Старик отвернулся от них, исполненный волнения, непонимания и чувства, что его вновь предали.

— Мне очень жаль, — произнес он.

Эван отпустил Викторию и подошел к Годольфину.

— Отец, — сказал он. — Это — просто манера нашего поколения, моя ошибка, шутка. Тривиальная шутка дурачка. Ты же знаешь, что я поеду с тобой.

— Моя ошибка, — вымолвил отец, — я бы даже осмелился сказать, мой недосмотр, — заключается в том, что я всегда отстаю от молодежи. Представь, даже нечто простое как, например, разговор, интонация…

Эван опустил ладонь на спину Годольфина. Некоторое время они стояли, не двигаясь.

— На барже, — сказал Эван. — Там мы сможем поговорить.

Старик наконец обернулся.

— Как только мы на нее проберемся.

— Обязательно, — сказал Эван, пытаясь улыбаться. — В конце концов, мы вместе после стольких лет, когда мы околачивались на противоположных концах мира.

Не ответив, старик спрятал лицо у Эвана на плече. Оба испытывали легкое смущение. Виктория взглянула на них и спокойно отвернулась, чтобы посмотреть на сражение. Зазвучали выстрелы. На мостовой стали появляться кровавые пятна. Пение \"Сынов Макиавелли\" перемежалось пронзительными воплями. Она увидела, как один из бунтовщиков в пестрой рубахе распростертый лежит на толстой ветке дерева, а два солдата снова и снова колют его штыками. Виктория стояла столь же спокойно, как на перекрестке, где она ждала Эвана: ее лицо не выражало никаких эмоций. Она казалась себе олицетворением принципа женственности, дополняющим всю эту безудержную, взрывную мужскую энергию. Сама неоскверненность, спокойно наблюдала она за спазмами раненых тел, за этим балаганом насильственной смерти, написанным и сыгранным, казалось, для нее одной на этой маленькой площади-сцене. Из волос на ее голове за происходящим наблюдали пятеро распятых, выражая не больше эмоций, чем она.

Волоча за собой дерево, синьор Мантисса и Чезаре шли, пошатываясь, через \"Ritratti diversi\". Гаучо прикрывал их с тыла. Ему уже пришлось пристрелить двух охранников.

— Поторапливайтесь, — приговаривал он. — Мы должны поскорее отсюда выйти. Они не позволят долго водить себя за нос.

Оказавшись в Зале Лоренцо Монако, Чезаре вынул из ножен острый, словно лезвие, кинжал и приготовился вырезать Боттичелли из рамы. Синьор Мантисса стоял и смотрел на нее — на асимметрично посаженные глаза, наклон хрупкой головки, ниспадающие потоком золотые волосы. Он не мог сдвинуться с места, он чувствовал себя утонченным распутником перед дамой, о которой мучительно мечтал долгие годы, и теперь, когда его мечта так близка к свершению, он сделался вдруг импотентом. Чезаре воткнул нож в холст и повел лезвие сверху вниз. Уличный свет отражался от лезвия и, сливаясь с мерцанием принесенного ими фонаря, танцевал на роскошной поверхности полотна. Синьор Мантисса наблюдал за его движением, и внутри у него медленно рождался ужас. В этот момент он вспомнил о паучьей обезьяне Хью Годольфина, сверкающей сквозь хрустальный лед на самом дне мира. Изображение на холсте казалось ожившим, наводненным цветом и движением. Впервые за многие годы синьор Мантисса подумал о той белокурой лионской швее. Вечерами она пила абсент, а днем терзалась из-за этого. Она говорила, Бог ненавидит ее. В то же время ей становилось все сложнее и сложнее верить в Него. Ей хотелось уехать в Париж, ведь у нее такой приятный голос. Она пошла бы на сцену. Мечтала об этом с детства. По утрам бессчетное число раз в часы, когда инерция страсти уносила их от настигавшего сна, она изливала перед ним свои планы, свое отчаяние, свои приходившие на ум крошечные любовные истории.

Каким бы типом любовницы оказалась Венера? Какие дальние миры, случайно появляющиеся в три часа ночи из городов сна, открылись бы перед ним, как перед завоевателем? А ее бог, ее голос, ее сны? Она — сама богиня. Никогда ему не услышать ее голоса. И вся она (а, возможно, и вся сфера ее власти?) не больше, чем…

Цветастый сон, мечта об аннигиляции. Быть может, Годольфин именно это и имел в виду? И при этом она, тем не менее, была единственной любовью Рафаэля Мантиссы.

— Aspetti, — крикнул он и схватил Чезаре за руку.

— Sei pazzo? — огрызнулся Чезаре.

— Сюда идут охранники, — объявил Гаучо, стоявший у входа в галерею. Их целая армия. Богом прошу, поторопитесь.

— Ты затеял все это, — протестовал Чезаре, — а теперь собираешься бросить ее?

— Да.

Гаучо настороженно вскинул голову. До него донеслось слабое стрекотание ружейных выстрелов. Сердитым движением он кинул в коридор гранату; приближающиеся охранники бросились врассыпную, и она с грохотом разорвалась в \"Ritratti diversi\". К этому моменту синьор Мантисса и Чезаре, оба с пустыми руками, стояли уже у него за спиной.

— Мы должны спасать шкуру, — сказал Гаучо. — Ты берешь свою даму?

— Нет, — с отвращением откликнулся Чезаре. — Даже это проклятое дерево осталось там.

Они бросились бегом по коридору, где стоял запах сгоревшего кордита. Синьор Мантисса заметил, что в \"Ritratti diversi\" все картины унесли на реставрацию. Граната не причинила почти никакого ущерба, если не считать обгоревших стен и нескольких убитых. Они бежали бешено, изо всех сил. Гаучо наугад стрелял в охранников, Чезаре размахивал ножом, а синьор Мантисса дико махал руками, словно крыльями. Каким-то чудом они добрались до выхода и полу-сбежали полу-скатились по ста двадцати шести ступенькам, ведущим на Пьяцца делла Синьориа. Там к ним присоединились Эван с отцом.

— Я должен вернуться на поле боя, — сказал Гаучо, задыхаясь. Некоторое время он молча наблюдал за резней. — Ну разве не похожи они на обезьян, особенно сейчас, когда дерутся из-за женщины? Даже если ее зовут Свобода. Он вытащил длинный пистолет и проверил его. — Бывают ночи, — задумчиво произнес он, — одинокие ночи, когда мне кажется, что мы — обезьяны в цирке, пародирующие повадки людей. Возможно, все это — пародия, и единственное, что мы можем донести до людей — это пародия на свободу, на достоинство. Но этого не может быть. Иначе вся моя жизнь…

Синьор Мантисса пожал ему руку.

— Спасибо, — сказал он.

Гаучо покачал головой.

— Per niente, — пробормотал он, потом резко повернулся и пошел к бунтовщикам на площадь. Синьор Мантисса посмотрел ему вслед.

— Пойдемте, — наконец сказал он.

Эван повернулся и посмотрел туда, где стояла очарованная Виктория. Казалось, он сейчас двинется к ней или позовет ее. Но он пожал плечами и пошел за остальными. Возможно, ему просто не хотелось ее беспокоить.

Моффит увидел их, когда в него угодила репа — на поверку, не такая уж и гнилая, — после чего он плашмя бросился на мостовую.

— Они уходят! — Он поднялся на ноги и двинулся за ними, локтями прокладывая себе дорогу через ряды заговорщиков и ожидая, что его вот-вот пристрелят. — Именем Королевы! — закричал он. — Остановитесь! — Кто-то резко изменил свой курс и метнулся к нему.

— Батюшки! — произнес тот. — Да это же Сидней.

— Наконец-то. А я тебя ищу, — сказал Сидней.

— У нас нет ни секунды. Они уходят.

— Забудь об этом деле.

— Туда, в переулок. Быстрее. — Он потянул Стенсила за рукав.

— Забудь об этом, Моффит. Спектакль окончен.

— Почему?

— Не спрашивай. Окончен и все.

— Но…

— Просто из Лондона пришло коммюнике. От Шефа. Он знает больше, чем я. Он все отменил. Откуда я знаю? Мне же никто никогда ни о чем не рассказывает.

— О Боже!

Они незаметно пробирались к дверям. Стенсил вытащил трубку и закурил. Пальба звучала крещендо, которое, казалось, никогда не закончится.

— Моффит! — через некоторое время произнес Стенсил, задумчиво затянувшись. — Если когда-нибудь случится заговор с целью убить министра иностранных дел, я молю Бога, чтобы меня не назначили этот заговор предотвращать. Конфликт интересов, понимаешь ли.

По узенькой улочке они добрались до Лунгарно. После того, как Чезаре удалил двух дам среднего возраста, они стали обладателями кэба, и лошади, стуча копытами, понесли их прочь от этой суматохи к Понте Сан Тринита. Баржа уже ждала. Ее очертания смутно вырисовывались на фоне речных теней. Капитан спрыгнул на пирс.

— Вас трое! — взревел он. — Мы договаривались на одного. — Синьор Мантисса, разъярившись, выпрыгнул из повозки, схватил капитана и — столь быстро, что никто не успел даже выразить изумление, — швырнул его в воды Арно.

— На борт! — закричал он. Эван и Годольфин прыгнули на ящики с флягами кьянти. Чезаре застонал, представив — сколь прелестным было бы для него это плавание.

— Кто-нибудь может вести баржу? — спросил синьор Мантисса.

— Она похожа на военный корабль, — улыбнулся Годольфин, — только меньше и без парусов. Сынок, ты не мог бы отдать швартовы?

— Есть, сэр. — Через минуту они отплывали от стенки. Вскоре баржа уже плыла по течению, которое уверенно и мощно неслось к Пизе, к морю.

— Чезаре! — закричали они. Это были уже голоса призраков. — Addio! A rivederla! — Чезаре помахал им рукой:

— A rivederci! — Вскоре они исчезли — растворились в темноте. Чезаре засунул руки в карманы и, не торопясь, пошел по Лунгарно. По пути ему попался камешек, и Чезаре принялся бесцельно пинать его. \"Сейчас, размышлял он, — я пойду и куплю литровую фьяско кьянти\". Проходя мимо Палацца Корзини, который прекрасно и смутно возвышался над ним, он подумал: какой же все-таки это забавный мир — мир, где вещи и люди находятся не на своих местах. Например, там, по реке сейчас плывут тысяча литров вина, человек, влюбленный в Венеру, морской капитан и его толстый сынок. А там, в Уффици… Он даже громко зарычал. В Зале Лоренцо Монако, — вспомнил он и изумился, — перед Боттичеллиевым \"Рождением Венеры\", стоит полый багряник, пышно покрытый веселыми лиловыми цветами.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

в которой Рэйчел возвращает своего йо-йо, Руни поет песню, а Стенсил навещает Кровавого Чиклица

I

Потея под апрельским солнцем, Профейн сидел на лавке в скверике за публичной библиотекой и хлопал мух свернутыми страницами объявлений из «Таймc». Представив в уме карту, он решил, что место, где он сейчас сидит, это географический центр зоны городских агентств по найму.

Жуткое место эта зона! За последнюю неделю он перебывал в дюжине контор, где терпеливо сидел, заполнял формы, проходил собеседования и наблюдал за другими людьми, особенно за девушками. Его мечты оформились в интересную мысль: Ты — безработная, я — безработный, мы оба безработные, пойдем трахнемся. Он был перевозбужден. Небольшие деньги, скопленные за время работы в канализации, подходили к концу, и он сосредоточился на идее кого-нибудь соблазнить. Это помогало скоротать время. Пока ни одно из агентств не дало ему направление на собеседование. И он вынужден был с ними согласиться. Однажды забавы ради он просмотрел страницу «Приглашаю» под буквой «Ш». Шлемили никому не требовались. Нужны были чернорабочие, но не в городе, а Профейн хотел остаться в Манхэттэне, — он устал уже от скитаний по пригородам. Он желал найти единую точку, базу, место, где можно спокойно трахаться. Приводить девочку в ночлежку нелегко. Пару дней назад один бородатый парнишка в старых рабочих брюках попытался проделать это там, где остановился Профейн. Аудитория — алкаши и бродяги — молча понаблюдала за ними и решила исполнить серенаду. \"Позволь мне называть тебя любимой\", пели они, умудряясь каким-то образом попадать в тональность. Некоторые обладали прекрасными вокальными данными и ухитрялись даже петь на голоса. То же самое, как с тем барменом на верхнем Бродвее, который весьма любезно обходился с девочками и их клиентами. Находясь рядом с желающей друг друга парой, мы ведем себя определенным образом, даже если у нас в настоящий момент нет партнера и даже если в ближайшем будущем нам это не угрожает. В этом есть немного цинизма, немного жалости к себе, немного отстраненности и, в то же время, искреннее желание видеть молодых вместе. Бывает и так, что сверстники Профейна отвлекаются от собственной персоны и принимают живое участие в совершенно незнакомых людях, — пусть даже из эгоцентризма. Но позвольте предположить, что это лучше, чем ничего.

Профейн вздохнул. Глаза нью-йоркских женщин не замечают бродяг или парнишек, которым некуда податься. В разумении Профейна материальное благополучие и плотское желание идут рука об руку. Если бы Профейн был из тех, кто для собственного развлечения придумывает исторические теории, то он сказал бы, что в основе всех политических событий — войн, переворотов и восстаний — лежит жажда совокупления: история развивается в согласии с экономическими силами, а стремление разбогатеть состоит единственно в желании трахаться — регулярно и с тем, кого сам выбрал. В тот момент — на лавке за библиотекой — Профейну казалось, что люди, зарабатывающие неодушевленные деньги для покупки неодушевленных вещей, — просто идиоты. Неодушевленные деньги нужны, чтобы покупать живое тепло, мертвые острые ногти в живой ткани лопаток, постанывания в подушку, спутанные волосы, прикрытые веками глаза, сплетенные пахи…

От таких мыслей у Профейна наступила эрекция. Положив на брюки объявления из «Таймс», он ждал, пока эрекция успокоится. За ним с любопытством наблюдали несколько голубей. Время едва перевалило за полдень, и солнце пекло. Нужно продолжать поиски, — подумал он. — День еще не кончился. Куда он хочет устроиться? Все говорят, что у него нет специальности. Любой человек прекрасно ладит хоть с какой-нибудь машиной. Но для Профейна небезопасны даже кирка и лопата.

Его взгляд упал вниз. Эрекция образовала на газете поперечную складку, которая ползла от строчки к строчке вниз по мере того, как выпуклость оседала. Это был список агентств по найму. Окей, — подумал Профейн, — сейчас я к чертовой матери закрою глаза, сосчитаю до трех и посмотрю — до какого агентства дойдет складка, туда и двинусь. Это все равно, что бросать монетку: неодушевленный член, неодушевленная бумага, чистое везение.

Он открыл глаза на агентстве \"Пространство и Время\" — Нижний Бродвей, неподалеку от Фултон-стрит. Неудачный выбор, — подумал он. — Пятнадцать центов на метро. Но уговор дороже денег. Войдя в метро на Лексингтон-авеню, он увидел напротив себя бродягу, по диагонали лежавшего на сидении. Рядом с ним никто не садился. Он был королем метро. Возможно, этот йо-йо провел здесь всю ночь, двигаясь вместе с поездом до Бруклина и назад, а в это время над его головой кружились многотонные водовороты, и ему, быть может, снилась его собственная подводная страна, населенная русалками и другими созданиями, мирно живущими среди скал и затонувших галеонов; возможно, он проспал здесь весь час пик, пока на него глазели всевозможные владельцы костюмов и куклы на высоких каблуках: ведь он занял сразу три места, — но никто из них так и не осмелился его разбудить. Если под землей — то же самое, что и под морем, то он царствовал в обоих владениях. Профейн вспомнил, как он точно так же катался на метро в феврале. Кем он тогда казался Куку, Фине? Явно не королем, — рассудил Профейн. — Скорее, шлемилем, слугой.

Погруженный в жалось к самому себе, он едва не проехал «Фултон-стрит». Поезд хотел было утащить Профейна в Бруклин: захлопнувшиеся сзади двери зажали край его замшевой куртки. Чтобы попасть в \"Пространство и Время\", понадобилось пройти немного по улице и подняться на десятый этаж. В приемной оказалось полным-полно народу. Беглая проверка выявила отсутствие заслуживающих внимания девушек и вообще кого-либо, кроме, разве что, одной семейки, которая, казалось, шагнула в настоящее сквозь гобелены времени прямо из Великой Депрессии; они приехали на стареньком «Плимуте» из своего пыльного городка — муж, жена и то ли теща, то ли свекровь. Они кричали друг на дружку и, казалось, только старухе не наплевать на трудоустройство прижав руки к бедрам, она стояла посреди комнаты и объясняла, как пишутся заявления. Свисавший изо рта окурок грозил опалить помаду на губах.

Профейн написал заявление, бросил его на приемный столик и стал ждать. Вскоре он услышал в коридоре торопливый и весьма сексуальный стук каблучков. Его голова повернулась, будто на шарнире к магниту, и он увидел в дверях миниатюрную девушку, приподнятую каблучками до целых полутора метров шести сантиметров. \"Ух ты, вот это да, — подумал он. — Хорошенькая штучка\". Но девушка, увы, оказалась не посетительницей. Она принадлежала к другой стороне барьера. Улыбнувшись и приветливо помахав рукой всем жителям своей страны, она грациозно поцокала к столику. Он даже слышал, как ее бедра легонько соприкасаются и целуются через нейлон. \"О! — подумал он. Взгляни-ка на нее. У меня опять есть шанс. Ну опускайся же, козел!\"

Но упрямый член не опускался. Шея Профейна стала нагреваться и розоветь. Приемщица — стройная девушка, у которой, казалось, абсолютно все было подтянуто: белье, чулки, связки, сухожилия, рот — настоящая заводная кукла, — ловко двигалась между столами и, словно автомат для сдачи карт, раскладывала бланки. Шесть инспекторов, — сосчитал он. — Шесть к одному, что мое заявление попало к ней. Как русская рулетка. Ну почему так? Неужели она может уничтожить его? — она, такая с виду хрупкая, такая нежная, с такими породистыми ножками? Опустив голову, она изучала собранные заявления. Затем подняла голову, и он увидел ее глаза. Они оба бросили взгляд на одно и то же место.

— Профейн, — объявила она и немного нахмурилась.

О Боже, — пронеслось у него в голове. — Заряженный барабан. Везение шлемиля, который по всем правилам должен проиграть. Русская рулетка — лишь одно из названий игры, — тяжело вздохнул он про себя, — и подумать только кому повезло: мне, да еще со стоящим членом. Она снова назвала его имя. Пошатываясь, он встал со стула с «Таймс» на паху, согнулся под углом сто двадцать градусов, обошел заграждение и приблизился к столику. РЭЙЧЕЛ АУЛГЛАС, — гласила табличка.

Он быстро сел. Она закурила сигарету, воровато изучая верхнюю часть его туловища.

— Ты почти вовремя, — сказала она.

Он нервно рылся в кармане в поисках курева. Она поддела ноготком спичечный коробок, а он уже чувствовал, как этот ноготок гладит его спину, готовый бешено вонзиться в него, когда она кончит.

А кончала ли она когда-нибудь? Они уже лежат в постели; он не мог видеть больше ничего, кроме нового импровизированного сна наяву, в котором было лишь это печальное лицо с переполненными сиянием штрих-прорезями прищуренных глаз, оно медленно начинало каменеть и бледнеть под ним, под его тенью. Боже, она овладела им.

Как ни странно, но припухлость на штанах стала спадать, а кожа на шее бледнеть. Любой независимый или неисправный йо-йо должен чувствовать то же самое, когда после некоторого периода неподвижности он начинает кружиться и падать, — и вдруг другой конец его шнура-пуповины держит рука, из которой не вырваться. Рука, из которой не хочется вырываться. И теперь йо-йо знает: его простой механизм больше не будет страдать от симптомов бесполезности, одиночества, бесцельности, поскольку теперь у него есть отмеченная дорожка, неподвластная контролю. Вот каким было бы это чувство, если бы существовали такие вещи, как одушевленные йо-йо. Будучи готовым к тому, что подобное отклонение от нормы может-таки возникнуть, Профейн чувствовал себя самым подходящим для этого субъектом, и сейчас, под ее взглядом, он засомневался в собственной одушевленности.

— Как насчет работы ночным сторожем? — наконец произнесла она. \"Кого сторожить? Тебя?\" — чуть не спросил он.

— Где? — Она назвала адрес — где-то на Мэйдн-лейн.

— Ассоциация антроисследований. — Он в жизни не смог бы так быстро произнести это название. На обратной стороне карточки она нацарапала адрес и имя — Оле Бергомаск. — По поводу работы — к нему. — Она протянула ему карточку, слегка коснувшись его кожи кончиками ногтей. — Разузнай и возвращайся. Бергомаск сразу все скажет, он не любит терять время. Если ничего не получится, подыщем что-нибудь другое.

В дверях он обернулся. Это был зевок или воздушный поцелуй?



II

Винсом рано освободился на работе. В квартире он застал свою жену Мафию, сидевшую на полу вместе со Свином Бодайном. Они потягивали пиво и обсуждали ее Теорию. Мафия сидела, скрестив ноги, туго обтянутые бермудами. Плененный Свин не спускал глаз с ее промежности. \"Этот малый меня раздражает\", — подумал Винсом. Он взял себе пива и сел рядом. От нечего делать он принялся размышлять — давала ли Мафия Свину? Но это всегда было трудным делом — сказать, кому и что она дает.

О Свине Бодайне ходила одна любопытная история, услышанная Винсомом от самого Свина. Винсом знал, что Свин подумывает о карьере порнозвезды. На лице у того иногда появлялась порочная улыбочка, будто он просматривает, или даже, может, сам производит кино-непристойности — катушку за катушкой. Подволоки радиорубки «Эшафота», свиновского корабля, были битком набиты текстами, составлявшими платную библиотеку Свина, которая пополнялась на средиземноморских маршрутах и выдавалась членам экипажа по десять центов за книжку. Эта коллекция была достаточно непотребной, чтобы сделать Свина Бодайна притчей во языцех и заслужить ему на всю эскадру славу морального разложенца. Но никто и не подозревал, что наряду с талантом библиотекаря Свин обладает еще и творческими способностями.

Однажды ночью 60-я эскадра, состоявшая из двух авианосцев, трех-четырех других тяжелых кораблей и дюжины эсминцев сопровождения, включая «Эшафот», шла под полными парами в нескольких сотнях миль к востоку от Гибралтара. Было часа два ночи, видимость полная, звезды пышно и знойно цвели над черным, словно смоль, Средиземным морем. На радарах — никаких приближающихся целей; после дневной вахты все крепко спят; впередсмотрящие, чтобы не заснуть, сами себе рассказывают морские истории. Такая вот ночь. Вдруг все телетайпные аппараты оперативной группы стали отзванивать: динь, динь, динь, динь, динь. Пять звонков, или ВСПЫШКА, предварительный сигнал — \"возможно, обнаружены вражескими силами\". Дело было в 55-м году — более или менее мирное время, но всем капитанам пришлось вскакивать с постелей, подавать сигнал общей тревоги и выполнять программу рассредоточения. Никто не знал, что происходит. К тому времени, когда телетайпы вновь застрочили, формирование уже успело рассеяться по участку в пару сотен квадратных миль, а большая часть экипажей столпилась в тесных радиорубках. Аппараты застрочили.

— Послание гласит… — Телетайписты и офицеры связи в напряжении склонились над аппаратами, думая о русских торпедах — злых и барракудоподобных.

\"Вспышка\". — Да-да, думали они: пять звонков, «Вспышка». Ну давай же!

Пауза. Наконец аппараты вновь застучали.

\"ЗЕЛЕНАЯ ДВЕРЬ. Однажды ночью Долорес, Вероника, Жюстина, Шарон, Синди, Лу, Джеральдина и Ирвинг решили устроить оргию…\" Далее на четырех с половиной футах телетайпной ленты описывались от лица Ирвинга функциональные воплощения этого решения для каждого из участников.

Свина почему-то так и не застукали. Возможно потому, что в этом деле принимала участие добрая половина эшафотовской радиокоманды вместе с Нупом офицером связи, выпускником Аннаполиса, — и они заперли дверь в радиорубку, как только прозвучал сигнал общей тревоги.

Вскоре это стало даже модным. На следующую ночь сразу после объявления полной боевой готовности из телетайпов вышла ИСТОРИЯ СОБАКИ с участием сенбернара Фидо и двух женщин-офицеров. Свин в это время стоял на вахте, и его приверженец Нуп лишний раз убедился в его определенном писательском мастерстве. Затем последовал ряд других шедевров, передаваемых по тревоге: ВПЕРВЫЕ С БАБОЙ, ПОЧЕМУ НАШ СТАРПОМ ГОЛУБОЙ? СЧАСТЛИВЧИК ПЬЕР СХОДИТ С УМА. К тому времени, когда «Эшафот» достиг Неаполя — первого порта назначения, — Свин создал уже дюжину рассказов и аккуратно собрал их под литерой \"ј\".

Но рано или поздно за грехами следует возмездие. Черные дни для Свина наступили между Барселоной и Канном. Однажды ночью, отправив все послания, он заснул, стоя прямо у дверей каюты старпома. И корабль выбрал именно тот момент, чтобы сделать крен десять градусов на левый борт. Подобно трупу, Свин ввалился в каюту до смерти перепуганного старлея.

— Бодайн! — закричал ошеломленный старпом. — Ты что, спишь? — Но в ответ прозвучало лишь похрапывание Свина, лежавшего среди разбросанных ответов на спецзапросы. Его сослали на камбуз. В первый же день он заснул на раздаче, приведя в полную несъедобность целый бачок пюре. Поэтому в следующий раз его поставили разливать приготовленный коком Потамосом суп все равно несъедобный. Очевидно, свиновские колени развили любопытную способность не сгибаться: если бы «Эшафот» плыл на ровном киле, то Свин смог бы спать стоя. Он стал медицинским курьезом. Когда корабль вернулся в Штаты, Свина направили на обследование в портсмутский военно-морской госпиталь. По возвращении на «Эшафот» его определили в палубную команду некоего Папаши Хода, помощника боцмана. Не прошло и двух дней, как Папаша ужасно достал Свина, и конфликты между ними приняли хроническую форму.

Во время рассказа по радио звучала песня о Дейви Крокетте, выводившая Винсома из себя. Это был пик моды 56-го года на енотохвостые шляпы. Везде, куда ни кинь, шлялись миллионы детей с этими пушистыми фрейдо-гермафродитскими символами на головах. Получили широкое распространение нелепые легенды о Крокетте, впрямую противоречившие историям, услышанным Руни, когда мальчиком он жил в горах Теннесси. Этот человек — завшивевший алкаш-сквернослов, продажный судья и самый заурядный поселенец — выставлялся теперь для американской молодежи в виде величественного и стройного образца англо-саксонского превосходства. Он вырос в героя, которого могла бы создать Мафия, очнувшись от особо безумного эротического сна. Эта песня сама просилась на то, чтобы ее спародировали. Винсом положил в ее основу собственную автобиографию в рифме АААА и спел под незамысловатую прогрессию из трех (можете сами сосчитать) аккордов:

Родился он в Дерхаме в двадцать третьем году.

Его папаша смылся, оставив мать одну.

Когда он был мальчишкой, видел, как в саду

Народ линчует нигеров прямо на ходу.

[Припев]: Руни, Руни Винсом, король танца деки-данс.

Потом из него вырос настоящий ковбой.

Все знали: он понравится невесте любой.

Он шел гулять по шпалам, брал монетку с собой

Бросать на счастье в паровоз с дымящейся трубой.

Он прибыл в Винстон-Салем, чтобы всех покорить.

С местной красоткой начал шашни крутить.

Потом ее папаша что-то начал дурить

Засек у дочки брюхо и дал всем прикурить.

Но слава Богу вскоре началась война.

Он ушел на фронт, куда послала страна.

Сильный и здоровый, как бетонная стена,

За свой патриотизм получил сполна.

Подрался с офицером и был прав на все сто.

С него сорвали сержантские нашивки, но зато

В войну он отсиделся в симпатичном шато,

Пока таких, как он превращали в решето.

Кончилась война. Наш юный денди и франт

Сбросил с себя хаки и винтовку «Гаран»,

Поехал жить в Нью-Йорк, чтобы набить свой карман,

Но с этим городом у них никак не ладился роман.

Лишь восемь лет спустя его взяли в эМ-Си-Эй.

Так себе работка, зато платят раз в семь дней.

Как-то выйдя из конторы, он повстречался с ней

С куколкой, назвавшейся Мафией-ей.

Из парня выйдет толк — ему ума не занимать,

И Мафия без лишних слов — прыг к нему в кровать!

Руни-старина совсем свихнулся, видать:

Сыграли вскоре свадьбу. Стали жить-поживать.

Теперь он и сам стал крутым фирмачем

Получка плюс треть прибыли и все бы ни по чем,

Но Мафия решила стать свободной, причем

По ее Теории наш Руни обречен.

[Припев]: Руни, Руни Винсом, король танца деки-данс.

Свин Бодайн завалился спать. В соседней комнате голая Мафия разглядывала себя в зеркало. Паола, — подумал Руни, — где ты теперь? У нее появилось обыкновение исчезать, порой дня на два или на три, и никто никогда не знал — куда.

Может, Рэйчел замолвит Паоле словечко за него? Он понимал, что его понятия о должном годятся, скорее, для прошлого века. Но эта девушка сама была загадкой. Она мало говорила и все реже появлялась в \"Ржавой ложке\" только когда знала, что Свин сечас в другом месте. Свин домогался ее. Спрятавшись за кодексом, грязная сторона которого касалась лишь офицеров (а может, и исполнительных директоров? — спрашивал себя Винсом), Свин наверняка представлял Паолу своей партнершей, когда придумывал очередной фильм для холостяков. Это естественно, — полагал Винсом; пассивность этой девушки заставляет видеть в ней объект для садизма, который можно облачить в какие-угодно неодушевленные костюмы и фетиши и который можно мучить, подвергать причудливым непристойностям из свиновского каталога, выворачивать ее гладкие, нежные и, наверняка, с виду девственные члены в позиции, способные распалить развращенный вкус. Рэйчел права: Свин, а, может, и Паола — это продукты деки-данса. Винсом, самозванный король этого танца, жалел, что деки-данс вообще появился на свет. Как это случилось, какой вклад внесли сюда разные люди, включая его самого, — оставалось для Винсома загадкой.

Он вошел в комнату в тот момент, когда Мафия, согнувшись, снимала с себя гольфы. Наряд студентки колледжа, — подумал Винсом. Он крепко шлепнул ее по ближайшей ягодице; она выпрямилась, повернулась, и он отвесил ей пощечину.

— Чего? — сказала она.

— Кое-что новенькое, — ответил Винсом. — Для разнообразия. — Схватив Мафию одной рукой за промежность, а другой — за волосы, он приподнял ее, как жертву (хотя Мафия никогда не была жертвой) и полу-понес полу-поволок к кровати, где она теперь и лежала в нелепой позе, образуя беспорядочную массу из белой кожи, черных лобковых волос и гольфов. Он расстегнул брюки.

— Ты ничего не забыл? — застенчиво и немного испуганно произнесла она, отбрасывая волосы со лба по направлению к тумбочке.

— Нет, — сказал Винсом. — Во всяком случае, на ум ничего не приходит.



III

Профейн вернулся в \"Пространство и время\" убежденный, что уж с чем-чем, а с Рэйчел ему повезло. Бергомаск дал ему работу.

— Чудесно, — сказала она. — За услуги заплатит он, ты ничего нам не должен.

Время близилось к закрытию. Рэйчел стала прибирать на столе.

— Пойдем ко мне, — сказала она спокойно. — Подожди меня там, у лифта.

Опершись в коридоре о стенку, он подумал, что с Финой у него начиналось почти так же. Она взяла его домой, словно найденные на улице четки, и убедила себя в его волшебной силе. Фина была набожной католичкой, как его отец. А Рэйчел, он вспомнил, — еврейка, как его мать. Может, все ее желания сводятся к тому, чтобы его накормить — то есть, к роли еврейской мамы?

Они спустились на лифте — набитом людьми и, в то же время, тихом. Рэйчел безмятежно завернулась в серый плащ. В метро на турникете она опустила два жетона.

— Эй, — сказал Профейн.

— Ты без денег, — откликнулась она.

— Я чувствую себя жиголо. — Так оно и было. У нее всегда находилось центов пятнадцать и, возможно, полпалки салями в холодильнике — в общем, что-нибудь, чем его покормить.

Рэйчел решила поселить Профейна у Винсома, но кормить за свой счет. Квартира Винсома была известна в Команде как \"Вестсайдская ночлежка\". Ее площади хватило бы на всех членов Команды вместе взятых, а Винсому было наплевать, кто у него спит.

На следующий день поздно вечером к Рэйчел заглянул пьяный Свин Бодайн в поисках Паолы, которая опять была Бог знает где.

— Эй! — обратился Свин к Профейну.

— Старина! — откликнулся Профейн. Они открыли по пиву.

Вскоре Свин потащил их в «V-Бакс» послушать Макклинтика Сферу. Рэйчел сосредоточенно слушала музыку, а Свин и Профейн тем временем вспоминали морские истории друг о друге. В один из перерывов Рэйчел подсела за столик к Макклинтику и узнала, что тот «подцепил» контракт с Винсомом на две большие пластинки для «Диковинок».

Они немного поболтали. Перерыв закончился. Музыканты неторопливо вернулись на сцену, подстроились и начали с композиции Сферы \"Твой дружок. Фуга\". Рэйчел вернулась к Свину с Профейном. Они в это время обсуждали Папашу Хода и Паолу. \"Боже, Боже, — сказала она про себя. — Куда я его привела? К чему я его вернула?\"

На следующее утро, в воскресенье, она проснулась слегка с похмелья. В дверь колотил Винсом.

— Выходной же! — заворчала она. — Какого черта?

— Дорогой исповедник, — сказал Винсом. Судя по его виду, он не спал всю ночь. — Не сердись.

— Поговори лучше с Айгенвэлью. — Она пошлепала на кухню и поставила кофе. — Ну, какие проблемы?

Какие же еще: Мафия. Правда, сегодня он пришел совсем не за этим. Он специально надел позавчерашнюю рубашку и пренебрег прической, дабы привести Рэйчел в нужное расположение. Если хочешь, чтобы девушка посводничала между тобой и своей подругой, то ни в коем случае нельзя заявлять об этом прямо с порога. Тут нужны кое-какие хитрости. Разговор о Мафии — лишь предлог.

Рэйчел и в самом деле хотела знать — говорил ли он со своим дантистом, и Винсом ответил отрицательно. Айгенвэлью в последнее время постоянно занят со Стенсилом. К тому же Руни интересна женская точка зрения. Рэйчел налила кофе и сказала, что обеих ее подружек нет дома. Он прикрыл глаза и взялся за дело:

— Рэйчел, мне кажется, она изменяет мне со всеми подряд.

— Ну так выясни и подай на развод.

За время разговора у Рэйчел поубавилось кофе, а у Руни — тяжести на душе. В три пришла Паола и, мимоходом поприветствовав их улыбкой, скрылась в своей комнате. Он что, слегка покраснел? Его пульс участился. Совсем свихнулся, ведет себя, будто мальчишка. Он встал.

— Можно мы будем иногда беседовать на эту тему? — сказал он. — Хотя бы понемногу.

— Если тебе это поможет, — улыбнулась она, хотя сама ни минуты в это не верила. — А что там у вас с этим макклинтиковским контрактом? Только не говори мне, что «Диковинки» стали делать нормальные записи. Ты что, ударился в религию?

— Если я вообще каким-нибудь становлюсь, — ответил Руни, — то именно таким.

Он возвращался через Риверсайд Парк, размышляя о том, правильно ли он себя вел. Может, — вдруг пришло ему в голову, — Рэйчел подумала, что я хочу ее, а не соседку?

Дома он застал Профейна, беседующего с Мафией. Боже мой, — подумал он. — Единственное мое желание — это поспать. Он лег в позу эмбриона, и его, как ни странно, довольно быстро подхватили волны сна.

— Так значит, ты — полуеврей, полуитальянец, — говорила Мафия в другой комнате. — До ужаса смешная роль! Как Шейлок, non e vero, ха-ха. В \"Ржавой ложке\" есть один молодой актер, так он утверждает, что он армяно-ирландский еврей. Тебе нужно с ним познакомиться.

Профейн решил не спорить. Поэтому ответил:

— Это, наверное, хорошее место — \"Ржавая ложка\". Но не моего класса.

— К черту класс, — сказала она. — Аристократизм — в душе. Может, ты потомок королей, кто знает? — Я знаю, — подумал Профейн, — я — потомок шлемилей, а Иов — основатель моего рода. Мафия была в прозрачном вязаном платье. Она сидела, положив подбородок на колени, поэтому нижняя часть подола ничего не прикрывала. Профейн перевернулся на живот. \"Да, это было бы интересно\", — подумал он. Вчера, когда Рэйчел привела его сюда, они застали Мафию, Харизму и Фу, играющими на полу в гостиной в парную автралийскую борьбу без одного партнера — \"минус один\".

Извиваясь, Мафия сменила позу и легла ничком параллельно Профейну. Очевидно, у нее появилась странная идея коснуться своим носом профейновского. Боже мой, она наверняка находит эту идею очаровательной, подумал он. Но тут в комнату ворвался кот Фанг и, прыгнув, приземлился между ними. Повернувшись на спину, Мафия принялась ласкать и гладить кота. Профейн потопал к холодильнику за пивом. Вошли Свин Бодайн и Харизма, распевая пьяную песню:

Есть бары больные в каждом городе Штатов,

Где люди больные проводят свой день.

Любовь на полу — это для Балтимора,

Сценки из Фрейда — Нью-Орлеан,

Беккет и дзэн — для Кеокука, Айова,

В Тер-От, Индиана, — кофеварки эспрессо

И культурный вакуум, если вакуум — быль.

И хотя я свой зад уволок из Олбани, Н\'Йорк,

К широкому Тихому морю,

Я вовек не забуду \"Ржавую ложку\".

Единственный бар для меня — \"Ржавая ложка\".

Они словно принесли с собой часть этого тусовочного места в мир строгих фасадов Риверсайд-драйв. Вскоре — никто даже не понял, как это произошло, началась вечеринка. Появился Фу и тут же бросился звонить разным людям. У входной двери, которую оставили открытой, словно из миража, возникли некие девушки. Кто-то включил приемник, кто-то отправился купить еще пива. Под потолком темными слоями висел табачный дым. Двое или трое из собравшихся увели Профейна в угол и принялись излагать ему доктрины в духе Команды. Не перебивая лекцию, он потягивал пиво. Вскоре, уже поздно вечером, Профейн почувствовал себя пьяным. Не забыв завести будильник, он нашел в комнате свободный угол и заснул.



IV



В тот вечер 15 апреля Давид Бен-Гурион произнес речь, посвященную Дню Независимости, где предупредил свою страну о планах Египта утопить Израиль в крови. Ближневосточный кризис назревал еще с зимы. 19 апреля вошло в силу соглашение о прекращении огня. В тот же день Грэйс Келли вышла замуж за принца Монако Райнера Третьего. Таким образом, весна тянулась медленно, и как огромные потоки, так и подобные им мелкие завихрения выливались в заголовки передовиц. Люди читали те новости, которые хотели читать, и каждый соответствующим образом выстраивал свой собственный бардак из скандалов и пустяков истории. В одном лишь Нью-Йорке по самым грубым оценкам насчитывалось около пяти миллионов различных бардаков. И один Бог знал, что творилось в умах кабинетных министров, президентов и госслужащих в разных столицах мира. Несомненно одно — их личные версии истории выливались в действие, как это обычно происходит, если превалирует нормальное распределение типов.

Стенсил выпадал из этой модели. Чиновник без рейтинга, архитектор-по-необходимости интриг и томных вздохов вдвоем, — ему следовало бы пойти по стопам отца и стать человеком действия. Но вместо этого он проводил дни в неком прозябании — беседовал с Айгенвэлью и ждал, когда Паола, раскрывшись, займет свое место в этом грандиозном готическом нагромождении догадок, создаваемых им с таким трудом. Конечно, у него были свои «наводки», но сейчас он следовал по ним апатично и почти незаинтересованно, будто имел дела поважнее. В чем, однако, заключалась его миссия, представлялось ему не более ясным, чем конечная форма его В.-конструкции, даже не более ясным, чем то — почему, собственно, он начал считать преследование В. первоочередной задачей. Стенсил мог лишь чувствовать (\"инстинктивно\", как он это называл) — какая информация может оказаться полезной, а какая — нет, и что наводку можно отбросить, если след, сделав петлю, возвращался на прежнее место. Естественно, когда находились объекты, равные по интеллекту самому Стенсилу, то ни об инстинктах не могло быть и речи: одержимость есть одержимость, но как и в каком месте она была приобретена? Если бы только Стенсил не был дитятей века и чем-то не существующим в природе, как он сам настаивал! С точки зрения завсегдатаев \"Ржавой ложки\", он — нормальный современный человеком, занятым поисками индивидуальности. В Команде уже твердо решили, что именно это и есть его Проблема. Но беда именно в том и заключалась, что индивидуальностей у Стенсила было хоть отбавляй, и они присутствовали в нем одновременно. Он это именно Тот Кто Ищет В. (включая любые перевоплощения, которые могут для этого потребоваться), но она являлась его индивидуальностью не в большей степени, чем дантист по душам Айгенвэлью или любой другой из членов Команды.

– Батюшка мой, – Блинов поклонился, прижимая к груди шапку, поспешно сдернутую им с головы еще при начале встречи, – Федор Абрамович изобрел, три года назад на Нижегородской выставке наш самоход демонстрировали.

– А где же он сам?

– Старый уже, ноги не ходят совсем, и на заводе нашем, и с самоходом теперь я управляюсь.

– Что же, – Николай обернулся к Витте, – Сергей Юльевич, я полагаю, что труд изобретателя должен быть награжден достойной пенсией. Ну же, что еще способен делать ваш аппарат? – эта фраза была сказана уже Ломоносову. – Продемонстрируйте нам его в полной мере!

– Кроме движения на бесконечном рельсе или, как это называется в будущем, на гусенице, – лобастый, с окладистой бородой, Ломоносов мягко прокатывал своим голосом каждое слово, – со скоростью до пяти верст в час, он способен после снятия гусениц двигаться на колесном ходу со скоростью до двадцати верст в час! Так сказать, выбравшись из наших российских хлябей на прусские шоссе и затем...

– Да-да, – военный министр Алексей Николаевич Куропаткин несколько нетерпеливо перебил Ломоносова, – мы уже хорошо изучили теорию наступательных войн грядущего в изложении уважаемого Игоря Ивановича, – он указал рукой в сторону все еще ошалелого от увиденного Котова, – однако же, кроме внешнего вида, чем ваш танк-самоход способен поразить врага? И как скоро вы сможете снять с него эти ваши рельсы?

– Пока что он прикрыт котельным железом вместо броневой стали, это защищает его от трехлинейной пули. Мы предполагаем установку на следующем образце корпуса из броневой стали и электрифицированной башни с потребным военному министерству вооружением. Что же до демонтажа бесконечного рельса-гусеницы, то это занимает самое непродолжительное время...



– Блям! – кувалда грохнула по выбиваемому пальцу гусеничной цепи. За прошедшие три четверти часа бригада механиков человек в двадцать успела установить танк на домкраты, смонтировать на нем сзади два небольших подъемных крана и приступила, наконец, к снятию гусениц.



– Нет, Игорь Иванович, – Ломоносов перекричал очередное «Блям!» кувалды, – германскими властями наложен полный запрет на вывоз двигателей инженера Дизеля, поэтому нам пришлось ограничиться двумя паровыми установками, питаемыми сырой нефтью, как на самоходе господина Блинова. Возможно в будущем, когда германское эмбарго будет преодолено, или после закупки достаточно мощных двигателей в Британии, Франции или Северо-Американских Штатах...

– А вот эти, – Игорь сделал движение руками, – паровозные фиговины на колесах?

– Изначально мы планировали сделать индивидуальный зубчатый редуктор к каждому колесу, но кроме того, что конструкция получалась весьма сложной, внутри машины почти не оставалось места для размещения людей, воды и нефти. Но мы старались полностью следовать переданному нам описанию боевой машины, – он извлек из-под форменного железнодорожного пальто часы и посмотрел на них. – Что ж, механики сегодня управляются даже быстрее обычного, надеюсь, они скоро закончат. Пойдемте-ка к остальным...

А остальные в это время тоже вели весьма оживленную беседу.

– Пятьдесят тысяч рублей, Ваше Величество, – качал головой Витте, – пятьдесят тысяч! А ведь это вдвое более, чем обходится казне закупка локомотива, и за год у нас по всей России выпущено тысяча двести паровозов. Сколько же нужно таких аппаратов, танков, чтобы разгромить германскую армию?

– Десять тысяч штук, согласно теории этого юноши, – начальник Главного штаба генерал Виктор Викторович Сахаров был серьезен и невесел, – и то при условии, что будет правильно определен момент для начала войны. Как он сам настаивает – в оборонительной войне такой танк бесполезен, и их просто бросали вдоль дорог.

– Теория не его, впрочем, это неважно, – Куропаткин также был предельно серьезен, – каждый такой танк по цене обойдется нам дороже, чем пятнадцать пулеметов системы Максима, а ведь британский опыт показывает, как полезны пулеметы в обороне.

– Ваше Величество, – продолжал гнуть свое Витте, – создание армии из этих танков полностью парализует железные дороги России на двадцать лет, либо же мы должны будем полностью перейти на закупку локомотивов за границей.

– Но ведь, Сергей Юльевич, вы сами представляли мне бумаги о том, что самоход этого, – Николай пощелкал пальцами, – Блинова, обошелся в постройке всего в десять тысяч рублей.

– Инженер Ломоносов строил не машину для механизации работы с плугом, а боевую машину. По его словам, это цена за особую прочность механизмов. Для создания армии из танков там, в будущем, заплатили почти полным изничтожением крестьян... Начни мы подобное – не получим ли мы революцию еще скорее предстоящей великой войны?

Повисла пауза, долгая и напряженная. Николай несколько раз копнул снег носком сапога, задумчиво проговорил, обращаясь ко всем сразу:

– Если мы не собираемся первыми атаковать Германию и оборона для нас более важна... Полагаю, самоход-агрессор нам и не по карману, и не соответствует перспективе будущей войны.

Именно в этот момент Ломоносов с Котовым подошли достаточно близко, чтобы Игорь смог услышать окончание царской фразы.

– Но как же! Как же так? – обида его была совершенно неподдельной. – Ведь в главном он прав!

– Я полагаю, что лучше будет вновь собрать в Гааге мирную конференцию под председательством нашего барона Стааля и раз и навсегда запретить этот инструмент агрессии. Полагаю, что Германия, с пониманием угрозы ей и ее шоссе, полностью нас поддержит, а там и Франция с Великобританией принуждены будут согласиться...



– Так что же, – князь Радолин закрыл бювар с донесением агента, – мы можем вполне доверять этому сообщению о боевой машине русских из будущего?

– Вне всякого сомнения! Источник информации – непосредственный руководитель проекта инженер Ломоносов.

– Вот как? Почему же он решил сотрудничать с нами?

– Во-первых, господин Ломоносов состоит в социал-демократической партии, а она сейчас, как известно, подвергнута гонениям полиции, беспрецедентным за многие годы. Во-вторых, господин Ломоносов весьма неравнодушен к деньгам. Или, скорее, во-первых, неравнодушен, а во-вторых – социал-демократ, – собеседник германского посланника чуть усмехнулся, – и чертежи боевой машины из будущего, способной домчать от Меца до Парижа, обойдутся нам в пятнадцать тысяч марок, или пять тысяч рублей. Но господин Ломоносов предпочитает марки…



Погребение министра внутренних дел, действительного тайного советника и обер-егермейстера Дмитрия Сергеевича Сипягина было весьма торжественным – настолько торжественным, насколько вообще может быть таковым погребение человека, ботинок которого был найден у книготорговца, в битом стекле и завале топорщащихся листами книг, а перчатка – на противоположной стороне улицы, у осыпавшейся витрины ювелира.

А ведь начиналось все очень хорошо – с того, что уборщиком в одном из коридоров Петербургского университета была найдена папка для нот. Не увидев на ней сверху фамилии владельца, служащие заглянули внутрь и к своему удивлению обнаружили подробно вычерченный план набережной Фонтанки от Аничкова до Семеновского моста с прилегающими местами, и, самое главное, – с сипягинским министерством, причем на набережной возле отдельных нумеров были какие-то карандашные пометы. О находке было немедля доложено, и прибывшие чины тут же усмотрели в забытой нотной папке подготовку к покушению на министра. Сам Сипягин пытался настаивать на том, чтобы не страшиться «выходок обнаглевших мальчишек», не укрываться от революционеров и ездить ко дворцу и домой прежнею дорогою, но государь взял с него слово, что Дмитрий Сергеевич не будет более выезжать на Фонтанку.

Карета министра проезжала теперь то Чернышевым, то Толмазовым переулком, Александринки избегали – еще ранее она стала излюбленным местом гуляния суфражисток, которые, несмотря на принимаемые городовыми меры, позволяли себе дерзости в отношении министерских чиновников, и, так как многие из них оказывались представительницами не последних семейств столицы, шум доходил и до дворца. В тот день ехали Толмазовым, повернули на Садовую и вдоль Зеркальной линии Гостиного двора собирались уже выезжать на Невский, как на третьем этаже обжитого книготорговцами крыловского дома растворилось окно и, описав параболу, прямо под колеса кареты упала бомба.

Две недели бывший студент Юрьевского университета Петр Карпович каждое утро упражнялся в бросании двухфунтовой гири и проделывал гимнастические упражнения во дворе домика, где снимал комнату, приводя собою в восхищение дочь соседей, полюбившую прогуливаться вдоль не слишком высокого забора перед гимназическими занятиями. Днем же Карпович ходил к книготорговцам, куда устроился разбирать тома взамен «внезапно заболевшего» товарища, а вечерами, задернув окно занавесками, приучал пальцы ко взведению ударного взрывателя бомбы, почти уже не глядя. Вначале ему не нравился план покушения, он предлагал стрелять в Сипягина из револьвера во время выхода на улицу, но товарищи по революционной борьбе, с которыми он познакомился во время короткого пребывания в Германии, смогли все же склонить его к бросанию бомбы, и все недолгое время от броска до повешения он верил в то, что они готовили ему пути спасения и лишь случай оказался помехой. Юная гимназистка выплакала все глаза, горюя о соседе, возненавидела околоточного, мечтала о револьвере и тайно репетировала у зеркала будущее свое гордое молчание на полицейском допросе.



Собрание богатейшего московского купечества. Нет, это деды их были купцами, а прадеды – крепостными крестьянами подмосковных деревень, до кровавого пота гнувшими спины в отхожих промыслах, давившимися на мануфактурах, копившими копеечку к копеечке, чтобы выкупить семью у помещика – поручика, пившего пунши во здравие Ея Величества матушки Екатерины. Выкупить семью и обзавестись своим – своим! – делом, и начать приумножать капитал – где рублем, а где все той же копейкой, которая рубль бережет, и слыть за глаза пауком-кровососом, а в глаза – почтеннейшим, отцом-батюшкой и «вашим степенством».

Отцы же звались уже миллионщиками, размахивались на сотни верст, покупали – ничего не забыв! – те имения, в комнатах которых поручики, получившие при курносом Павле абшид без пенсии, собирали снулых мух в бутылки, в тех комнатах, из которых этих отставных поручиков и уносили к родовым могилам.

Они – российские миллионщики – перебивали ценой и качеством торжествовавший в мире английский товар, они не ради славы, ради чести купеческой, жертвовали свои деньги в горькое время поражений Крымской войны, и они же десятилетие спустя продавали товар казне вдвое дороже – потому что с казны было грех не взять.

Собрание богатейшего московского купечества, собрание именовавших себя предпринимателями и капиталистами, прадедово наследство – руки с цепкими пальцами – в модной лайковой перчатке. Морозовы, Гучковы, Рябушинские, Шибаевы, Шелопутины, Солдатенковы – в их руках была колоссальная сила, сила банковских миллионов, сила стали, нефти, текстиля, хлеба, сила химических заводов, сменявших старые солеварни, сила пароходов и стальных рельсов.

Сила была колоссальная, а власти пока что было меньше. Пока что...



– Так что же князь Шаховской? – спрашивавший, Александр Иванович Гучков, был, по общему мнению, человеком излишне пылким, но ему было тесно в биржевых сводках, он хотел сводок иных – министерских.

– Шаховской любит фрондерствовать, повсюду повторяя, что дед его был декабристом, – Савва Морозов, видевшийся с князем во время недавней поездки в Петербург, посмотрел на полированные свои ногти, – но сам он полки на Сенатскую площадь никогда не поведет. Сейчас, когда на место убитому Сипягину пришел не чаемый им душка-либерал, а такой же твердый в действии Плеве, начавший с предупреждения о закрытии газете «Право» и продолживший выдавливанием из власти любезного Шаховскому Витте, сейчас Шаховской только скорбит о загубливаемом российском либерализме и прожектерствует.

– И какова же природа его прожектов?

– Маниловская, определенно маниловская – «ах, если бы через пруд да перекинуть мост, вот была бы красота-то». Он не строит моста, он лишь мечтает о нем, о том, как хорошо было бы, если бы государем был юный Михаил Александрович, а Шаховской был бы при нем советчиком. Ему хочется британского парламента и произнесения речей.

– А вам?

– А мне, как и вам, нужна не парламентская трескотня, а подлинная власть. Таковая власть, когда я, когда вы, когда иные из нашего с вами круга могли бы сами определять политику, нужную нам политику, не через придворных шаркунов, сегодня берущих деньги у меня за продвижение противугерманских и противубританских таможенных тарифов, а завтра выступающих за их отмену из любезности перед Николаем и Александрой, делающими любезность своим германским и британским родственникам.

– Крамола-с, дорогой мой Савва Тимофеевич! Крамола-с! Не слышит нас наш многомудрый охранитель порядка Зубатов! – Гучков ощерился волчьей улыбкою.

– Многомудрый Зубатов сам меня поддержал бы, на то он и многомудрый. Но я сомневаюсь, что он сумеет удержать в своей власти рабочее движение, какие бы усилия ни прилагались, ведь те люди, которые более по нраву Николаю, – такие как Сипягин, как Плеве, понимающие силу единственно начальственного кулака, эти городовые в генеральстве, – они сами вставят Зубатову палки в колеса. Его отставка не будет даже почетной, помяните мое слово. Будут мятежи, и вы это понимаете не хуже моего.

– Именно мятежи, и я понимал это еще до того, как в руки Зубатову попались эти шестеро детишек. Новая пугачевщина – она не только престол тряхнет, она и нам кишки повыпустит, – от гучковской улыбки не осталось и следа, теперь это был уже единственно оскал.

– Нам, Александр Иванович, всем жить хочется. И выбор прост – либо сохранение полноты власти за Николаем, либо же на пугачевский нож, – Морозов огладил свою жидкую бороденку. – Главное – переломить волю не Николая даже, а его жены, цепляющейся за корону сильнее его. Пока Витте еще у власти – я ищу через него ход к вдовствующей государыне, которая, не секрет, отнюдь не в восторге от своей чопорной невестки. Через Витте, через княгиню Марию Павловну, ибо Витте слаб, и, боясь отставки, станет послушно следовать воле Николая.

– Так что же, виват государь Михаил Александрович, Михаил Первый, самодержец всероссийский?

Ответ Морозова был полон едкой желчи:

– Если при восшествии на престол воспоследует манифест о вольности не дворянской, но купеческой, – то и плевать. Не Михаил, так регент из его дядьёв, хоть например Владимир Александрович или Николай Николаевич. Первый любит обеды, балет и живопись, пусть занимается этим и далее, второй любит себя и еще раз себя, но подвержен влиянию тех, кого считает медиумами, – и тем управляем. Прекрасным вариантом для управления страной людьми нашего круга, – Морозов нажимом в голосе выделил слово «нашего» и продолжал со смешком, – был бы Алексей Александрович, «семь пудов августейшего мяса», интересующийся лишь своими содержанками, но, увы! он слишком сжился с Парижем и с ними, чтобы беспокоить себя более, чем это нужно для получения денег из Петербурга.



Катя, лежавшая головою на Лешкином плече, повернулась набок, подула Лешке в ухо – он сморщил нос и зажмурил глаза, – и провела ладонью ему по щеке.

– Ты не человек, ты еж.

– В тумане?

– В колючках. Ты что, опять решил бороду отпускать?

– Да понимаешь… – Алексей потянул на себя угол одеяла – от окна тянуло холодом, – и вздохнул: – Бритвы же людской нету.

– Это мне с девчонками плохо, что бритвы людской нету, – Катя поворочалась, устраиваясь поудобнее, и заодно перетянула одеяло обратно, – а к вам же ходит специально парикмахер с бритвой. Я, когда первый раз увидела, чуть не упала, ты тогда так смешно лежал в кресле, он тебя бреет, а ты щеки надуваешь. А мымра наша, как мы ее за бритву спросили, сразу – «ужас-ужас! неприлично-неприлично!».

– Да ну нафиг, стремно. Он сначала прямо перед носом этой своей бритвой машет, затачивает, а потом как по горлу проведет… А если зарежет? – его всего передернуло.

Катя вдруг погрустнела, насупилась, села на постели, поджав ноги.

– Слушай, Леш. тут такое дело. я давно хотела тебе сказать, но как-то не решалась...

«Бли-и-и-ин! Не про бритву надо было Шилова спрашивать, – вихрем пронеслось в Лешкиной голове, – не может же быть, чтобы еще даже презервативов не изобрели... бли-и-и-ин... какой же месяц уже?»

Не видя его перепуганного лица, все так же грустно глядя перед собой, Катя еле слышно сказала:

– А если нас всех убьют?

– А... э... – мысли в Лешкиной голове совсем перепутались, – ну это... ну нас же охраняют?

– Не революционеры, а эти, – она сделала неопределенный жест рукой, – которые нас и охраняют.

– Да с чего ты взяла?

– А зачем мы им? Светка с Анькой ходили за Сталиным подсматривать, а услышали, как офицер из охраны говорил, что мы бесполезные.

– Ну и что? И что? Мы все, что знали, рассказали, – Алексей тоже уселся на постели. – Что мы им – гугл, что ли? Ну да, говорила мне мама: учись, сынок, жаль, что не добавляла: а то попадешь в прошлое, все только испортишь.

– А ты бы ее послушал?

– Да ладно тебе, – он отмахнулся, – но с чего ты решила, что нас убивать будут?

– А с того, что тот офицер сказал: уж лучше бы их давно бомбисты взорвали, мороки меньше, а пользы больше.

– Вот блин... Не может быть...

– Ага, не может… И сбежать некуда. Денег нет, документов нет...

Грустные, сидели они на кровати в тускло освещенной комнате, от окна тянуло холодом.