом направлении, но у меня душа не лежит.

— Руководствуетесь интуицией? — вздернул брови Заточный. — На вас это не похоже, Анастасия.

— Да нет, Иван Алексеевич, интуиция здесь ни при чем. Просто мне хочется заниматься той версией, которая интереснее. Вот и придумываю себе оправдания.

— Что ж, по крайней мере честно. Ладно, вы меня уговорили. Я постараюсь свести вас с теми, кто может помнить дело Бахметьева более детально. Еще какие просьбы?

— Пока никаких. Потом, наверное, появятся. Не будете ругать?

— Буду, — снова мягко улыбнулся генерал. — Но вы же упрямая, все равно сделаете по-своему. Как Гордеев? Что-то я его давно не видел.

— Крутится. Все как обычно.

— На здоровье не жалуется?

— Нет.

Настя удивленно посмотрела на Заточного. С чего такой вопрос? Ее начальник полковник Гордеев жаловался на здоровье обычно только в двух случаях: когда ходил на работу с больным горлом и вынужден был общаться с подчиненными хриплым шепотом либо когда стыдил своих сотрудников и при этом называл себя «старым больным милиционером» и грозился бросить все и уйти на пенсию.

— Ему пятьдесят пять, — помолчав, сказал Заточный.

У Насти все похолодело внутри. Ну вот, началось. Она так и знала. Рано или поздно это должно было случиться. Полковники в пятьдесят пять лет должны уходить на пенсию, если им не продлевают срок службы. Но неужели Гордееву срок не продлят? Быть не может. Таких профессионалов, как он, еще поискать.

— И… что? — робко спросила она, надеясь на то, что генерал все-таки имел в виду что-то другое.

— И ничего. Хватит ему ходить в полковниках. Такие люди, как Гордеев, должны уходить на пенсию генералами.

Настя с облегчением перевела дух, но тут же спохватилась. Как это — на пенсию генералом? На должности начальника отдела в МУРе Гордеев никогда генералом не станет. Значит, его будут двигать на вышестоящую должность. И к ним в отдел придет новый начальник. Что в лоб, что по лбу. Час от часу не легче.

— Уже и кандидат есть на его место?

— Есть. Трое. Будут выбирать.

— А Колобка куда?

— Будут думать. Такие, как он, всюду нужны. Может быть, в министерство заберут. А может быть, и на Петровке оставят на руководящей должности. В любом случае, Анастасия, вам следует готовиться к тому, что у вас будет новый начальник.

— Но я не хочу! — вырвалось у нее. — Мне не нужен другой начальник.

— Настенька, — ласково произнес Заточный, — вы сами понимаете, что это несерьезно.

— Понимаю, — удрученно сказала она. — Но как же мы без него?..

— Ну как-нибудь. Не вы первые, не вы последние расстаетесь с любимым начальником. Это неизбежно. Все любимые начальники рано или поздно уходят либо на повышение, либо на пенсию. Либо… совсем далеко. В безвестный край, откуда нет возврата. Так, кажется, у Шекспира? Не будьте эгоистичны. Гордеев заслужил право стать генералом.

Они гуляли по парку еще почти час, потом Заточный проводил Настю до метро.

— Не грустите, Анастасия, — сказал он, глядя на ее огорченное лицо, — это нормальное течение жизни. Может быть, новый начальник окажется вовсе не так уж плох. Вы к нему привыкнете.

Настя молча кивнула и торопливо вошла в вагон подошедшего поезда, пряча от генерала глаза, в которых стояли слезы.

* * *

Впервые за долгие годы Настя Каменская шла на работу с тяжелым сердцем. Известие о скором уходе Виктора Алексеевича Гордеева ошеломило ее. Как же так? Столько лет вместе — и вдруг вот так…

Гордеев учил ее, хвалил, наказывал, давал советы, прикрывал от гнева вышестоящего начальства. Заботился о ней. Шлифовал ее мастерство. Беспощадно ругал за глупые ошибки и тут же делал все, чтобы помочь. Предостерегал от неразумных шагов и никогда не читал нотаций, если она эти шаги все-таки делала. В особо сложные минуты называл «Стасенькой» и «деточкой». Десять лет вместе. И как же теперь?

Утренняя оперативка прошла как обычно. Сыщики отчитались по текущим делам, получили задания по новым преступлениям. Настя старалась сосредоточиться на происходящем, но ей это плохо удавалось. Она всматривалась в лицо Гордеева, пытаясь уловить в нем что-нибудь, что подтверждало бы слова Заточного. Может быть, слегка проглядывающее безразличие к делам подразделения, которое в скором времени перейдет в подчинение другого руководителя. Может быть, некоторую рассеянность и отстраненность, вызванную невольными мыслями о новом назначении. Но ничего этого Настя не видела. Полковник Гордеев по прозвищу Колобок был точно таким же, каким она привыкла видеть его каждый день. Собранным, сосредоточенным, суховатым, каким он всегда бывал, когда проводил совещания.

— Вопросы есть? Нет? Все свободны, кроме Каменской, — закончил он оперативку. — И еще раз напоминаю: финансисты предупредили, что зарплату за декабрь скорее всего выплатят не раньше конца января. Так что будьте бережливы и не говорите потом, что вы не знали.

Народ потянулся из кабинета. Лица у всех были унылые. Еще бы: если раньше зарплату не платили вовремя без всяких предупреждений и при этом задерживали месяца на полтора, то если уж предупредили, значит, точно не меньше чем на три месяца задержат. Вот радость-то!

Когда в кабинете не осталось никого, кроме Насти, Гордеев снял очки и с хрустом потянулся.

— Ты чего с похоронным видом сидишь? — спросил он весело. — Случилось что-нибудь?

Настя молча кивнула.

— Дома? — веселье тут же исчезло с его круглого лица. — С родителями?

— Нет, дома все в порядке. Виктор Алексеевич, я вчера разговаривала с Заточным.

— И что сказал Заточный? Что завтра настанет конец света?

— Для меня — да.

— Ах вот оно что, — протянул Гордеев. — Сдал, значит, меня Иван.

— Он не сдал, а просто предупредил меня. Виктор Алексеевич, неужели это правда?

— Ну, деточка, еще ничего не известно. Ты же знаешь, как в нашей системе бывает. Отменяются даже подписанные накануне приказы, а уж неподписанные… Вспомни, у нас даже был министр, который руководил министерством ровно один день. Назначили, а через день сняли. Так что не паникуй раньше времени.

— Не утешайте меня, Виктор Алексеевич. Если все дело в генеральском звании, то вы все равно уйдете. Не на эту должность, так на другую. Главное, есть мнение министерства по этому поводу, а раз оно есть, то вас все равно куда-нибудь назначат.

— И что теперь, будешь устраивать всемирную скорбь? Настасья, ты уже большая девочка и должна понимать…

— Да я понимаю, — перебила его Настя. — Я все понимаю. Но все равно не хочется, чтобы так было. Мы вас любим. Мы к вам привыкли. Понимаете, мы привыкли работать так, как вы нас учили, как требовали. А теперь придет кто-то другой, придется под него подлаживаться.

— А вы проявите здоровый коллективизм, — пошутил Гордеев. — Встаньте дружной стеной и заставьте его подлаживаться под тот стиль работы, к какому вы привыкли. Вас-то много, а он один. Да и Жерехов останется, он вас в обиду не даст.

Павел Васильевич Жерехов много лет был верным и надежным заместителем Гордеева. Вот если бы его поставили руководить отделом вместо Колобка, еще можно было бы вытерпеть.

— А нет шансов, что его назначат вместо вас? — с надеждой спросила Настя.

— Никаких, — тут же ответил полковник. — Замов довольно часто назначают из числа сотрудников, но начальников стараются ставить пришлых. Практика такая.

— А вдруг Павел Васильевич тоже уйдет? Может быть, новый начальник захочет взять своего зама.

— И это часто бывает, — согласился Гордеев. — Пойми, Настасья, мы с тобой ведем бессмысленный разговор, гадая на кофейной гуще. Я надеюсь, ты не поставила перед собой задачу уговорить меня остаться?

— Это бесполезно, правда?

— Правда. Мне не хочется оставлять эту работу и эту должность, и мне не хочется оставлять вас. Но есть и другие соображения. Я — мужчина. И я хочу стать генералом. И не считаю, что это стыдно и нуждается в оправданиях. Я поставил отдел на ноги, подобрал хороших ребят и научил вас работать. Дальше вы можете существовать без меня. Вы уже не маленькие. Будут приходить новые сотрудники — вы их обучите. Я в вас верю, после моего ухода вы не разбежитесь из отдела, как крысы с корабля. И потом, есть еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Не следовало бы мне говорить тебе об этом, но ты человек надежный, болтать не будешь. Короче, мое место уже кому-то обещано. То есть я точно знаю кому. И мне ясно дали понять, что если мне не удастся уйти на повышение, то меня просто-напросто выпрут пинком под зад на пенсию. Возраст подошел. Так что сама видишь. Плачь — не плачь, гадай — не гадай, а результат один. Нам предстоит расстаться. Прими это как неизбежность и начни потихоньку привыкать.

— И… как скоро?

— В течение месяца, я думаю. Может, чуть больше. Все, Стасенька, хватит об этом. Я еще не ушел. А когда уйду — это не будет означать, что я для вас умер. Так что кончай лить слезы, иди работай.

Настя вернулась к себе. На душе у нее было муторно. И хотя она понимала, что рано или поздно это все равно должно было случиться, потому что Гордеев не может работать вечно, легче от этого не становилось.

* * *

Над Петербургом повисла сырая серая мгла. Зима никак не могла прорваться сквозь тяжелый теплый туман и давала о себе знать только резкими порывами ледяного ветра. Собираясь утром на работу, Татьяна мучительно соображала, как одеться, чтобы не замерзнуть на улице и не умереть от жары в метро.

— Надевай шубу, — настаивала Ирочка, которая всегда боялась, что Татьяна простудится и заболеет.

— С ума сошла! — отмахивалась Таня. — На улице плюс два, какая может быть шуба.

— Но ветер же холодный, у тебя пальто насквозь продувается.

Это было правдой. Крупная полная Татьяна носила свободные плащи и пальто, которые скрадывали, конечно, недостатки фигуры, но зато легко отдавали тепло при каждом порыве ветра. В выходные дни проблема решалась куда проще — брюки и теплая куртка. Но на работу в таком виде не пойдешь. Беда была еще и в том, что на службе Татьяна ходила исключительно в костюмах и блузках, а под костюмный пиджак свитер не наденешь. Придется идти в пальто с риском замерзнуть, но это все-таки лучше, чем париться в шубе.

Закрывая за Татьяной дверь, Ира дежурно спросила:

— А что с переводом? Ты не передумала?

— Я — нет. Но ты не вешай нос, мое начальство изо всех сил сует мне палки в колеса. Загрузили меня такими делами, что теперь несколько месяцев придется с ними разбираться. Пока не закончу — не отпустят.

Ирочкино выразительное лицо отражало забавную смесь разнонаправленных чувств. С одной стороны, хорошо, что перемены в жизни наступят еще не завтра. Но с другой, Татьяну жалко. Опять будет колотиться с утра до ночи, и в будни, и в выходные. А когда книги писать? Последнюю повесть она пишет уже четыре месяца, никак закончить не может.

Придя на работу, Татьяна первым делом включила обогреватель в кабинете, потому что и в самом деле ужасно замерзла. Чужие дела, тянущиеся бог знает сколько времени, давно начатые и брошенные кем-то на полдороге, вызывали в ней отвращение, смешанное с брезгливостью, как будто ее заставляли надеть платье, которое кто-то уже долго носил и не постирал, но она понимала, что выхода нет. Надо ими заниматься и довести до конца, иначе ее личное дело в Москву не отправят. Она достала из сейфа и просмотрела список дел, которые запланировала на сегодня. Допрос, очная ставка, еще два допроса, потом составление нескольких документов — постановления о производстве экспертиз и выемок. И под конец — очередной допрос Сурикова. Какой-то там хитрый фокус с этой генеральной доверенностью на имя Зои Николаевны Гольдич. Надо бы наконец разобраться, в чем там дело. Похоже, Суриков Зою Николаевну в глаза не видел. Или видел, но тогда получается, что к следователю приходила совсем другая женщина.

День, как обычно, пролетел быстро, и у Татьяны появилось привычное ощущение, что она опять ничего не успела. От кого-то она услышала недавно замечательную фразу: «У меня времени меньше, чем денег». Применительно к себе самой она могла бы сказать, что у нее дел больше, чем времени. Хотя, если заглянуть в составленный накануне список мероприятий, выходило, что она все сделала. Оставался только Суриков.

Сегодня Суриков выглядел не очень хорошо, лицо было бледным, губы и ногти на руках — синюшными.

— Кажется, вы не вполне здоровы, — сказала Татьяна, всматриваясь в его лицо. — Может быть, отложим допрос?

— Не стоит. Чего тянуть-то? Давайте спрашивайте. Я тоже хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— В суд не терпится?

— Не терпится узнать, какая сволочь Софью убила, — холодно ответил Сергей.

Татьяна отметила, что дурашливой ухмылки на его лице не было, и это красноречивее всего свидетельствовало о том, что он плохо себя чувствует.

— Все-таки мне кажется, что вам нужен врач. Я не буду вас допрашивать, когда вы в таком состоянии.

— В каком я состоянии? — окрысился Суриков. — Чего вы придумываете? Месяц целый меня мурыжите, даже больше, только и ищете повод, чтобы дело не делать. У вас небось свидание назначено, торопитесь уйти поскорей, а на меня спихиваете, будто я больной.

— Сергей Леонидович, — изумленно протянула Татьяна, — возьмите себя в руки. Вы не в камере.

— Ладно, извините, — буркнул Суриков. — Я нормально себя чувствую. Не надо откладывать допрос.

— Ну что ж, — вздохнула Татьяна, — не надо — так не надо. Начнем. Когда и при каких обстоятельствах Софья Илларионовна Бахметьева приняла решение обменять свою квартиру?

— Ну… это… давно еще.

— Как давно? Год, два года назад? Три месяца?

— Ну, что-то в этом роде.

— В каком роде? Сергей Леонидович, я прошу вас быть точным.

— А зачем? Какое отношение обмен имеет к убийству?

— Вы уверены, что не имеет?

— Ну… это… вообще-то я не знаю. Может, и имеет.

Допрос длился около двух часов. Суриков «плавал», как плохой студент на экзамене, давая совершенно нелепые и не согласованные друг с другом ответы. Татьяна спокойно задавала вопрос за вопросом, ничем не выказывая ни удивления, ни сомнений, которые одолевали ее чем дальше, тем больше. Она видела, что Сергей не особенно сообразителен, и боролась с соблазном подловить его, используя, выражаясь по-научному, дезинформацию, а проще говоря — банальный обман. Блеф, одним словом. Суриков бы попался. Но Татьяне казалось, что действовать таким образом в отношении недалекого, в общем-то, парня — это все равно что пьяного обокрасть. Хотя если вспомнить о том, что он скорее всего убийца, то, конечно, все средства хороши. И очень хочется поскорее закончить следствие и избавиться хотя бы от одного из нескольких дел, которые ей всучили «на доводку».

Наконец Татьяна решилась.

— Сергей Леонидович, я проверила журналы учета всех нотариальных контор города. И обнаружила странную вещь. Догадываетесь, какую?

Суриков еще больше побледнел, и Татьяна испугалась, что ему сейчас станет по-настоящему плохо.

— Может быть, прервем допрос и вызовем врача? — предложила она.

Сергей молча смотрел на нее, но ей казалось, что он ничего не видит, судорожно пытаясь сосредоточиться и привести мысли в порядок.

— Так как, Сергей Леонидович? Нужен врач? — повторила она.

— Нет, — процедил он сквозь зубы. — Будем разговаривать.

— Я обнаружила, что доверенность на имя Зои Николаевны Гольдич была выдана раньше, чем доверенность на ваше имя. Вы можете как-нибудь это пояснить?

Ловушка была сложной для такого нетренированного человека, как Суриков. Получалось, Татьяна спрашивала его о том, почему одна доверенность была выдана раньше, чем другая. Но кто сказал, что эта другая доверенность вообще была? Нигде в материалах дела нет ни одного упоминания о доверенности на имя Сергея Сурикова. Ни единого. Человек посообразительнее и поопытнее, конечно, не попался бы и ответил: «Позвольте, какая доверенность на мое имя? Я не понимаю, о чем вы говорите». Но Суриков услышал только то, что было произнесено, то есть вопрос о сроках: почему одно раньше, другое позже. У Татьяны не было времени проверять нотариальные конторы, она предполагала сделать это на следующей неделе, так что генеральная доверенность на имя Сергея Леонидовича Сурикова была плодом ее профессионального воображения. Вернее, плодом ее подозрений.

— Ну… это… Бахметьева боялась, что Зоя что-нибудь не так сделает, и на всякий случай на меня тоже выписала…

— Спасибо. Теперь понятно. Хорошо, на сегодня достаточно, у вас усталый вид. Завтра продолжим.

Татьяна нажала кнопку и вызвала конвой. Сурикова увели.

Дрожащими руками она закрыла папку и обхватила голову руками. Вот, значит, как дело обстоит. Существовала только одна подлинная доверенность — на имя Сурикова. А доверенность на имя Гольдич — подделка, липа, как и паспорт неуловимой дамочки. «На всякий случай на меня тоже выписала». Как же! Где это видано, чтобы генеральная доверенность выдавалась двум разным людям. Наивный Суриков этих тонкостей, конечно, не знал. В любом случае действительным признается документ с более поздней датой составления. Так что либо Гольдич получала право совершать сделки и распоряжаться имуществом от имени Бахметьевой, либо Сергей. А не оба одновременно «на всякий случай».

И Суриков старательно скрывал от следствия факт существования доверенности на свое имя. Естественно, ведь это служит косвенной уликой, доказывающей, что у него был мотив убийства. Нет доверенности — нет и мотива. Но почему на первых допросах он молчал о Гольдич? Почему? Ведь наличие доверенности на имя Гольдич автоматически подтверждало отсутствие у него самого корыстного мотива.

Почему молчал? Потому что никакой доверенности на имя Гольдич в то время еще не существовало. Она появилась потом. В тот период, когда дело вел второй следователь. Совсем интересно!

Но если это действительно настолько интересно, насколько ей кажется, то она, похоже, влипла.

* * *

Эксперт Кузьмин смотрел на Татьяну с нескрываемым любопытством. Полчаса назад она принесла в лабораторию извлеченную из материалов уголовного дела доверенность на имя Гольдич и терпеливо ждала, когда эксперт выкроит минутку, чтобы проверить ее на специальном приборе хотя бы в первом приближении.

— Ну, Тань, ты и лохушка, — саркастически произнес Кузьмин, который был знаком с ней много лет и даже какое-то время крутил роман с Ирочкой, поэтому в выражениях не стеснялся. — Это ж такая липа, что невооруженным глазом видно.

— Откуда видно? Бланк поддельный?

— Да нет, бланк-то как раз настоящий. И печать подлинная.

— А что же тогда?

— Подпись доверителя. Ее делали старым дедовским способом, на оконном стекле. Подложили под доверенность документ, на котором стоит собственноручная подпись старушки Бахметьевой, прижали к стеклу и обвели. Все бы ничего, но прижимали сильно, и краска с того документа перешла на оборот доверенности. Иди сюда, на аппарате видно.

Татьяна наклонилась к окуляру. Да, действительно, на обороте явственно проступали следы типографской краски, расположенные по контуру подписи. Она вытащила доверенность и посмотрела повнимательнее. Нет, при обычном визуальном осмотре ничего не видно. Абсолютно ничего.

— Но бланк и печать точно настоящие? — на всякий случай переспросила она. — Ты уверен?

— Тань, ну я ж не мальчик. Собаку на этом деле съел. Не веришь — сама смотри. Вот эталонные образцы, подлинность которых гарантирована государством и руководством всех нотариальных контор города, а вот твой образец. Смотри на экран и сравнивай, если тебе моего слова недостаточно.

Через пятнадцать минут Татьяна Образцова вышла из лаборатории и поехала домой. Сердце у нее сжималось от дурных предчувствий. Завтра прямо с утра она свяжется с ребятами из уголовного розыска и попросит их покрутиться вокруг той нотариальной конторы, которая выдала доверенность. Если оправдаются самые худшие ее предположения, то встанет вопрос: а что ей со всем этим делать? Идти к руководству, после чего ежедневно ждать, что ее либо искалечат, либо вообще убьют? Или сделать вид, что ничего не заметила?

Как же поступить?

* * *

Сурикова привели обратно в камеру. Он здесь был старожилом, во всяком случае, сидел под арестом дольше остальных сокамерников, поэтому пользовался некоторым уважением. По крайней мере, никто не приставал к нему, если он был не в духе.

Сергей молча прошел к своему месту и лег, отвернувшись к стене. Нет, ничего у него не получается. На словах-то все выходило гладко, а вот поди ж ты… Они же обещали, что накладок не будет, мол, есть доверенность на имя совершенно другого человека, а с тебя все подозрения снимут, потому как бабку убить ты мог только за квартиру, больше ничего ценного у нее не было, а если ты квартиру не получаешь, то и убивать ее тебе незачем. Помаринуют еще пару недель да и отпустят. Он, дурак, поверил, тем более что следователь никаких вопросов про эту Гольдич не задавал. И про ту, другую, доверенность тоже ничего не спрашивал. Сергей и решил, что все обошлось. Ан нет.

Он никак не мог привести мысли в порядок. Чувствовал, что что-то пошло не так, что где-то его обманывают, но, как ни силился, не мог понять. Ума не хватает. Или мудрости? Ах, была бы рядом старая Софья, она бы все по полочкам разложила. Уж она-то точно знала, где нужен ум, а где — мудрость.

— У тебя когда день рождения? — как-то спросила Бахметьева.

— В апреле, восемнадцатого.

— И сколько тебе стукнет? Двадцать один?

— Угу, — промычал Сергей.

— Английское совершеннолетие, — произнесла старуха загадочные слова.

— Чего-чего?

— Да ничего. У нас совершеннолетие считается в восемнадцать лет, а в Англии — в двадцать один. Это правильно.

— Почему правильно? — не понял Суриков.

— Потому что в восемнадцать в голове еще одна дурь. А в двадцать один ты уже взрослый. По-настоящему взрослый. Ты по себе разве не чуешь?

— Не-а, — помотал головой Сергей. — А что я должен чуять?

Они сидели на кухне и пили чай. Был холодный февральский вечер с пронзительно воющим за окном ветром, но в квартире было тепло: Сергей заделал все щели и даже купил с зарплаты дешевенький электрический обогреватель.

Суриков уже привык к мудрености своей хозяйки и даже начал находить некоторое удовольствие в их длинных вечерних беседах, потому что стал понимать Бахметьеву гораздо лучше. Вольно или невольно он учился у нее, слушал ее рассказы и объяснения. Если ему удавалось уразуметь какую-то более или менее внятную мысль, он обязательно пересказывал ее на работе, и когда после этого ловил на себе бросаемые украдкой восхищенные взгляды продавщиц, все у него в душе начинало петь: «Ничего, что школу не окончил, не хуже вас, не дурее!» Особенно потрясло работников универсама авторитетно выданное им сообщение о том, что Жанну д\'Арк не сожгли на костре, как было написано во всех учебниках. Даже в кино про это показывали.

— А вот и не сожгли, — уверенно говорил Сергей. — Она отсиделась у папы римского, пока скандал не стих, потом вышла замуж за дворянина и родила двоих детей.

Об этом накануне рассказывала ему Софья Илларионовна, и он тоже был потрясен. Уж про Жанну-то он слышал, ее еще в седьмом классе проходили, да и имя на слуху.

— И откуда ты все это знаешь? — удивлялись продавщицы. — Надо же, такой начитанный, а грузчиком работаешь. Тебе бы в институт поступить, а не ящики таскать.

В институт! В гробу он видал эти институты. Очень надо. Да у него и школьного аттестата нет. Нет, учеба — это не по нему. Хотя, конечно, узнавать что-то новое интересно, особенно когда бабка Софья рассказывает. Вроде как пелена какая-то в голове прорывается потихоньку и проступают четкие яркие картинки. Что у него в голове раньше-то было? Потусоваться, выпить, глотнуть, ширнуться, потрахаться, поесть, переночевать. Вот и все содержимое его нетренированных мозгов. А тут прямо словно бы движение в голове начинается, и бабкины рассказы становятся понятнее, и собственные мысли откуда-то стали рождаться. Чудеса, да и только. Потому и полюбил непутевый Сережа Суриков вечерние посиделки с Бахметьевой. Такие, как в этот длинный темный февральский вечер.

Что она там про совершеннолетие говорит? Он должен что-то чуять?

— Ты должен почувствовать, что стал другим, — пояснила она.

— Не, — он снова помотал головой, — ничего не чувствую. Мура все это. Какой был, такой и есть.

— Ошибаешься. — Старуха хитро улыбнулась и приняла свою любимую позу: подперла подбородок маленьким коричневым от пигментных пятен кулачком. — Ты другим стал, Сереженька, не сравнить с тем, каким ты был, когда пришел ко мне. Совсем другим.

— Да ну? — Суриков неподдельно удивился.

Чего она выдумывает-то? Не изменился он ни капельки.

— Вот тебе и «да ну». До двадцати одного года тебе два месяца еще, а через два месяца ты и вовсе себя не узнаешь. Не зря считают, что двадцать один год — это рубеж. Ты, Сереженька, мудреть начал.

— Это как? Знаний, что ли, в голове прибавляется? Так это от вас все, от ваших рассказов. У меня в магазине все прямо тащатся, когда я им пересказываю, думают, это я такой начитанный. Но это они так думают, а вы-то знаете, что я книжек не читаю.

— Нет, Сереженька, не в знаниях дело. Хотя и в них тоже. Они у тебя в голове оседают, перевариваются, и от этого ты умнеешь. Но мудрость — это другое. Мудрость — она от сердца идет, от жизненного опыта. Вот ты всю жизнь, пока ко мне не попал, был одиночкой, а одиночки — они до самой смерти дураками остаются, мудрости в них не прибавляется ни на грамм. А все почему? Потому что не любят никого, не живут ни с кем и ни о ком не заботятся. Непонятно тебе? Тогда я попроще скажу. Если человек каждый день мускулы не тренирует, в нем силы не прибавится, верно ведь?

— Ну, — поддакнул Сергей. Пока было понятно, и согласился он со словами Софьи Илларионовны вполне искренне, не кривя душой. Действительно, откуда ж сила возьмется, если мускулы не тренировать? Пьяному ежику — и то ясно.

— Если душу не тренировать, в ней тоже силы не прибавится. Душа — она в точности как тело. Ты не думай, что душа — это выдумки, нет, Сереженька, душа — это психика плюс мозги, и то и другое нуждается в тренировках. Душа тренируется, когда работает, делает что-то, когда она действует. А когда душа действует? Когда любит, ненавидит, беспокоится, радуется, сердится. Теперь подумай: мать, у которой, к примеру, шестеро детей, постоянно в душевной работе находится. Во-первых, она всех их любит и о них беспокоится. Во-вторых, у каждого из шестерых свои беды, радости, неудачи, и она эти радости и беды переживает с каждым из своих детей. Они болеют — она с ума сходит. У них с любовными делами не складывается — она страдает. У нее душа натружена не меньше, чем руки, которыми она их кормит, одевает и обстирывает. И от этого она с годами становится мудрой, начинает точно чувствовать, что главное, а что не имеет значения, что можно простить, а что нельзя. Этому не научишься из книжек, хоть десять миллионов томов прочитай. Это рождается только из постоянной, каждодневной работы души, из опыта совместной жизни с кем-то, кто тебе небезразличен. А одиночка откуда может этому научиться, если рядом с ним никого нет? Ты был одиночкой, и твоя душа простаивала в бездействии. А теперь ты живешь со мной вдвоем, и она у тебя заработала. Ты даже сам не заметил, а она работает, и с каждым днем все сильнее и сильнее. Потому и мудрость начала появляться.

— Откуда вы знаете? — тупо спросил Суриков. Объяснение Бахметьевой он понял, оно было простым и доступным даже для него, но все равно выглядело неправдоподобным. С чего это она взяла, что у него душа заработала? Не чувствует он ничего такого. Врет все бабка, мозги ему канифолит.

— Откуда знаю? Да вот знаю. Вижу, что с работы ты приходишь как по часам, в полвосьмого, а то и раньше, если в магазин не заходишь. Что тебе рядом со мной, медом намазано? Я ж тебя не держу, сколько раз говорила: гуляй, встречайся с кем хочешь, хоть не ночуй здесь. А ты? Каждый божий день возвращаешься сразу, как работу закончишь. Значит, тянет тебя сюда. Тебе здесь тепло, тебя здесь ждут. Такие вещи не мозгами, а душой понимают. Значит, она у тебя работает, не стоит без дела. Или другой тебе пример приведу. Ты с прошлой недели начал мне с работы звонить. Я ж тебе не любимая девушка, чтобы тебе в радость было голос мой услышать. Это душа твоя стала требовать. Ей приятно, что есть кому позвонить, о ком побеспокоиться.

Надо же, как ловко бабка Софья все по полочкам разложила! Получается, что и в самом деле в нем душа проснулась.

— А вы сами мудрая? — невольно вырвалось у него.

Софья Илларионовна помолчала, потом ответила:

— Нет, сынок, я не мудрая. Я слишком давно живу одна, если и была во мне мудрость, так вся вышла. Вот будем жить с тобой вместе — глядишь, и я потихоньку мудреть начну.

Глава 5

Утром, однако, ситуация предстала перед Татьяной в несколько ином свете. Она уже позавтракала и стояла перед зеркалом, нанося на лицо макияж, когда раздался телефонный звонок. Звонил ее сосед по служебному кабинету.

— Таня, у нас беда. Роман Панкратов умер.

— Как умер? Отчего?

— Погиб. Под машину попал. Я с утра на работе не буду, надо помочь семье со всякими формальностями, жену туда отправить, организовать перевозку тела. Прикрой меня, ладно? Шеф в курсе, но у меня куча народу на первую половину дня вызвана. Извинись перед ними и попроси всех прийти завтра в это же время.

Татьяна положила трубку и обессиленно присела на край дивана. Роман Панкратов. Тот самый следователь, который начинал дело об убийстве Бахметьевой, а потом уехал в отпуск. Должен был вернуться дней через десять. Уже не вернется. Попал под машину в том городе, в котором отдыхал.

Ужасно. Чудовищно. Или… закономерно? Если все происходило примерно так, как она себе представляет, то это должно было случиться. Ромка вернулся бы из отпуска, и Татьяна полезла бы к нему с расспросами о первом этапе расследования. И тогда все вылезло бы. Панкратов был обречен на смерть с того самого момента, когда дело передали ей. Даже не с этого момента, а чуть позже, когда она стала задавать вопросы второму следователю, Вальке Чудаеву.

Сколько стоит квартира Бахметьевой? Тысяч сорок — сорок пять. Долларов, конечно, не рублей же. Выходит, человеческая жизнь стоит дешевле.

Как бы там ни было, соваться к оперативникам со своими заданиями нельзя. Опасно. Группа большая, и как знать, кто именно в нее входит. Можно нарваться. Панкратов уже нарвался. Как же быть? Сделать вид, что ничего не заметила? Да, наверное, так и надо сделать. Спокойно раскрывать убийство Бахметьевой. Если оно совершено не из-за квартиры, то можно отделаться легким испугом. А если все-таки из-за нее? Черт, что же делать?

Она вспомнила недавно проведенные в Москве две недели. Своими глазами видела, как работают ребята из отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями. Смотрела на них — и завидовала. Они доверяют друг другу, не ждут каждую минуту какого-нибудь подвоха, какой-нибудь гадости от коллег. Это, конечно, заслуга их начальника, Гордеев сумел собрать и сколотить хорошую команду. А может ли она так же безоглядно доверять своим коллегам-следователям? У них ситуация на службе другая, без конца плетутся какие-то интриги, кто-то кого-то подставляет. Каждый день как по острию ножа ходишь, только и смотришь, как бы врагов не нажить и одновременно не перейти ту грань дружеского сближения, за которой начинаются панибратство и попытки сесть тебе на шею. Так и проходит рабочий день, наполовину в расследовании преступлений, наполовину в борьбе с окружающей действительностью.

Антон Первушин



— Таня, ты не опоздаешь? — озабоченно спросила Ирочка, заглядывая в комнату. — Чего ты сидишь?

\"Ева\" против \"Лилит\"

— Так, ничего, задумалась.

Совершенно секретный рассказ



Татьяна торопливо поднялась и снова пошла к зеркалу. Руки дрожали, и ей никак не удавалось провести тонкой кисточкой ровную черную «стрелку» на верхнем веке. Линия получалась бугристой и уходила куда-то не туда. Татьяна с досадой склонилась над раковиной, смыла уже нанесенный макияж и начала все сначала.

* * *

\"Человек ли женщина, вот вопрос. Человек или сопутствующее человеку существо?.. Может быть, это существо более важное, чем человек? Может быть, как раз человек сопутствует женщине?\" Василий Аксенов


Генерал Заточный обещание выполнил, но результат Настю не порадовал. Следователи из Баку и Алма-Аты, которые когда-то вели дело Бахметьева и компании, были вне досягаемости, их даже разыскать не удалось. Московский следователь семь лет назад умер от инсульта. Оставался только один человек, который мог более или менее подробно рассказать о Бахметьеве. Жил он в Петербурге, находился на пенсии и пребывал, к счастью, в полном здравии.

\"Ева\" против \"Лилит\" – так назвал я злополучный рассказ. Придумать название – большого ума не требуется. Теперь, когда две хрупкие на вид девушки волокут меня за ноги по траве через ночной лес, где закончилась многочасовая изнуряющая охота, я понимаю, что, в сущности, никогда большим умом одарен не был. Идей хватало, сюжетов, историй за жизнь, анекдотов – в избытке, ума не хватало. И верно Женька мне говорила: не доведет графомания твоя до добра. Не довела.



— Не расстраивайтесь, Анастасия, — говорил ей Иван Алексеевич, — пусть только один, но зато для вас он самый ценный. Я лично с ним незнаком, но те, кто его знал, в один голос утверждают, что этот Макушкин славился страстью к ведению архивов. Он, как рассказывают, имел склонность к писательству и собирался, выйдя на покой, начать работать над мемуарами, потому и вел всяческие записи.

Значит, надо ехать в Питер. Еще вопрос, разрешит ли Гордеев. Но Гордеев, вопреки опасениям, разрешил, хотя и строго-настрого велел не тратить ни одного лишнего часа.

\"Ева\" против \"Лилит\" – хорошее название к хорошему рассказу. Так я думал, усаживаясь за пишущую машинку. Идея пришла неожиданно, а значит, где-то подспудно зрела, и руки сами потянулись к чистым и белым листам.



— Один день, — отрезал он. — Мне люди здесь нужны. Сядешь в поезд, ночь в дороге, день — там, ночью — обратно. Только так.


\"Ева\" против \"Лилит\".




Можно было, конечно, успеть, но для этого необходимо предварительно разыскать Федора Николаевича Макушкина и договориться с ним о встрече на конкретный день, чтобы время зря не пропало. А то явится Настя в град Петров, а человека-то и нет, уехал куда-нибудь или болеет и принять ее не может. Придется обращаться к Татьяне, других подходящих знакомых у Насти в Петербурге не было.

Ей удалось застать жену Владислава Стасова на рабочем месте. Татьяна записала координаты бывшего следователя и пообещала вечером перезвонить.

* * *

Все очень просто. Я представил себе такую ситуацию. В седой, как принято выражаться, древности все первобытные сообщества прошли в своем развитии через матриархат. Но допустим на минутку, что матриархат существует до сих пор, только в скрытой форме. Видимо, в свое время женщины-вожди пришли к выводу, что власть тайная гораздо более эффективна, чем власть явная. Две тайные межнациональные, не ведающие границ, организации со своими собственными тайными языками, паролями, информационными сетями, армиями и, само собой разумеется, службами безопасности раскололи мир женщин. В рассказе своем одну из организаций я назвал \"Евой\", а другую \"Лилит\" в честь библейских первоженщин. \"Конкуренция между ними,- писал я,- борьба за конечную власть на Земле идет до сих пор, но действуют они настолько умело, так хорошо заметают следы, что мужской половине населения происходящее кажется вполне заурядным бытием цивилизации.\" Главный герой рассказа, молодой писатель, пока еще зарабатывающий на жизнь не литературными гонорарами, а работой в качестве инженера-электротехника, узнает о существовании \"Евы\" и \"Лилит\" совершенно случайно. Он написал рассказ об этом, прочитал его жене, а потом она пытается его убить. Он убегает от нее, но за ним начинается охота; женщины готовы растерзать его на части, и в конце концов они настигают его, и все кончается очень печально. Такой вот рассказ. Объем мне удалось нагнать в основном за счет легкомысленных псевдоисторических построений: мол, если проследить всю историю человечества, то нетрудно заметить, зная исходные обстоятельства, rbepds~ руку той или другой женской организации, спрямляющую прогресс. Конечно, в большинстве случаев они старались действовать через мужчин, но уж когда припирало… Вспомним такие фигуры, как Мария Стюард и Екатерина Великая. Или известных всему миру женщин, покушавшихся на жизнь видных политических деятелей. Кого, думаете, так боялись величайшие диктаторы, окружая себя многотысячными армиями охраны, ни в одной из которых не было женщин? Тот же Сталин-Джугашвили. Принято считать, что болен был, страдал манией преследования. Нет, на самом деле знал он, твердо знал, что не простит ему \"Ева\" самоубийства жены, а \"Лилит\" будет мстить за женские лагеря в Гулаге, да за колымский трамвай. Видимо, в конце концов добрались они до него: существует же и, кстати, периодически вновь и вновь овладевает умами версия, что умер Сталин не без помощи Берии, который, как известно, с женским миром повязан крепко был.

После звонка Насти Каменской в голове у Татьяны стал прорисовываться план. Конечно, он был более чем странным, но ничего лучше она придумать не смогла. Ей было очень страшно. Занимаясь протоколами, заключениями, постановлениями, очными ставками и прочими процессуальными действиями, она все время думала о том, как сделать дело и при этом унести ноги. Постепенно в систему вводных добавлялись все новые детали. Надо не только унести ноги, но и обезопасить Иру. Ведь Татьяна уедет, а Ирочка останется. Надо внести окончательную ясность в вопрос о том, кто же убил Софью Илларионовну Бахметьеву. Надо по возможности закончить расследование по тем делам, которые ей поручили доводить до ума. Надо собрать материал на тех, кто причастен к фиктивной доверенности. Надо… надо… надо… И все эти «надо» следовало увязать в какую-то стройную последовательность действий.

Выполнить просьбу Насти оказалось совсем несложно. Федор Николаевич Макушкин жил по своему прежнему адресу, никуда не уехал и не был болен и с удовольствием откликнулся на просьбу побеседовать с сотрудником уголовного розыска из Москвы.

В таких вот и подобных им домыслах я и ухищрялся, вольно трактуя историю, смело отбрасывая неугодные, мешающие моей концепции факты, рядками раскладывая меня устраивающие. Какой глупец! Если бы я только знал, насколько прав, насколько близок к истине, насколько угадал.

— Конечно, — басил он в трубку, — пусть приезжает, буду рад поделиться старыми воспоминаниями. Приятно, когда кто-то интересуется архивами, это теперь редко случается.

Отпечатав и отредактировав на скорую руку текст, подобрав хороший эпиграф к нему из раннего Аксенова, я, очень довольный собой, понес его на рецензию Евгении, которая хлопотала как раз на кухне, готовя обед. Она быстро прочла, посмотрела на меня с жалостью и сказала так:

– Ну и чушь! Когда ты только бросишь, Андрюша, ерундой заниматься?

— Когда к вам можно приехать? — спросила Татьяна.

– Вот еще,- обиделся я.- Серегина знаешь? Он меня вчера просил написать что-нибудь этакое, необычное. Завтра же ему отнесу – пусть печатает в своей газете,- я отобрал листки.

— Да когда угодно. В любой день.

– Ты что, всерьез собираешься нести это Серегину?

– Почему бы и нет?

В любой день. Еще одна вводная в постепенно прорисовывающийся план. Только бы не ошибиться с Исаковым. На него вся надежда. Он мужик непростой, в характере у него дерьма полно, вон как обставил ее визит к Величко. Но склочный характер не означает непорядочности. Придется рискнуть. Другого выхода Татьяна не видела. Она была женщиной до мозга костей, мыслила по-женски, действовала по-женски. И боялась тоже чисто по-женски, иррационально, не чего-то конкретного, а всего вообще. Но именно поэтому и обладала способностью к необдуманному риску, полагаясь не на логику, а на интуицию.

– Ну, ты сам этого хотел!

И в ту же секунду Женечка, Евгения моя, нежная и преданная, ударила скалкой меня по голове. Я закричал, листки рассказа разлетелись по полу. Я едва увернулся от второго удара:

Был уже седьмой час вечера, когда она пришла в кабинет к Исакову.

– Что ты делаешь?!

— Слушаю вас, Татьяна Григорьевна, — буркнул он, не поднимая головы от бумаг. — Надеюсь, вы пришли доложить, что закончили какие-то из порученных вам дел?

— Нет, Григорий Павлович, я пришла с более серьезным вопросом. Мне нужна ваша помощь. И ваша защита.

Но она не отвечала, не думала со мной говорить. Она отшвырнула скалку и бросилась на меня с топориком для рубки мяса. Это было так страшно, что я застыл, прикованный ужасом к одному месту, но в последний момент спохватился, успел поймать занесенную руку за запясье, с всхлипом вывернул ее так, чтобы топорик упал на пол, и бросился из кухни в прихожую. Пока я возился, посекундно оглядываясь, с замком, она полезла рукой в вентиляционное отверстие (я и не знал, что решетка на нем открывается) и вытащила оттуда новенький пистолет ТТ, завернутый в промасленную бумагу. Я понял, что сейчас она будет стрелять, справился-таки с замком и выскочил из квартиры, хлопнув дверью. Сразу же загремели выстрелы; пули пробивали дверь насквозь, разбрасывая щепки. Я снова закричал, спускаясь вниз по лестнице, m`deq|, что не споткнусь и живым доберусь до первого этажа.

Исаков соизволил оторваться от писанины и с недовольным видом уставился на нее.

Потом они преследовали меня весь день, почти сразу начали охоту. Хорошо у них, оказывается, налажена система оповещения. А мы-то, дурачье, думали-соображали, о чем это женщины подолгу могут трепаться, \"висеть\" на телефоне и тому подобное. Посмеивались, иронизировали, а это сеть проявлялась – информационная сеть.

— В чем дело? Почему защита? Вас кто-то обижает?

Они бросались на меня, гнались. Пытались задавить на автомобиле, ударить авоськой, набитой молочными бутылками. Я добрался до отделения милиции. Там на меня посмотрели, как на идиота. И, конечно, не поверили, слова не дали сказать, припугнули пятнадцатью сутками.

— Хуже. У нас, Григорий Павлович, большая неприятность. Та группа, которая наживается на приватизации квартир, имеет в нашем подразделении своих людей.

– Сажайте!- с вызовом потребовал я.

Исаков аж задохнулся от негодования.

Но тут к взирающему на меня со скептической ухмылкой дежурному подошла миловидная девушка в милицейской форме, о чем-то с ним заговорила, с нехорошим интересом в мою сторону поглядывая, и я понял, что здесь мне точно не спастись. Я ретировался и снова затравленным зверем метался по городу, пока наконец не вырвался в простор пригорода, дачных участков, живой природы. Путаным маршрутом я добрался до дачи своего давнего приятеля, редактора областной газеты Серегина. Он встретил радушно, но мой потрепанный вид, грязная, местами разорванная одежда, огонек безумия в глазах не на шутку встревожили его:

— Вы отдаете себе отчет? Насколько обоснованны ваши слова?

– Что случилось?

— Ни насколько. Это пока только подозрения. Я знаю, как их проверить и что нужно сделать. Но я боюсь. Вы видите, Григорий Павлович, я честна с вами. Я боюсь. Я женщина, и мне страшно. Поймите меня по-человечески, я недавно вышла замуж, я хочу родить ребенка, я собираюсь переехать к мужу в Москву. И я не хочу, чтобы со мной случилось то, что произошло с Панкратовым. Я не смогу себя защитить.

Я выложил ему все начистоту. Он выслушал меня спокойно, не перебирая, потом закурил сигаретку, затянулся.

— При чем тут Панкратов? Татьяна Григорьевна, я отказываюсь вас понимать.

– Не думал,- сказал он, помолчав.- Не думал, что ты не знаешь. Иначе бы предупредил.

— Но вы готовы меня выслушать?

– Что?!- закричал я.- А ты знал?!

— Да, пожалуйста. Я внимательно вас слушаю. Только имейте в виду, если вы затеяли какой-то обман с целью выцарапать свое личное дело и быстренько улизнуть в Москву, это вам не удастся.

– Конечно,- он кивнул.- Это секрет полишинеля. Странно, что ты не знал. Но так, видишь, получилось. Ты сам виноват. Евгения ведь пыталась тебя остановить. Значит, любила…

– Ты мне скажи, поможешь? Спрячешь?

Татьяна говорила долго. Она готовилась к этому разговору полдня, мысленно составляя фразы четкие, лаконичные и убедительные.

– Теперь уже поздно. Извини, старик, ты сделал глупость, а за глупости надо платить. И с бабами, когда они бешеные, у меня, ты должен понять, нет никакого желания связываться.

– Ну и сволочь ты,- сказал я и, плюнув ему под ноги, ушел.

— Когда дело об убийстве Бахметьевой вел Панкратов, в нем были сведения о том, что генеральная доверенность выдана Сурикову. Когда дело попало к следующему следователю, к Чудаеву, эти материалы из дела исчезли. Протоколы оказались переписанными, подписи подделанными, а доверенность изъята. И появилась совсем другая доверенность на имя совсем другого человека. Этот факт определенным образом оправдывает Сурикова, ибо снимается мотив корыстной заинтересованности в смерти Бахметьевой. Кто совершил этот подлог? С какой целью? С целью вытащить Сурикова? Или с целью быстро провернуть обмен и продажу квартиры? Сам факт говорит о двух вещах. Во-первых, что в этом замешаны наши сотрудники, и скорее всего не только наши. И во-вторых, о том, что система отработана до мелочей и срабатывает мгновенно. Они очень быстро смогли доверенность изготовить, значит, есть свои нотариусы. Эти нотариусы ставят подпись и печать на документ, который не подписан лично доверителем в их присутствии. Есть и свои люди, которые моментально оформляют договоры мены или купли-продажи. Даже по явно фальшивым документам. Короче, группа действительно большая. И к ней имеет непосредственное отношение сам следователь Чудаев. И еще кто-то из наших. — Почему? Почему вы решили, что есть кто-то еще?

Вот тогда я понял, что никто мне теперь не поможет, я обречен, и чуда ждать не приходится. Я ушел в лес и бродил в темноте среди деревьев, пока меня не выследили и не оглушили, подкравшись сзади, две совсем молоденькие охотницы.

Вот они тащат меня за ноги, и скоро я умру. Я знаю, что могу освободиться. В конце концов, они совсем \"зеленые\", но, во-первых, я очень устал, а, во-вторых, чтобы освободиться, мне придется их ударить и ударить сильно, а я с детства не умею и не могу бить женщин. Это глупость, конечно, но, как сказал Серегин, за глупость надо платить…



— Здравый смысл подсказывает. Вся эта афера не могла быть проделана без ведома и согласия Сурикова, верно ведь? Но кто-то должен был с ним поговорить и все объяснить. Предупредить про другую доверенность, придумать историю с обменом квартиры. Это не мог быть Чудаев. Поймите, Григорий Павлович, следователь не может вести такие разговоры с подследственным, это опасно. Суриков знает его имя и знает, что он следователь. А ну как что случится или сорвется? С Суриковым должны были разговаривать люди, которых он не знает, но которым он бы поверил. Люди в форме. И не в присутствии следователя. Например, сотрудники следственного изолятора. Или разыскники. А следователь, произведя все необходимые манипуляции с материалами дела, потихоньку довел бы расследование до конца, и на этом точка.

Постскриптум.



— Выходит, я сам ему помешал, когда передал дело вам? — неожиданно спросил Исаков.


Как вы понимаете, имя Автора этого рассказа совсем не Андрей, он никогда не работал инженером-электротехником, и у него никогда не было жены по имени Евгения. Настоящие свои данные Автор счел за лучшее оставить при себе. Он очень хочет жить.


«Выходит, — мысленно ответила Татьяна. — Я все время об этом думала. Если бы вы, Григорий Павлович, были в этом замешаны, вы бы ни за что не передали мне дело Бахметьевой. Вы бы оставили его у Чудаева и терпеливо ждали, когда он докажет виновность Сурикова. Или его невиновность. Других-то подозреваемых все равно нет. А вы отдали дело мне, потому что Чудаев не справлялся и вообще он загружен другими делами, более сложными, неотложными и важными. Вы поступили как нормальный руководитель, а не как участник преступной группы, заинтересованный в сокрытии подлогов и фальсификации материалов дела. Иначе вы бы никогда дело у Чудаева не забрали».

— Да, Татьяна Григорьевна, подставил я вас, — грустно усмехнулся Исаков. — Если все окажется так, как вы мне тут рассказали, то получается, я беззащитную женщину в такое нехорошее дело втянул. Вы правы, ни к чему вам с этим возиться.

Сердце у Татьяны гулко заколотилось. Неужели она ошиблась? Что означают эти слова? Ни к чему копаться глубоко, совать свой нос куда не следует?

— Надо вас вытаскивать, — продолжал между тем Исаков. — Но к обоюдной пользе. Вы, Татьяна Григорьевна, хороший следователь. Я могу пойти вам навстречу и протянуть руку помощи. А вы со мной за это расплатитесь.

— Как? — спросила она, еле шевеля пересохшими губами.

«Взятку вымогает, сволочь. Или в койку тянуть собрался? Господи, ну и в гадюшнике я работаю! И чего я, дура, упиралась, давно надо было в Москву переезжать, Стасов целый год меня уговаривал».

— Вы закончите дело об убийстве Бахметьевой. И вытрясете из этого мальчишки Сурикова все, что касается подложных документов. Кто, когда и о чем с ним разговаривал и что ему пообещали? Что произошло с квартирой Бахметьевой? Одним словом, вы должны узнать все, что можно.

— Но я же сказала вам, Григорий Павлович, — в отчаянии произнесла Татьяна, — я боюсь. Мне страшно. Вы хотите, чтобы со мной произошло то же, что с Романом? Я уже пыталась поговорить с Чудаевым, выяснить у него насчет таинственной и неуловимой Гольдич. Правда, больше я к этому разговору не возвращалась, но он может забеспокоиться. Я уже прокололась, выдала свои подозрения, понимаете? Я просто могу не дожить до завтра.

— Доживете. Так быстро это не делается, поверьте моему опыту. И, со своей стороны, поторопитесь. Не тяните. Чем быстрей сделаете — тем быстрей уедете.

— Хорошо, — решительно сказала она. — Тогда вы должны согласиться с моим предложением. Запрос на мое личное дело привезут нарочным в ближайшие же дни. Я отдам запрос вам и взамен получу на руки свое личное дело. Пусть его запечатают, как положено. Как только я получу от Сурикова все необходимые показания, я в этот же день уеду. И больше здесь не появлюсь. Когда придет запрос о моем откомандировании, вы подпишете приказ. И без всяких обходных листков и прочих глупостей. А вещевой и денежный аттестаты отправите в Москву почтой. Идет?

Исаков с интересом поглядел на нее.

— А вы не такая уж беззащитная, какой хотите показаться. И жесткости в голосе более чем достаточно. Хорошо, сделаем так, как вы предлагаете. Приносите запрос, получите дело на руки. Но не вздумайте хитрить, Татьяна Григорьевна.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что вы могли всю эту историю выдумать, чтобы разжалобить меня и разрешить вам уехать как можно раньше. Вам поручено следствие по ряду дел, и я вполне допускаю, что вы можете просто не хотеть ими заниматься, поэтому пытаетесь меня обмануть. Прежде чем вы сядете в поезд или в самолет, я хочу сам посмотреть, какие сведения вам удастся получить от Сурикова или собрать иным способом. Только после этого вы сможете уехать. Поэтому я вношу коррективы в ваш блестящий план. Личное дело я сам заберу из отдела кадров, и оно будет лежать у меня. И если вы не принесете мне доказательства, вы его не получите. Ну как? Устраивает?

— Вероятно, у меня нет иного выхода, кроме как согласиться.

— Конечно, нет. Все, Татьяна Григорьевна, будем считать, что мы договорились. Я вас больше не задерживаю.

Татьяна вышла из кабинета Исакова с пылающими щеками. Дорого ей дался этот разговор. Ничего, сейчас наденет свое продуваемое насквозь пальто, выйдет на улицу и немного остынет. Вредный мужик этот Исаков, но, в сущности, не такой уж плохой.

Сложив бумаги в сейф и обмотав вокруг шеи яркий шелковый платок, Татьяна вдруг вспомнила, что не позвонила своему врачу. А ведь еще вчера должна была. Вот растяпа!

Она торопливо набрала телефонный номер. Конечно, на работе врача уже не было, почти половина восьмого. Татьяна позвонила ей домой.

— Анна Степановна, это Образцова. Простите, что дома беспокою, замоталась, не успела застать вас на работе.

— Ничего, Танечка, — добродушно откликнулась Анна Степановна, которая знала Татьяну много лет, еще со времен ее первого замужества. — Срок у тебя небольшой, шесть недель, так что никакой спешки, если надумаешь.

— Значит, все-таки срок? — пробормотала Татьяна.