ПОЛДЕНЬ XXI ВЕК

ФЕВРАЛЬ (74) 2011

Колонка дежурного по номеру

Знаете ли вы, что такое фьючерсы?

Само слово «фьючерсы» происходит от английского слова «future», что означает «будущее». А называется так некая сделка, покупка-продажа, но не сейчас, а когда-нибудь в будущем. То есть, продавец надеется, что в будущем у него будет товар, а покупатель, что этот товар ему будет нужен.

Писатель всегда находится в сходной ситуации. Он работает для будущего, иногда — весьма отдалённого. При самых благоприятных условиях промежуток между созданием текста и его выходом к читателю составляет два-три месяца (я не беру в расчёт Интернет или газеты), а значит, сочиняя сейчас этот текст в декабре 2010 года, я должен думать, интересно ли будет его читать в феврале следующего?

Проще всего в такой ситуации писать о вечных ценностях или проблемах, но журналистика — такая вещь, что интересно писать и читать про то, что болит сегодня, сейчас.

А сейчас нас волнуют снегопады, пробки на дорогах и национальный вопрос.

И мне очень бы хотелось, чтобы перечисленные вопросы были сиюминутными. Чтобы читатель, раскрыв журнал и прочитав о них, воскликнул: «Как это всё устарело! Какие снегопады? Какие кавказцы? Какие пробки?»

Но, увы, я уверен, что и то, и другое, и третье сохранится в Москве до февраля. И если от пробок, в принципе, можно избавиться, хотя и трудно, то кавказцы и другие народности подобны снегопаду. Это существенная часть нашего климата, и надо просто научиться с ними жить. И если снегопад вряд ли сделает шаги в этом направлении — он как шёл, так и будет идти, — то разумные народности могут со своей стороны сделать шаг нам навстречу и тоже научиться жить с нами.

Под словом «мы» я подразумеваю тех, кто здесь жил и живёт, в том числе и представителей других народностей, научившихся жить здесь и сейчас.

Выпавший снег можно собрать и вывезти из города. Но с людьми так не поступишь. Нам остаётся только признать существование друг друга и равенство перед законом и Богом.


Александр Житинский


ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Дмитрий Смоленский

ПРОВОЛОЧНИК

Рассказ

1

Я наливал чай, когда Юрико закричала в первый раз. Так кричат не от боли — тот крик жалобный и осторожный, выдающий желание сохранить силы, — а когда страшно до потери контроля над собой. Горячий фарфоровый чайник с полотенцем, наброшенным на ручку, я еще сумел опустить на стол, но Юрико закричала снова, и чашку я просто бросил. У дверей в ванную я оказался одновременно с лопающимся звоном, догнавшим меня из кухни. Горячая вода тонкой струйкой бежала в заткнутую пробкой раковину и вот-вот должна была наполнить ее до краев. Юрико смотрела на себя в зеркало сквозь пальцы, которыми она стянула вперед кожу на лице, и не повернулась ко мне, продолжая уже не кричать, а клекотать бьющимся в горле воздухом.

Шлепком ладони я закрыл кран. И этой же ладонью, только успевшей стать влажной, зажал поверх ее собственных пальцев рот.

— Что? — выдохнул я, пытаясь поймать ее взгляд.

— У-а-у-ы, — промычала она и дернула головой.

Я отодвинул руку.

— Уйди от меня… — взвизгнула Юрико, и я тут же ее снова заткнул.

— Успокойся. Не кричи. Сейчас сбегутся соседи и начнут колотить в дверь, — шепотом заговорил я. — Хочешь им все объяснять? Кивни, если поняла, и я тебя отпущу!

Она кивнула, но едва я убрал ладонь, как она зачастила, с каждым словом все сильнее взвинчивая себя.

— Я знала, что тебе нельзя верить! Никому не верила, а тебе поверила! Думала — доктор, взрослый человек, сумеет позаботиться о себе и обо мне. А теперь что, умирать? Я не хочу умирать — я еще и не жила толком!

Сначала я подумал, что у нее психоз. Вчера Юрико исполнилось двадцать, она официально стала совершеннолетней, и мы отметили ее день рождения в «Синдзюку». Сам я похмелья не чувствовал, но ведь она девушка… И тут я разглядел то, что она пыталась сжать пальцами на сморщенном лбу — тонкий, очень тонкий валик под кожей, идущий от переносицы косо вверх.

— Убери руки, — сказал я, и, когда она выполнила мою просьбу, осторожно прикоснулся кончиком пальца к складке. — Не больно?

Она не ответила, но и так было ясно, что больно ей не было. Я же чувствовал под двумя слоями кожи — своего пальца и ее лба — нечто твердое, похожее на обрезок стальной проволоки или толстой рыболовной лески. И это нечто чуть заметно двигалось в сторону волос.

— Стой здесь, не шевелись. И не морщи лицо, — скомандовал я. — Сейчас вернусь!

В среднем ящике кухонного стола, под скребком для чистки рыбы и штопором, у меня валялся сосудистый зажим. Конечно, не иглодержатель — тот держал бы надежней, но лучшего инструмента у меня не было. Хорошо еще, что в картонке осталось последнее лезвие для безопасной бритвы. Распечатать его, разломить продольно, одну половинку зажать и еще раз обломить, на этот раз под углом — все манипуляции заняли меньше минуты.

Юрико стояла, как я ее и оставил, лишь оперлась рукой о маленькую раковину. Я плеснул из флакона с одеколоном на обломок лезвия в зажиме, смочил себе подушечку большого пальца и протер им кожу на лбу девушки. Проволочник почти достиг линии роста волос, ему оставалось до нее чуть больше бу[1].

— Закрой глаза, — попросил я, — и повернись к свету.

Она чуть сдвинула к лампочке над дверью бледное до синевы лицо и зажмурилась. Я вдохнул, ухватил левой рукой Юрико сзади под шею, примерился лезвием и сделал возле самой головки паразита небольшой разрез, наполнившийся блестящей кровью.

— Н-н-н! — промычала Юрико, отозвавшись на боль.

Я лишь сильнее сжал ее затылок, расстегнул зажим инструмента, сбросив испачканное лезвие в раковину, и полез его подраздвинутыми браншами в рану. Вообще я не хирург — гастроэнтеролог, но в интернатуре мне пришлось проходить двухмесячный практический курс оказания неотложной помощи, в частности, однажды ассистировать травматологу, извлекавшему из пятки ребенка обломок швейной иглы. Много лет прошло, но до сих пор памятен звук, с которым стальной хирургический инструмент наталкивался на увязшее в тканях инородное тело. Трудно подобрать слово, точно его описывающее: хруст? скрежет? Сейчас было очень похоже на ту операцию, и я, соприкоснувшись браншей с паразитом, застегнул зажим на первый зубчик и начал осторожно выкручивать проволочника из-под кожи.

— М-м-м-м… — продолжала подстанывать Юрико, но я пропускал все это мимо ушей.

Проволочник извлекался трудно — в зажим попали и подкожные ткани. Наконец, из раны показалась извивающаяся окровавленная нить, мгновенно скрутившаяся вокруг кончика инструмента.

— Все, — сказал я, отпустил голову Юрико и пристроил зажим на край раковины. — Подожди, нужно перевязать ранку.

В аптечке нашлась лишь упаковка стерильного бинта в вощаной бумаге. Когда я, не без труда ее вскрыв, снова появился в ванной, Юрико в обмороке сидела у стены, свесив голову на грудь. Струйка крови пробежала со лба, повиснув неопрятной загустевшей каплей на кончике носа. Мне пришлось самому отмывать девушку, а потом и накладывать повязку на ее болтающуюся, словно у старой тряпичной куклы, голову.

От ватки с нашатырем толку было чуть — Юрико лишь отдергивала от нее лицо и слабо шевелила руками, поэтому я оставил попытки привести ее в чувство, подхватил на руки и унес в комнату. Пристроив ее на нескатанный с утра футон, я укрыл Юрико одеялом и сам сел рядом, пытаясь собраться с мыслями. Вскоре тишина, царившая в комнате, показалась мне невыносимой, и я, протянув руку, включил старенький ламповый приемник. Хотя из него тут же задребезжал сямисен и застонала сяку-хати[2], даже это оказалось лучше могильного безмолвия.

Вскоре Юрико пошевелилась и открыла глаза.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Потом поговорим. Лежи сейчас, отдыхай. И постарайся поменьше двигаться. Воды принести тебе?

Она выразила согласие, прикрыв на секунду глаза, и я доставил из кухни еще горячий чайник и уцелевшую чашку, наполнив ее и оставив остужаться.

План в моей голове уже сидел — не детальный, не расписанный по шагам и по времени. Скорее, это был пунктир будущих действий, несколько узловых точек, прохождение которых и полученные при этом результаты предопределяли мои дальнейшие поступки. Но все-таки я чувствовал, что сдвинулся в правильном направлении. Времени оставалось совсем мало, это было так же очевидно, как то, что вслед за утром начинается день, а за ним приходит вечер. Значит, нужно успеть организовать все до его прихода.



2


«Проволочник — просторечное название паразитарного заболевания, вызываемого Trichinella solida (класс Nematodae) и имеющее преимущественное распространение в странах Юго-Восточной Азии, прибрежных районах Индостана и Юго-Восточной Африки. Возбудитель относится к биогельминтам — весь его жизненный цикл проходит внутри организма-хозяина. Самки паразита живородящие, то есть яиц, позволяющих выявить инвазию простыми способами копроскопии, они не откладывают…»
«Руководство по гельминтологии», под ред. проф. Хаттори Харунобу (кафедра паразитологии Токийского императорского университета), издание 3-е, дополненное, 45-й год Сева, с.128.




— Коннити-ва, — поприветствовал я госпожу Хоши Агиёку, проживающую этажом ниже соседку. Как и всегда в ранние утренние часы, надев свое лучшее кимоно и уложив волосы в высокую прическу (мне иногда казалось, что она не вынимает канзаши[3], даже укладываясь в постель рядом с мужем), она выгуливала в нашем садике свою пушистую персидскую кошку на длинной шлейке.

— Коннити-ва, Гото-сан! — ответила она и остановилась, ожидая, пока я подойду ближе.

Разговора с ней было не избежать, да я и не стремился. Лучше с самого начала расставить все точки над «i» и все черточки на «t», как говорят гайдзины[4], да и придуманную легенду пора опробовать.

— Я слышала женский крик из вашей квартиры, — начала госпожа Хоши, почти не двигая набеленным лицом, но так и впившись в меня своими любопытными глазками. — Уж не случилось ли чего ужасного с вашей маленькой Юрико?

— О нет! — ответил я, ограничившись полупоклоном с по-европейски приподнятым над головой котелком. — Маленькая Юрико так торопилась налить мне чай, что нечаянно брызнула кипятком на руку, да к тому же уронила на пол мою любимую чашку с синим драконом!

— Ах, какая жалость, — зацокала языком Агиёку. — Чашка — Бог с ней, еще купите, а вот ручка Юрико… Что, очень больно?

— Да, конечно, — снова поклонился я, выказывая благодарность сочувствию, — но теперь уже меньше. В домашней аптечке нашлись и бинты и противоожоговая мазь.

— Как хорошо, что вы доктор, милый Каи! — воскликнула госпожа Хоши. — Если Юрико повезет, и она сумеет выйти за вас замуж… Свой доктор в семье — великое дело, Гото-сан, вы согласны?

Конечно, я согласился и даже обмолвился, что дело неуклонно движется к помолвке — уже и родители Юрико согласились на наш брак, осталось лишь добиться благоприятного ответа от моего неуступчивого отца. Госпожа Агиёку была не слишком-то довольна услышанным, хоть и изобразила сладенькую улыбку. Соседи всячески скрывали свое неодобрение современных нравов, допускавших не только свидания, но и — о, ужас! — совместное проживание молодых людей, не сочетанных узами одобренного родителями и освященного в храме брака, однако принятие Юрико моей фамилии, безусловно, укрепило бы репутацию жителей дома в квартале. Причина же холодности Хоши Агиёку к только что сообщенной ей новости мне была абсолютна ясна — она только что перешагнула опасный для женщины барьер, вступив в пору увядания. Муж ее, всю жизнь проработавший клерком в банке Дайити, был много ее старше, и Агиёку — я уверен в этом по многим причинам — была бы совсем не против пару раз в неделю навещать меня в холостяцкой квартирке… Скажем так, для непродолжительных консультаций по частным медицинским вопросам.

Поль Феваль

Вот и сейчас, выслушав ее непременные жалобы на изжогу (это наш ежеутренний ритуал), я без тени улыбки посоветовал принимать активированный уголь или толченый мел в небольшом количестве воды. Когда же она упомянула еще и головные боли с жаркими приливами к лицу, то сразу поспешил закончить разговор, сославшись на отсутствие специальных знаний в эндокринных расстройствах. Честное слово, иногда мне бывает жаль эту несчастную женщину, тратившую массу времени и сил на придание себе красоты — в том смысле, как она ее понимает, — и подкарауливание меня по утрам возле дома с подглядыванием вечером сквозь чуть раздвинутые бумажные экраны штор[5] за моим возвращением. Однако благоразумие до сей поры удерживало меня от потаканий своим слабостям, чреватым последствиями в виде ряда унизительных проблем, которыми придется заплатить за краткие минуты сомнительного удовольствия.

Странствия Лагардера

Распрощавшись с госпожой Хоши, я устремился по намеченному маршруту.

Путь лежал на вокзал Токио, в район Тиёда-ку. Дорога от места моего проживания неблизкая, и сначала пришлось около получаса провести в звенящих и вздрагивающих на стыках рельсов трамваях (добрался довольно быстро, хоть и с пересадкой), а потом почти столько же простоять в очереди в билетную кассу.

ПУБЛИЧНОЕ ПОКАЯНИЕ

Танака-сан, начальник отделения в Токийском госпитале медицинского колледжа, в котором я служил, был наслышан о моем происхождении из префектуры Канагава, поэтому я предусмотрительно взял билет на поезд до Йокосуки. Некоторое время спустя, заняв место в жестком вагоне, я раскрыл утреннюю газету, купленную с лотка на перроне, и погрузился в чтение. До Иокогамы я успел подробно изучить внешнеполитический раздел «Токё симбун» (ничего интересного: продолжаются вялотекущие переговоры о создании Тихоокеанского союза, чему активно препятствуют Северо-Американские Штаты и Российская империя) и украдкой заглянуть в раздел городских новостей. Главный санитарный инспектор озвучил планы по строительству двух новых лечебниц для зараженных проволочником. Вспышка инвазии в Синагаве локализована. Моряков Императорского военно-морского флота при заходах в иностранные порты будут бесплатно обеспечивать латексными презервативами германского производства. В пяти крестьянских хозяйствах обнаружены зараженные проволочником свиньи (Господи, уж свиньи-то как смогли заразиться?) — забито более ста голов, в деревне объявлен строжайший карантин и проведено тотальное внеплановое медицинское освидетельствование. Все это напрямую касалось нас — меня и Юрико, но я был настолько заряжен на действия, что прочитанное не откладывалось в памяти. Лишь укрепившись в своей решимости, после объявления остановки в Иокогаме я встал и быстро вышел.

Ночные казни, происходившие за стенами Бастилии, вовсе не были тайными. Самое большее, что можно сказать, – это то, что на них не допускалась публика. За исключением нескольких несчастных, чьи имена ведомы истории, сложивших голову без суда по секретному приказу короля, все остальные преступники ложились на плаху по приговору суда и с соблюдением всех необходимых формальностей. Внутренний двор Ба­стилии был таким же признанным и законным местом казни, как Гревская площадь. Однако привилегией рубить головы в крепости обладал только «Месье де Пари»[1].

С пристанционного телеграфа я отправил на свой адрес не слишком краткое сообщение, текст которого держал в уме всю дорогу. Теперь, когда я уложил в основание собственного плана первый прочный камень, мне предстоял обратный путь в столицу, который я и завершил в первом часу пополудни.

Эта тюрьма стала объектом ненависти – ненависти вполне оправданной; но парижская чернь ставила в вину Бастилии прежде всего то, что стены ее мешали вдоволь полюбоваться зрелищем насильственной смерти. Лишь нынешние смертники, прошедшие через заставу Рокет, могли бы сказать нам, изле­чился ли народ Парижа от варварского пристрастия к виду страданий и крови. Сегодня вечером Бастилии предстояло ук­рыть от людских глаз агонию убийцы герцога Неверского[2], осуж­денного Огненной палатой[3] Шатле. Но не все было потеряно: публичное покаяние у могилы жертвы и отсеченная рука тоже кое-чего стоили – и, по крайней мере, это можно было увидеть.



3

Похоронный перезвон Сен-Шапель привел в необыкновен­ное волнение все простонародные кварталы города. В отличие от нашей эпохи, в те времена новости передавались из уст в уста, – но именно поэтому все устремлялись к месту событий, дабы судить о них по собственному разумению. В одно мгновение толпа запрудила все подступы к Шатле и ко дворцу. Ког­да зловещий кортеж, выйдя из ворот Коссон, двинулся по ули­це Сен-Дени, по обеим сторонам ее уже расположилось не меньше десяти тысяч зевак. Никто из них не знал шевалье Анри де Лагардера. Обычно среди любого сборища находятся лю­ди, могущие назвать по имени осужденного, – сегодня же все пребывали в полном неведении. Однако в подобных случаях не­ведение нисколько не мешает толкам, – напротив, оно порож­дает множество самых разнообразных предположений. Вместо одного неизвестного имени возникает сотня имен. Всего за не­сколько минут на Лагардера взвалили самые известные полити­ческие, равно как и прочие, преступления последних лет, и толпа с жаром обвиняла во всех грехах этого красавца, кото­рый шел со связанными руками в окружении четырех гвардейцев с обнаженными шпагами. Рядом с ним выступал исповедник-доминиканец с бледным лицом и пылающим взором: он указывал на небо медным крестом, размахивая им наподобие меча. Открывали и замыкали шествие конные лучники. В толпе слышалось:


«Развитие личинок Trichinella solida в половозрелых червей происходит непосредственно на слизистой оболочке полых органов (различающихся в зависимости от способа заражения, но исключая желудок с его кислой средой). Эта фаза проходит, как правило, незаметно. Самка сбрасывает в просвет органа живые личинки. Прикрепляясь к слизистой, они пенетрируют ее, проникая в рыхлый подслизистый слой, где в течение нескольких дней происходит их взросление. Начав миграцию, часть гельминтов оказывается заброшенной с током крови и лимфы в мышечные ткани и богатые кровоснабжением паренхиматозные органы, такие как печень, легкие, почки, селезенку и лимфоузлы. Здесь они вырабатывают ферменты, расплавляющие окружающие ткани, а организм хозяина, соответственно, пытается сформировать вокруг паразитов соединительно-тканную капсулу. Другая часть паразитов, оказавшись на слизистой, приступает к новому циклу размножения…»
(Там же, с. 128–129).


– Он к нам прямо из Испании[4] заявился. Альберони ему посулил тысячу двойных пистолей, чтобы мутил воду во Фран­ции.



– Вот оно как! То-то он с монаха глаз не сводит. Небось много чего надо отмаливать!

Юрико оказалась весьма дисциплинированной девушкой, и, в строгом соответствии с полученными инструкциями, не вставала с постели до моего возвращения. Не знаю уж, как она смогла столько выдержать с полным мочевым пузырем (чайник был пуст), но страх смерти оказался намного сильнее прозаичных желаний.

– Посмотрите, мадам Дюдуи, какой прекрасный парик получился бы из этих чудесных белокурых волос!



В другом месте судачили:



– Он у герцогини Мэнской[5] был в секретарях. Ему по­ручили похитить маленького короля в ту ночь, когда монсеньор регент[6] устраивал бал в Пале-Рояле.

– А на что им маленький король?

Я внимательно, но быстро ее осмотрел. Жалоб у нее не было, новых червей под кожей обнаружить не удалось. Конечно, надеяться на то, что он был единственным, не приходилось: в благоприятных условиях самка рожает до полутора тысяч личинок каждые 4–5 дней. На цикле паразитологии, который я еще не успел подзабыть, нам демонстрировали фотографические снимки с результатами вскрытий умерших больных, и я отлично помню пережитый шок от одного из кадров, запечатлевших буквально выеденное изнутри легкое одного из них.

– Чтобы увезти в Бретань. А его королевское высочество они хотели засадить в Бастилию. А Нант – объявить столи­цей…

Чуть дальше:

Сопроводив девушку в туалет, я помог ей вернуться и занять в постели прежнее место. После чего накормил ее остатком вчерашнего ужина, который мы забрали по ее настоянию из ресторана: суси с креветками и сасими на дайконе. Пока она ела, я провел ревизию в собственном холодильнике и заодно сварил мисо, заправив несколькими перьями привядшего зеленого лука, обнаруженными в овощнице. К сожалению, пополнять запасы продуктов сегодня предстояло тоже мне — было боязно выпускать Юрико одну на оживленную улицу.

– Он затаился во Дворе Фонтанов и поджидал господина Лоу[7], чтобы ударить его кинжалом, улучив удобный момент…

– Какое гнусное злодеяние! Весь Париж был бы разорен дотла…

Несмотря на болезнь (а, быть может, отчасти и благодаря ей), отсутствием аппетита моя любимая не страдала. Я не успел ухватить с блюда, поставленного рядом с матрацем, чего-нибудь себе «на зубок» и в результате остался ни с чем: когда наконец сумел выбраться из кухни, перестав греметь ящиками и посудой, — Юрико уже начинала задремывать, а на тарелке оставалась лишь горсть подсохшего риса. Он да чашка мисо и составили весь мой обед.

Когда кортеж достиг угла улицы Феронри, раздался целый хор визгливых женских голосов. Улица дю Шантр была в двух шагах, и здесь собрались мамаша Балао, тетка Дюран, мамаша Гишар, равно как и прочие хорошо знакомые нам кумушки. Они сразу признали таинственного мэтра Луи, у которого на­ходились в услужении госпожа Франсуаза и маленький Жан-Мари Берришон.

Пришлось забрать из дома все деньги — я еще не представлял, сколько и в каких количествах мне предстоит приобрести, — и даже забраться в сумочку к Юрико. Впрочем, там оказалось не больше тридцати или сорока иен, так что совесть моя возмущалась недолго.

– Гляньте-ка! – вскричала мамаша Балао. – Разве я не говорила, что добром это не кончится?

– Сразу надо было на него донести, – промолвила, под­жав губы, мамаша Гишар. – Слыханное ли дело: скрываться от соседей?

За всеми этими мелкими хлопотами я очень удачно протянул время до прихода почтальона. Расписавшись в получении телеграммы, я сунул ее в свой саквояж не читая — кому как не мне знать ее содержание. Если бы не квартальный санитарный инспектор Васэда, заступивший мне дорогу на выходе из нашего дворика, можно было бы считать, что план осуществляется без сучка и без задоринки. Но и от обладателя славной фамилии[6] мне вскоре удалось отделаться: на все расспросы о посещающей мою квартиру Юрико я продолжал твердить, что медицинские осмотры она проходит регулярно по месту своего официального проживания, а регистрировать ее в собственном жилище до заключения брака, согласно законодательству, я не имею права. Впрочем, и эту вовсе нежелательную встречу я повернул к своей выгоде, вскользь упомянув о скором отъезде вместе с Юрико на представление ее своей семье и возможной женитьбе. Кажется, господин Васэда остался не слишком довольным перспективой появления еще одной молодой жилички в своем квартале, но тут уж я ничего не мог поделать.

– А рожа какая наглая, господи прости! – вторила тетка Дюран.



В гардеробе для сотрудников госпиталя я переоделся и поднялся в свое отделение, не встретив никого из знакомых. Постучав в дверь начальника, услышал раскатистое приглашение войти.

Другие же вспоминали уродца горбуна и красивую девуш­ку, которая пела, сидя у окна. И добрые женщины убежденно восклицали, провожая взглядом зловещую процессию:

Танака-сан был не один — на жестком стуле у стены сидел Такэо Сато, наш интерн. Судя по картонной папке с историей болезни, пришел он за консультацией по наблюдаемым пациентам или же с регулярным отчетом. Вторая такая же папка лежала раскрытой перед самим господином Танакой.

— Прошу прощения, Танака-сан, что отрываю вас от важного дела, — начал я, поздоровавшись и останавливаясь у дверей в ожидании разрешения пройти дальше, — но я вынужден обратиться с личной просьбой…

– Да уж, про этого не скажешь, что зазря попался!

— Ба! — воскликнул господин Танака. — Каи, я уж обрадовался, подумал, что ты не стал использовать второй выходной и завтра выйдешь на работу! А ты наверняка приготовил мне неприятный сюрприз… Ну, проходи, садись, рассказывай!

Я занял предложенный стул напротив Такэо-кун[7], раскрыл саквояж, одновременно начав говорить.

Зрители не рисковали забегать далеко вперед, поскольку не знали, куда именно направляется кортеж. Лучники и гвардейцы хранили на сей счет многозначительное молчание. Во все време­на этим славным служителям закона доставляло несказанное на­слаждение мучить толпу, изнывающую в неведении. Пока не миновали рыночную площадь, опытные люди утверждали, что осужденного поведут к бойне Невинных младенцев, где был ус­тановлен позорный столб. Однако рыночная площадь вскоре осталась позади.

— В общем, что тут долго объяснять, господин Танака… Отец прислал сегодня телеграмму, сообщив, что неважно себя чувствует и требует моего приезда к нему с невестой… — я протянул начальнику бланк с вертикально наклеенными полосками текста. — Как вы знаете, отпуск в этом году я не использовал, а в прошлом году отдыхал всего лишь неделю. Плюс за весну и первую половину лета у меня накопилось восемь отработанных выходных…

Кортеж, проследовав по улице Сен-Дени, свернул на ма­ленькую улочку Сен-Маглуар. Передние зрители увидели тогда два факела, зажженные у ворот кладбища; это обстоятельство вызвало множество новых догадок и предположений. Но даже знатоки умолкли, когда случилось неожиданное происшествие, известное нашему читателю: регент приказал доставить осуж­денного в парадную залу Неверского дворца.

Пока я бормотал, Танака-сан успел пробежать глазами телеграфное сообщение, которое, по всей видимости, его нисколько не насторожило. Во всяком случае, он аккуратно его свернул и вернул мне.

— Ну-ну, доктор Гото! Все мы знаем вас как добросовестного работника, так что незачем лишний раз извиняться и уговаривать меня пойти навстречу. Вы хотите отпуск? Сколько? Неделю? Десять дней?

Конвой скрылся во внутреннем дворе, а толпа, заняв пози­цию на улице Сен-Маглуар, приготовилась к ожиданию.

— Я бы хотел три недели, Танака-сан, — пришлось ответить мне.

Начальник в замешательстве снял свои круглые очки, подышал на стекла, похлопал по карманам в поисках носового платка. Я видел, что он всего лишь пытается выиграть время.

— Доктор Гото, вы должны понимать, что Хадзуки[8] — горячая пора для нашего отделения! Сезон отпусков, многие нарушают диету, большое количество обострений хронических заболеваний… Вот вчера снова привезли пациента с панкреатитом! — Он постепенно повышал голос, считая, что овладел ситуацией и борьба со мной разовьется в пределах уже определенных им границ. — О каких трех неделях может вообще идти речь? Кто будет вместо вас работать? Доктор Миямото тоже не был в отпуске, однако не жалуется!

Церковь Сен-Маглуар, бывшая некогда часовней монасты­ря, носившего то же имя, стала центром прихода полтора века назад. Монахи удалились в обитель Сен-Жак-дю-О-Па. Церковь была перестроена в 1630 году и первый камень заложил в ее основание брат короля Людовика XIII[8]. Она была неболь­шой, но располагалась посреди самого обширного, парижского кладбища.

— Миямото Мито в прошлом году отдыхал две недели, а в Кисараги пять дней проболел ангиной! — вставил я.

— А Кэндзабуро Оичи? Работает, как крестьянин в рисовом поле — не разгибая спины! — возмутился Танака-сан. — Или он тоже болел ангиной?

Эйми Картер

При больнице, стоявшей с .восточной стороны, также нахо­дилась часовня, отчего кривой переулок, поднимавшийся с ули­цы Сен-Маглуар на улицу Урс, получил название Дёзеглиз – улица Двух церквей.

— Нет, — пришлось признать мне. — Доктор Оичи так же ежедневно работает в отделении, как и вы сами, сэнсей! — Но, не успел господин Танака насладиться победой, как я скромно добавил: — Но Кэндзабуро, в отличие от меня, не собирается жениться. Как вы помните, Танака-сан, у него уже двое взрослых детей. А мне скоро тридцать четыре, и я возымел смелость полагать, что заслужил право на создание семьи.

Заклятый брат

На Такэо было жалко смотреть. Застыв, словно мраморное изваяние, он, кажется, и дышать перестал, боясь обнаружить свое присутствие во время спора подчиненного, каким являюсь я, и непререкаемого авторитета клиники в области болезней желчевыводящих путей доктора Танаки.

Начальник крякнул, осознав свою ошибку, но единственное, что он смог позволить для демонстрации превосходства своего положения над моим, это назвать по имени, опустив неизменное «доктор».

В стене, окружавшей кладбище, было три входа: главный – с улицы Сен-Маглуар; второй – с улицы Дёзеглиз; третий – из безымянного переулка, который возвращался к улице Сен-Маглуар, обежав церковь сзади; сюда же выходил фасад особ­няка, принадлежавшего принцу Гонзага[9]. Кроме того, в стене была пробита брешь, дабы на кладбище могла свободно прохо­дить процессия с реликвиями святого Гервазия.

Посвящается Андреа Ханне
— Любезный мой Каи, — сказал он, продолжая сверлить меня взглядом сквозь возвращенные на переносицу очки, — я уже начинаю сомневаться, не совершил ли в свое время серьезную ошибку, взяв к себе вас ординатором. Мне бы не хотелось думать, что добившись от меня одной уступки, вы способны в дальнейшем использовать эту мою слабость…

— Вы не разочаруетесь во мне, Танака-сан, — ответил я, чуть поклонившись. — Ваш авторитет только вырастет в моих глазах. А узнав о проявленных вами доброте и участии, персонал отделения будет с еще большим прилежанием выполнять обязанности!

Церковь, бедная и малолюдная, выходила на улицу Сен-Дени; в начале нашего века она еще существовала, ныне здесь сто­ит дом под номером 166. К кладбищу были обращены две двери. Уже много лет вокруг церкви никого не хоронили. Большая часть горожан обретала вечный покой за пределами Парижа. Только за четырьмя или пятью знатными семействами сохранилось право производить погребение умерших сородичей на городских кладбищах. Дому Неверов принадлежала надгроб­ная часовня, которая была их ленным владением.

Aimée Carter

— Хотелось бы верить! — буркнул Танака, заметно, впрочем, смягчаясь. — Хорошо! Давайте ваше прошение об отпуске, я подпишу!

Animox Kindred Book 3: The Elephant\'s War

Мы уже упоминали, что часовня эта располагалась на неко­тором удалении от церкви; вокруг нее росли большие деревья, а самый короткий путь к ней вел от улицы Сен-Маглуар.

У выхода из кабинета я снова поклонился, услышав теплое «иттэирассяй» вместо безликого «саёнара»[9] и следующую фразу, уже обращенную к Такэо: «Да! И не забудьте на каждые четыре грамма вливаемой глюкозы назначить единицу инсулина!..» Я тихо прикрыл дверь. Еще одно важное дело было сделано.

* * *

Прошло около двадцати минут с того момента, как процес­сия с осужденным скрылась во внутреннем дворе Неверского дворца. Непроглядная темень царила на кладбище, откуда мож­но было видеть одновременно и ярко освещенные окна парадной залы, и слабые блики, исходившие из зарешеченных окошек церкви. Временами сюда доносился глухой ропот толпы, запо­лонившей соседние улицы.

Помимо аудиенции у Танаки, мне также было необходимо повидать Накано Табито — моего старого университетского товарища, и Ватабе Аико. Поколебавшись, я начал с медицинской сестры, благо, ее пост располагался на этом же этаже, лишь чуть дальше по коридору. На месте Аико не оказалось, я решил подождать и некоторое время провел у ее стола, от нечего делать рассматривая разграфленный лист, в который сестры переносили врачебные назначения из историй болезней. Состав пациентов почти не изменился — я обнаружил лишь три или четыре новые фамилии. Зато бросилось в глаза, что некоторые пациенты получают одновременно чуть не по десятку препаратов, большинство из которых хоть и безвредны, но притом и бесполезны. Впрочем, объяснение этому я нашел быстро: палаты этих больных вел интерн Такэо Сато, а полипрагмазия — лечение множеством лекарств — извечное свойство начинающих врачей, стремящихся ничего не упустить и все предупредить.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.



— О, доктор Гото! — сзади раздался радостный женский голос.

По правую сторону от надгробной часовни находился пус­тырь, заросший кладбищенскими деревьями – огромными и раскидистыми. Это были настоящие заросли: так заброшенный сад через несколько лет начинает походить на чащу девственно­го леса. Здесь и собрались подручные принца Гонзага. В безымянном переулке, ближе к улице Дёзеглиз, их поджидали лоша­ди, оставленные под присмотром слуг. Навай сидел на траве, обхватив голову руками; Носе и Шуази подпирали спинами кипарис; Ориоль беспрерывно вздыхал; Пейроль, Монтобер и Таранн переговаривались шепотом. Этим троим терять было нечего: преданностью они вовсе не превосходили других, но го­раздо сильнее замарались.

Text © 2022 by Aimée Carter

Я обернулся.

First published in Germany in the German language by Oetinger Verlag under the title «Die Erben der Animox 3. Der Kampf des Elefanten»

Мы никого не удивим, сказав, что верные друзья принца Гонзага, едва собравшись в назначенном месте, стали горячо обсуждать возможность отступления. Все они в душе уже отреклись от своего благодетеля. Однако каждый желал восполь­зоваться его влиянием, и всех без изъятия страшила его месть. Они знали, что по отношению к ним Гонзага будет безжалостен. Кроме того, они были настолько убеждены в прочности положения принца, что всерьез полагали, будто он разыгрывал перед ними комедию.

— Как поживаете, Аико?

© Чамата Т. А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Им казалось, что Гонзага выдумал несуществующую опас­ность, дабы еще надежнее стреножить их. А может быть, он хотел испытать тех, кто клялся ему в верности?

— Лучше всех! — маленькая медсестра просто лучилась счастьем. — Вы уже вышли? А почему на утреннем обходе вас не было?

— Нет, — я покачал головой. — Танака-сан только что подписал мне трехнедельный отпуск, так что, в лучшем случае, выйду в Кикудзуки.

Вне всякого сомнения, если бы они знали наверняка, что Гонзага потерпел поражение, то дезертировали бы с поля боя немедленно. Барон фон Бац отправился на разведку ко дворцу и вернулся с известием, что процессия прервала свой путь и что толпа запрудила все улицы вокруг. Они терялись в догад­ках, что бы это могло значить. Неужели пресловутое публичное покаяние у могилы Невера было всего лишь хитростью принца? Время шло, на часах церкви Сен-Маглуар уже давно пробило три четверти девятого. Ровно в девять голова Лагардера должна была пасть под топором палача. Пейроль, Монтобер и Таранн не сводили глаз с окон дворца – в особенности с того, в котором четко выделялась высокая фигура Филиппа Мантуанского.

Пролог

— Да? — оживление в ее глазах пропало. — А я уж обрадовалась… И почему в лучшем случае? А в худшем?

Неподалеку отсюда, за северными вратами церкви Сен-Маг­луар, находилась другая группа людей. Исповедник принцессы де­ржался поближе к алтарю. Аврора, опустившись на колени, беззвучно молилась, напоминая собой те прекрасные статуи анге­лов, что обычно водружают в изголовье могил. Кокардас и Паспуаль с обнаженными шпагами в руках неподвижно застыли около дверей; Шаверни и донья Крус тихо разговаривали.

— Да нет, — теперь уже я смешался, — случайно оговорился. Конечно, в месяц хризантем я обязательно буду на работе — можете не волноваться!

За окном частного самолёта Хранителей расстилался Индийский океан. Нолан Торн смотрел на него, скрестив на груди руки, и старался не обращать внимание на тихое ворчание, доносящееся сзади.

— Хорошо, Гото-сан, — слабо улыбнулась Аико, и я впервые заметил, что не такая уж она и молоденькая — вон и у наружных уголков глаз проявились тонкие морщинки. — Мы будем ждать вас, с вами работать намного проще, чем с Миямото, или, тем более, с Оичи…

Дважды или трижды Кокардасу и Паспуалю почудились какие-то подозрительные шорохи. Оба обладали превосходным зрением, но ничего не смогли разглядеть, как ни всматривались в зарешеченное окно. Надгробная часовня полностью скрывала от них засаду. Свеча, горевшая на могиле последнего из герцо­гов Неверских, освещала внутренний свод часовни, но все ок­ружающие предметы утопали в еще более непроницаемой тьме.

Вадим Сергеев был человеком множества недостатков, но привычка разговаривать с самим собой раздражала сильнее всего. На первый взгляд европейский Хранитель – широкоплечий блондин с короткими волосами и жёлтыми синяками, покрывающими лицо, – казался сдержанным и немногословным, но его бормотание не прекращалось с самого вылета из Австралии, хотя прошло уже несколько часов. И ладно бы Нолан мог подслушать, что за унылый бред он несёт, но нет: Вадим бубнил не по-английски. Вот так ирония: Нолан понимал язык всех животных. И язык львов и кошек, понимал даже китов с муравьями, но Вадим, единственный человек, разделявший с ним бесконечно длинный и бесконечно скучный перелёт, оставался загадкой.

Мне вдруг почему-то захотелось пожать ей руку по-европейски, но я, конечно, не стал этого делать и лишь кивнул.

– Ты хоть представляешь, как это бесит? – наконец не выдержал Нолан, резко разворачиваясь и сверля Вадима взглядом. – Я не понимаю, что ты говоришь, ты в курсе?

— До свиданья, Аико!

Внезапно двое храбрецов, вздрогнув, насторожились; Шаверни и донья Крус умолкли, прислушиваясь.

Вадим вскинул светлую бровь, записал что-то в блокнотик на пружине и только потом поднял взгляд.

— До свиданья, доктор Гото!

– Да, и мне плевать, – ответил он с сильным акцентом. – Тебе же скоро четырнадцать? Сам ищи себе развлечение, Наследник.

Спускаясь в пульмонологию, я успокоился окончательно, если понятие «спокойствие» вообще применимо к описанию моего состояния. Но, как бы то ни было, Аико-тян[10] совершенно здорова и продолжает работать. Медосмотр мы проходили всем отделением в начале месяца, менее двух недель назад. Отводов никто не получил, следовательно, и симптоматики ни у кого не обнаруживалось. Тогда что же произошло? Не найдя готового решения, я остановился на межэтажной лестничной площадке, извлек из саквояжа перекидной блокнот и авторучку. Небрежной скорописью я стал заполнять лист, занося в него все запланированные к исполнению мероприятия.

– Мария, матерь Божья! – отчетливо произнесла Авро­ра. – Сжалься над ним!

Последнее слово он выплюнул так, словно оно было ему противно, и Нолан впился пальцами в мягкую кожу сиденья. Вадим, может, и пытался его оскорбить, вот только для Нолана это был комплимент.

«Табито. Договориться об оставлении вещей».

«Банк. Снять деньги, внести квартплату, вода, электричество».

– Могу превратиться в муху и зудеть над ухом, – с фальшивой лёгкостью предложил он. – Вот весело будет.

Их привел в волнение непонятный, но очень близкий шум.

«Магазин Дж. Эв. Остроконечные скальпели, иглы, зажимы-москиты, иглодержатели, бобина хлопковой нити № 10, лейкопластырь, бинты. Пипетки от гемометра Сали, камеры Бюркера, покровные стекла, краситель, фиксатор».

– Как пожелаешь, – спокойно ответил Вадим, демонстрируя блокнот. – У меня есть отличная мухобойка.

«Рис, сахар, сушеная морская капуста, соевый соус, маринованный имбирь, китайская капуста, сладкий картофель, васаби[11], соль, свежий минтай…» Симатта![12] Как это все готовить, ведь запах на полдома?

Шум же возник оттого, что в зарослях произошло общее движение. Пейроль, не сводя глаз с окна парадной залы, ско­мандовал:

– Ага, попробуй. Заодно узнаешь, каково сидеть с медведем на коленях, – сказал Нолан, изо всех сил стараясь держать себя в руках, но безуспешно. – Ни разу не видел, как рысь дерётся с гризли. Думаешь, одолеешь меня? Лично я сомневаюсь.

«…Чай, пара куриц, дюжина яиц, три кина[13] пшеничной муки, тофу, сакэ — два сё…» Или три? Трижды симатта! Даже не представляю, сколько мы с Юрико сможем выпить за двадцать дней заключения… Допустим, два го в сутки — это много? Нужно лишь поддерживать некий постоянный уровень алкоголя в крови, но при этом не напиваться до потери контроля над собой. А если не хватит? Берем три го в сутки, тогда за двадцать суток выходит шестьдесят го — целых шесть сё! Как это купить, как пронести в квартиру? В конце концов, как не стать алкоголиком после трех недель беспробудного пьянства? Ладно, с этим будем разбираться позже…

Вадим поджал губы, и Нолан усмехнулся. Они оба знали ответ. В человеческом облике Вадим был почти на тридцать лет старше и килограммов на сорок крупнее Нолана, но если бы дело дошло до настоящей битвы, у него не было бы ни малейшего шанса. Как раз потому, что Нолан был Наследником и захоти он – в мгновение ока перегрыз бы Вадиму горло.

– Внимание, господа!

«Три или четыре шерстяных одеяла».

А он хотел. Очень, очень хотел. Вадим не заслуживал жизни. Не заслуживал дышать этим воздухом, ходить по этой земле, высказывать вслух свои мысли, потому что он был убийцей – причём нападал на ни в чём не повинных детей, которых так сильно боялся. Он оправдывал свои действия якобы благой целью и не слушал ни доводы логики, ни доводы сердца. Мир анимоксов стал бы только лучше, если бы Нолан избавился от него.

«Вызвать такси на восемь вечера».

Вадим, будто прочитав его мысли, чуть приподнял голову, будто предлагал Нолану дерзнуть – и когтистой лапой перерезать Вадиму горло, с лёгкостью порвать тонкую нежную кожу. Рука Нолана дёрнулась; он сильнее впился ногтями в обивку.

Все отчетливо увидели, как трижды поднимается и опуска­ется факел.

«Приготовить чемоданы…» А чем их наполнить? У меня всего два костюма, полдюжины рубашек, носки, галстуки… «Купить пачку газет, самых дешевых».

– Кстати, я до сих пор тебя не поблагодарил, – хрипло сказал Хранитель.

«Юрико — письмо в колледж о планируемой задержке с выходом на учебу». Пусть соврет что-нибудь о семейных обстоятельствах. Ложь — наименьшее из зол, которые мы вынуждены совершать…

– За что? – буркнул Нолан. Избавиться от него было бы совсем несложно, а сколько жизней он бы спас? Наверняка огромное множество.

По этому условному сигналу им надлежало взломать двери церкви.



4

Никаких сомнений не оставалось, и все же верные друзья принца на какое-то мгновение заколебались.


«В отличие от более распространенных Trichinella spiralis и Trichinella nativa, „проволочник“ не может быть надежно отграничен соединительно-тканной капсулой, образующейся вокруг него в мягких тканях. Плотная оболочка, крупные размеры и большая активность выделяемых им протеолитических ферментов позволяет взрослой особи Trichinella solida прорывать недооформленную стенку капсулы и мигрировать внутри организма хозяина, повреждая его и вызывая нарастающий процесс фиброза (рубцевания) органов и тканей. Перфорация мигрирующим червем кровеносных сосудов сопровождается малозаметными поначалу внутренними кровотечениями и петехиями под кожу и слизистые оболочки, что в краткосрочной перспективе угрожает больным развитием анемии, а в среднесрочной — усилением процесса склерозирования из-за организации гемато….»
(Там же, стр. 129).


– За то, что нашёл меня в том проклятом подвале и спас мне жизнь, – ответил Вадим. – Хотя не вижу смысла перед тобой распинаться, учитывая, что это твой брат меня едва не убил.

Они не верили, что сигнал будет дан. А увидев сигнал, не могли поверить, что им и в самом деле нужно исполнить обе­щанное.



Нолан фыркнул.

Ночью я вставал и приоткрывал окна, но к утру снова стало душно. Сначала отодвинулся от пышущей жаром Юрико на самый край футона, потом и вовсе скатился на одеяло, расстеленное по татами. Даже в полудреме я контролировал собственные движения: не стонал, не храпел во сне, избегал случайного стука локтем или коленом об пол. Никто не должен знать, что обитатели этой квартиры отнюдь не покинули ее, отправившись поездом в Йокосуку, а притаились внутри и собираются пробыть взаперти почти месяц.

Гонзага просто играл с ними. Гонзага хотел потуже затя­нуть наброшенную на них сеть.

Ныла правая стопа. Каждые несколько часов мы делаем с Юрико взаимные осмотры. Это отнимает довольно много времени, но у нас его избыток, а так хоть какое-то полезное занятие. К сожалению, от монотонного повторения одних и тех же движений, рассматривания одних и тех же областей друг друга, включая самые интимные, внимание постепенно притупляется. К тому же нам постоянно приходится пить — каждые полчаса по глотку сакэ, из-за чего целый день будто плаваешь в теплом глицерине.

– Раз Саймон хотел тебя убить, ты этого заслужил, – сказал он, стараясь не выдать того, что знает правду. Вадим пытал брата-близнеца Нолана, а когда тот уже был при смерти, его успел спасти другой Наследник. За последние два года они столько всего пережили, что невероятному спасению из безвыходной ситуации не стоило удивляться, но рано или поздно удача должна была отвернуться от Саймона. В конце концов, даже у кошек всего девять жизней.

Вчера Юрико пропустила у меня проволочника, едва вползшего под кожу. А, быть может, его тогда еще и нельзя было заметить. Но когда через четверть часа у меня зачесалась нога, и на тыле стопы обнаружилось чуть заметное, со спичечную головку, уплотнение — я ужасно на нее обиделся. Хотя чего уж на нее обижаться — страдает она, пожалуй, побольше моего. Я хоть представляю, что делать и чем все это может для нас обернуться. Она же вынуждена мучиться неизвестностью.

И они приняли решение подчиниться именно потому, что это убеждение возобладало: они безраздельно уверовали в могу­щество принца как раз в момент его падения.

Вадим не сводил с него взгляда, и гул самолёта вдруг рёвом отозвался в ушах Нолана. Всего-то и нужно было, что открыть дверь, вытолкнуть Вадима, а потом обернуться птицей и улететь. Никто бы не узнал, что это был он. Даже пилот не был бы уверен до конца. Разумеется, остальные Хранители догадались бы, что случилось, но без тела Вадима у них не было бы доказательств. А Нолан смог бы вернуться домой в Нью-Йорк и спать спокойно, зная, что поступил правильно.

Проволочник — паразит коварный. Столкнулось с ним человечество достаточно давно, еще в XV веке, когда во время правления императора Юнлэ династии Мин великий евнух и мореплаватель Чжэн Хэ совершил свои походы из Китая к берегам Индии, Цейлона, Аравийского полуострова и Восточной Африки. Откуда-то из этих мест проволочника занесли в Срединную империю, где он широко распространился в прибрежных районах, частью обезлюдив их, и заставил Китай навсегда отказаться от попыток экспансии на запад. Несмотря на все имеющиеся возможности: карты, компас, умение строить огромные корабли, водоизмещением до 30 тысяч тонн и вмещавшие до 1000 человек моряков и десанта после 2103 года[14] на всех морских амбициях был раз и навсегда поставлен крест. Впрочем, нет худа без добра: некоторые источники утверждают, что именно из-за свирепствовавшей в то время эпидемии проволочника могущественный Тимур отказался от давно им планируемого похода в Китай.

– В конце концов, – промолвил Навай, словно уговари­вая самого себя, – это всего лишь похищение.

Совсем ведь несложно.

Да, много лет прошло с тех пор, а толком вылечивать от этого паразита мы так и не научились. Конечно, не все заразившиеся умирают. Почти две трети заболевших после месячного курса метбенизола от проволочника избавляются. К сожалению, получив взамен серьезные поражения печени, почек и нервной системы. Очень уж живучи эти круглые черви, отчего лекарство приходится назначать в дозировках, почти смертельных для их носителей — людей. О больных, помещаемых в антипроволочные санатории, так и говорят: «Увезли травить». И спорить невозможно: достаточно хоть раз увидеть своими глазами тех, кто оттуда возвращается, — бледных, облысевших, одышливо переставляющих распухшие ноги. Иногда годы проходят, прежде чем они наберут достаточно сил, чтобы начать снова работать и содержать себя.

– Лошади в двух шагах, – добавил Носе.

Краем глаза он заметил коричневую точку, прячущуюся в щели потолочных панелей, – обыкновенного домашнего паучка. С такими Нолан разговаривал, когда ему было одиноко – до того, как понял, насколько же это жалкое зрелище. Цветной яркий паук привлёк бы внимание, а этот так хорошо сливался с бежевым интерьером, что на мгновение Нолан засомневался, не пыль ли это. Но стоило ему посмотреть на паучка прямо, как он скрылся в темноте, и Нолан с трудом подавил очередную усмешку.

Помню, на первом курсе (как раз цикл истории медицины мы проходили) я рассматривал в руководстве репродукцию средневековой китайской гравюры — «Китайские врачи удаляют проволочника из шеи больного». И рядом с картинкой уже фотографическое изображение бронзовых крючков и щипцов, которыми пользовались тогдашние лекари. Но в тексте комментарий оказался совсем коротким: мол, в то время практиковалось механическое извлечение червей из пациентов под «наркозом» из большого количества сливового или абрикосового вина, настоянного на травах. И в некоторых случаях достигалось устойчивое выздоровление зараженных.

– Могу я узнать, что тобой двигало? – вырвал его из мыслей голос Вадима, и Нолан отвёл взгляд от безбилетника. – Ни для кого не секрет, что ты не одобряешь мои цели…

– Небольшая стычка, не больше, – подхватил Шуази, – обычное дело для дворянина…

– Ты убиваешь анимоксов, – рявкнул Нолан, не выдержав. – Уж не знаю, какие законы у тебя на родине, но у нас это запрещено.

Уже гораздо позже, на пятом году обучения на клинической паразитологии, у меня в мозгу будто расклинило: а ведь травяная настойка — никакой не «наркоз», как о том написано в учебнике, а самое настоящее лекарство, причем основное! Что уж там входило в растительный сбор — можно только догадываться. Наверняка, обычные глистогонные средства: чеснок, черный орех, проростки брокколи, пижма, кора муравьиного дерева. Алкоголь же… Что мы о нем вообще знаем? Усиливает всасывание некоторых веществ, в печени окисляется до альдегидов, выводится почками. В принципе, если не сам, то уж продукты его распада точно ядовиты. Может быть, именно в этой токсичности и все дело? Ведь, по сути, все живые организмы — от червей до человека — используют одни и те же внутриклеточные биохимические реакции. Вся разница лишь в массе тела: для проволочника восемьсот миллиграммов метбенизола являются смертельной дозой, для взрослого человека — субтоксичной, а лошадь или тем более слон и вовсе ее не заметят.

– Я убиваю не анимоксов, – абсолютно спокойно ответил Вадим. – Я убиваю Наследников.

– Вперед! – воскликнул Таранн. – Монсеньор сейчас будет здесь, до его прихода надо с этим покончить!

И еще один нюанс: большинство антигельминтных средств очень плохо всасываются, действуют преимущественно в просвете кишечника. Тот же метбенизол на 90 процентов выделяется с калом в неизмененном виде, следовательно, чтобы «достать» распространившиеся по организму личинки (а они-то и представляют главную опасность), приходится опять-таки увеличивать дозировку лекарства. Вот здесь очень бы пригодились такие свойства алкоголя, как быстрая всасываемость и переключение клеток печени на его окисление. Это, в частности, используется при отравлении метиловым спиртом, который начинает выделяться в неизмененном и, следовательно, менее токсичном виде. Даже снятие похмельного синдрома новым приемом алкоголя основано на схожем принципе, выявленном пьяницами экспериментальным путем: пока организм обезвреживает новую порцию яда, старая — еще более ядовитая — успевает вывестись ускоренно заработавшими почками. В случае с лекарствами нужно «загрузить» печень работой над алкоголем, и та не сможет с должной скоростью разрушать медикамент — вот и возможность уменьшить его дозировку!

Нолан фыркнул.

– Вопреки бреду, который ты вбил в свой крошечный мозг, Наследники и есть анимоксы. Мы все умеем превращаться в животных…

Задержался я тогда, горя желанием поделиться догадкой с ассистентом кафедры Када Данзиро, проводившего занятия, и все ему выложил. Тот же, не ответив мне сразу, проводил взглядом последних выходящих из аудитории и после того закрыл дверь на ключ.

Как советовал им Гонзага, они разделились на два отряда. Первый состоял из Навая, Шуази и Ла Фара, причем послед­ние вооружились железными ломиками. Вторым командовал Пейроль; за ним шли Монтобер, Таранн, барон фон Бац, Лавалад и Носе, а замыкал шествие толстяк Ориоль.

— Доктор Гото, — сказал он мне тогда, — я мог бы вовсе не отвечать на ваш вопрос, но вижу, что проявляемый к данной теме интерес вполне серьезен.

– Я умею превращаться в рысь, потому что я анимокс, – сухо перебил Вадим. – А вы с сородичами – отвратительные, противоестественные чудовища, угрожающие привычному образу жизни…

— Конечно, Када-сан, — подтвердил я.

– Да ты просто завидуешь.

При первых же ударах дверь церкви, неспособная выдер­жать штурм, поддалась.

— Так вот, именно поэтому я отвечу, — продолжил он. — Знаете ли вы препарат «ваерсан»? Нет? Ах, да! Иностранные медикаменты в нашем учебнике фармакологии не упоминаются… Это американское средство, дающее 100-процентное излечение от проволочника за один недельный курс терапии.

На мгновение воцарилась тишина, и Нолан ухмыльнулся поражённому взгляду Вадима. На самом деле, предположение было вполне логичным – Вадим, как и остальные «нормальные» анимоксы, мог превращаться только в одно животное, а Наследники могли становиться кем угодно. Ну, в случае Нолана, практически кем угодно. Тут было чему завидовать.

— Симаймасита! — выругался я в наиболее приличной форме, но успел уловить укор в глазах преподавателя. — Почему же мы до сих пор мучаемся с метбенизолом?

– Я тебя понимаю, – продолжил Нолан, хотя понимал, что ходит по грани. – Если бы я умел превращаться только в кого-то одного, тоже расстраивался бы. Особенно если бы был рысью. – Он сморщил нос. – Не лучший выбор.

Однако за ней обнаружилась вторая линия обороны – три обнаженные шпаги.

— Мы не мучаемся, — возразил Када Данзиро, — мы лечим теми средствами, которыми располагаем. Семь ампул «ваерсана» стоят семьсот американских долларов. Семьсот! — подчеркнул он. Я же, ошарашенный этой суммой, впал в ступор, будучи не в силах даже открыть рот. — Статистику заболеваемости проволочником я вам раскрыть не могу, это секретная информация, но могу указать ориентир — скажем, десять тысяч новых случаев в месяц. Дальше подсчитать сами сможете?

– Лучше быть рысью, чем чудовищем, – сказал Вадим, и хоть голос его оставался спокоен, на виске пульсировала жилка.

Я только открывал рот, словно рыба, выброшенная на песок.

– Чудовище здесь только одно, – отозвался Нолан, – и это не я.

В этот раз тишина затянулась, и Нолан заметил, как слегка подрагивает рука Вадима, сжимающая ручку. Видимо, он представлял, как втыкает её в Нолана, как сам он только что представлял беспомощного Вадима, падающего в океан.

— Вижу, трудно! Впрочем, люди с хорошим знанием математики, как правило, на медицинский факультет не идут… Сто двадцать тысяч первично… ПЕРВИЧНО! — рявкнул вдруг он, отчего я вздрогнул так, что чуть не упал со стула, — первично выявленных за год, это 84 миллиона долларов. Казалось бы, ну не такая уж большая величина даже в масштабах нашего бедного государства. Ну, пусть «Токё Денрёку» откажется от строительства очередной электростанции, не закупит британские генераторы. Так ведь?

Ла Фар и Шуази тут же пожалели, что не присоединились ко второй группе.

Впрочем, это было не важно. Вадим мог быть сколько угодно быстрым – с Ноланом он бы не сравнился.

Я машинально кивнул.

– Так почему? – повторил Вадим уже резче. – Мог бы дождаться, пока я умру, и сбежать из страны вместе с братом. Уже вернулся бы в Америку к маме и дяде. А вместо этого спас мне жизнь – которую я, по твоему мнению, не заслуживаю.

В этот момент со стороны дворца донесся какой-то грохот, словно в густую толпу угодило пушечное ядро.

— Дело в том, доктор Гото, что видимое вами — лишь верхушка айсберга. Сейчас люди напуганы, волей-неволей вынуждены проходить медицинские осмотры… Пусть не каждые четыре недели, как хотели бы этого мы, специалисты-медики, но хотя бы раз в три месяца. И боятся внебрачного секса, поскольку им известно, что тесный телесный контакт является основным путем инвазирования. И выдают санитарным инспекторам заболевших не за вознаграждение — обращу ваше внимание, доктор Гото! — из чувства самосохранения. А теперь представьте ситуацию, когда император Сёва[15]… — ассистент Данзиро повернулся и поклонился в сторону портрета, висящего на стене за кафедрой, — поручает кабинету министров принять на государственный бюджет все расходы по лечению зараженных проволочником. Следствия такого решения не нужно истолковывать? Вам хватит ума понять, что эффективное, быстрое и бесплатное лечение — великолепная возможность разрушить всю систему профилактики заболевания проволочником? Что заболевшие и пролеченные в течение года совершенно беспрепятственно смогут продолжать прежний антиобщественный образ жизни, претендуя при этом на второй, третий, десятый курс лечения, наконец… Вы в своем уме, доктор Гото, или мне придется написать на вас представление ректору Кавамуре?

Слова Вадима оказались таким точным эхом мыслей Нолана, что по телу пробежала дрожь.

Только один удар шпаги достиг цели… Навай ранил Шаверни, который неосторожно выдвинулся вперед.

– Не вмешивай мою семью, – рыкнул он. – Пока я не передумал.



Молодой маркиз упал на одно колено, схватившись рукой за грудь.

– Ну-ка, давай поподробнее, – с любопытством сказал Вадим, ничуть не испугавшись угрозы. – Неужели Нолан Торн решил, что я ему ещё пригожусь? Или тебе просто хочется избавиться от соперников и остаться единственным Наследником в мире? Или… – тут его светлые глаза опасно сверкнули, – ты ждёшь, пока я убью твоего брата?

Несмотря на дурное влияние, Навай не успел превратиться в окончательно испорченного человека. Узнав своего друга, он отпрянул, и шпага выпала у него из рук.



Кровь тут же застыла в жилах, и Нолан с такой силой впился ногтями в кожаную обивку, что на ней остались следы. Разумеется, он не желал Саймону смерти. И пусть большую часть жизни они не знали о существовании друг друга, они всё равно были братьями – одной семьёй. А Нолана с детства учили, что семья – самое главное в жизни.

– Чего уж там! – вскричал Кокардас, ожидавший более сильного натиска и разочарованный отступлением врага. – Покажите-ка, на что вы способны! А мы с Амаблем сейчас продырявим вам шкуру!

Я лишь энергично замотал головой, показывая, что нет, не надо обращаться к доктору Кавамуре.

Но Вадим даже не догадывался, насколько близко подошёл к правде. До того как Нолан впервые превратился, он нёс на плечах не только вес неотъемлемого права по рождению, но и страх, что окажется недостойным дара. А потом у него появился брат, который мог унаследовать всё, что должно было достаться Нолану, всё, что он заслуживал просто потому, что таким родился – по крайней мере, так он тогда думал, и поэтому едва не рассорился с Саймоном, не успев с ним толком познакомиться.

— Я почему-то так и думал, что вы способны понимать очевидные вещи.

К счастью, они оба унаследовали силы Звериного короля, дальнего и крайне злого родственника, который ураганом прошёл по Северной Америке в желании украсть силы, которых не получил по наследству. Но всё могло закончиться иначе. Перерасти в ужасную, непростительную трагедию.

Эта гасконская похвальба осталась без ответа, ибо нападав­шим было не до того: из глубины церкви донесся сдавленный крик, а затем топот убегающих ног, а впереди послышались стремительные шаги – и на крыльцо налетел вихрь.

— Но ведь…

И тогда, возможно, Вадим оказался бы прав.

Да это и был настоящий вихрь!

— Да?