— Ну, ну! Ай, спасибо!

А Варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длиннейшая цепь лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последующее звено в этой цепи было хуже предыдущего. Чего стоила хотя бы пьяная пляска в обнимку с телеграфистом на лужайке перед пушкинским телеграфом под звуки какой-то праздношатающейся гармоники! Гонка за какими-то гражданками, визжащими от ужаса! Попытка подраться с буфетчиком в самой «Ялте»! Разбрасывание зеленого лука по полу той же «Ялты». Разбитие восьми бутылок белого сухого «Ай-Даниля». Поломка счетчика у шофера такси, не пожелавшего подать Степе машину. Угроза арестовать граждан, пытавшихся прекратить Степины паскудства. Словом, темный ужас!

Степа был хорошо известен в театральных кругах Москвы, и все знали, что человек этот — не подарочек. Но все-таки то, что рассказывал администратор про него, даже и для Степы было чересчур. Да, чересчур. Даже очень чересчур...

Колючие глаза Римского через стол врезались в лицо администратора, и чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились эти глаза. Чем жизненнее и красочнее становились те гнусные подробности, которыми уснащал свою повесть администратор... тем менее верил рассказчику финдиректор. Когда же Варенуха сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву, финдиректор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернувшийся в полночь администратор, все — ложь! Ложь от первого до последнего слова.

Варенуха не ездил в Пушкино, и самого Степы в Пушкине тоже не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла в трактире, Степу не вязали веревками... — ничего этого не было.

Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света лампочки газетой, — финдиректор думал только об одном, что же значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было изменением во внешности и в манерах администратора.

Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, — финдиректору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно администратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у администратора за время его отсутствия отвратительную манеру присасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глухим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, — можно было смело сказать, что Иван Савельевич Варенуха стал неузнаваем.

Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни всматривался в Варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-то невиданное, неестественное в этом соединении администратора с хорошо знакомым креслом.

– Были учителя, – уклончиво ответствовал Сергей.

— Ну, одолели наконец, погрузили в машину, — гудел Варенуха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.

– Это низко! – заявила вдруг госпожа Олбрайт, негодующе посверкивая своими зеркальными очками. – Это подло выдать себя заместо американский пилот. Так нельзя поступать.

Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку электрического звонка и обмер.

– Это ещё почему? – удивился Золотарёв. – Чего-то я не припомню такого закона…

В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но этого сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.

– Есть такой закон, – заверил его Громов. – Гаагская конвенция называется. В ней чётко прописано: если хочешь воевать за какую-то страну, изволь носить форму её армии. Всё остальное – партизанщина.[44]

Хитрость финдиректора не ускользнула от Варенухи, который спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явный злобный огонь:

– Ясненько. Тогда считайте, что я воевал за Америку.

— Ты чего звонишь?

– Это как? – не понял Лукашевич.

— Машинально, — глухо ответил финдиректор, отдернул руку и, в свою очередь, нетвердым голосом спросил: — Что это у тебя на лице?

– Потом объясню. Прячемся! Летят архангелы, летят!..

— Машину занесло, ударился об ручку двери, — ответил Варенуха, отводя глаза.

«Лжет!» — воскликнул мысленно финдиректор. И тут вдруг его глаза округлились и стали совершенно безумными, и он уставился в спинку кресла.

Компания обошла истребитель и спряталась за стойками шасси. Даже Мадлен Олбрайт не воспротивилась очередному насилию на её свободой, послушно присев на асфальт. Она то ли смирилась со своей судьбой, то ли посчитала, что ещё не время демонстрировать неукротимый нрав.

Сзади кресла, на полу, лежали две перекрещенные тени, одна погуще и почернее, другая слабая и серая. Отчетливо была видна на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над спинкою на полу не было теневой головы Варенухи, равно как под ножками не было ног администратора.

Звук, издаваемый лопастями и турбореактивными двигателями, сначала приближался, а потом в какой-то момент начал удаляться, стихать.

«Он не отбрасывает тени!» — отчаянно мысленно вскричал Римский. Его ударила дрожь.

– Значит, круги нарезает, – поделился своими соображениями Золотарёв. – Но найдёт раньше или позже: Литва – страна маленькая.

Варенуха воровато оглянулся, следуя безумному взору Римского, за спинку кресла и понял, что он открыт.

Поскольку опасность миновала, Громов выпрямился и стал изучать раскраску и маркировку «Игла». И то, и другое внушали уважение. На борту самолёта имелась роскошная эмблема – многоцветный герб с крестами и полосами.

Он поднялся с кресла (то же сделал и финдиректор) и отступил от стола на шаг, сжимая в руках портфель.

– First Tactical Fighter Wing, – прочитал Константин.

— Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, — злобно ухмыльнувшись совершенно в лицо финдиректору, проговорил Варенуха, неожиданно отпрыгнул от кресла к двери и быстро двинул вниз пуговку английского замка. Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку. Верхняя уже была открыта.

– Первое тактическое истребительное авиакрыло, – перевёл Золотарёв, хотя Громова и так все поняли. – Ты ещё на киль посмотри. Там много интересного намалёвано.

Громов пошёл вдоль самолёта, а Лукашевич спросил:

Римскому показалось, что свет в настольной лампе гаснет и что письменный стол наклоняется. Римского окатило ледяной волной, но, к счастью для себя, он превозмог себя и не упал. Остатка его сил хватило на то, чтобы шепнуть, но не крикнуть:

– Где это твоё авиакрыло находится?

— Помогите...

– Авиабаза Ланглей, штат Вирджиния, – важно ответил Золотарёв. – Но это не принципиально. Ты мне вот что скажи, свою «вертикалку» поднять в воздух сможешь?

Варенуха, карауля дверь, подпрыгивал возле нее, подолгу застревая в воздухе и качаясь в нем. Скрюченными пальцами он махал в сторону Римского, шипел и чмокал, подмигивал девице в окне.

Алексей покачал головой:

Та заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и потрясать раму. Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене и портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его гибель.

– Вряд ли. Да и топлива осталось совсем чуть – до границы уже не дотянуть.

Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди.

– Идиотизм! – подытожил Сергей. – На что же вы рассчитывали, орлы?

И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы, участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух трубил, возвещая, что к Москве с востока катится рассвет.

– У нас не было выбора. Фокин уверял, что в Калининграде нас ждёт полная засада.

Дикая ярость исказила лицо девицы, она испустила хриплое ругательство, а Варенуха у дверей взвизгнул и обрушился из воздуха на пол.

– А Белоруссия?

Крик петуха повторился, девица щелкнула зубами, и рыжие ее волосы поднялись дыбом. С третьим криком петуха она повернулась и вылетела вон. И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись горизонтально в воздухе, напоминая летящего купидона, выплыл медленно в окно через письменный стол Варенуха.

– Этот вариант с самого начала исключался. Там мощная ПВО, а с «батькой» Лукашенко у Фокина договорённостей нет.

Седой как снег, без единого черного волоса старик, который недавно еще был Римским, подбежал к двери, отстегнул пуговку, открыл дверь и кинулся бежать по темному коридору. У поворота на лестницу он, стеная от страха, нащупал выключатель, и лестница осветилась. На лестнице трясущийся, дрожащий старик упал, потому что ему показалось, что на него сверху мягко обрушился Варенуха.

– Ясно. Значит, будем выбираться все вместе, скопом, – он встал и похлопал истребитель снизу по окрашенному в серо-стальной цвет фюзеляжу. – Жаль бросать машину. Похуже, конечно, «журавля»,[45] но я к ней привык.

Сбежав вниз, Римский увидел дежурного, заснувшего на стуле у кассы в вестибюле. Римский прокрался мимо него на цыпочках и выскользнул в главную дверь. На улице ему стало несколько легче. Он настолько пришел в себя, что, хватаясь за голову, сумел сообразить, что шляпа его осталась в кабинете.

Взгляд Золотарёва переместился к носу, потом – от носа к крыльям.

Само собой разумеется, что за нею он не вернулся, а, задыхаясь, побежал через широкую улицу на противоположный угол у кинотеатра, возле которого маячил красноватый тусклый огонек. Через минуту он был уже возле него. Никто не успел перехватить машину.

– Если они дороги перекроют, – задумчиво произнёс он, – то придётся прорываться. Два ПМ и один револьвер – это тьфу и растереть… – Золотарёв потёр подбородок. – Автобус, значит?..

— К курьерскому ленинградскому, дам на чай, — тяжело дыша и держась за сердце, проговорил старик.

Подошёл Громов.

— В гараж еду, — с ненавистью ответил шофер и отвернулся.

– Хотел бы я знать, – сказал он, – как вы умудрились «Игл» заполучить? Очень интересно.

Тогда Римский расстегнул портфель, вытащил оттуда пятьдесят рублей и протянул их сквозь открытое переднее окно шоферу.

– Ничего интересного. Один жадный саудовский принц перепродал с наценкой. Потом перекрасили, нанесли маркировку по американскому образцу и готово! Ты, подполковник, лучше слушай сюда. У меня идея возникла. Если с «Игла» пушку «Вулкан» снять, хорошее будет подспорье нашим пистолетам, как ты считаешь? Будем, как Шварценеггер в «Терминаторе» рассекать!

– Там же, вроде, привод от электромотора. Да и вес её под двести кило – не утащишь, мы не «шварценеггеры».

Через несколько мгновений дребезжащая машина, как вихрь, летела по кольцу Садовой. Седока трепало на сиденье, и в осколке зеркала, повешенного перед шофером, Римский видел то радостные шоферские глаза, то безумные свои.

Выскочив из машины перед зданием вокзала, Римский крикнул первому попавшемуся человеку в белом фартуке и с бляхой:

– Докладываю тактико-технические характеристики, – сказал Золотарёв с серьёзным видом. – Пушка М61А1 «Вулкан». Разработка фирмы «Дженерал Электрик». Шесть стволов. Калибр – 20 миллиметров. Питающий и стреляющий механизм приводился в действие от внешнего привода мощностью 14,7 киловатта. Может работать от постоянного тока напряжением 28 вольт, потребляемый ток при этом равен 3 амперам. Длина ствола – 1524 миллиметров. Общая длина пушки – 1875 миллиметров. Вес самой пушки – 120 килограммов, вес пушки с системой подачи, но без патронов – 190 килограммов. Боекомплект – 1200 патронов. Вес боекомплекта – 290 килограммов. Темп стрельбы – 6000 выстрелов в минуту. Эффективная дальность стрельбы – до 1000 метров.

— Первую категорию, один, тридцать дам, — комкая, он вынимал из портфеля червонцы, — нет первой — вторую, если нету — бери жесткий.

– Убедительно звучит, – кивнул Громов. – Только что это нам даёт? На автомобиль «Вулкан» поставить можно, но чтобы его снять, как минимум понадобятся кран и инструменты.

Человек с бляхой, оглядываясь на светящиеся часы, рвал из рук у Римского червонцы.

– Трудно, – согласился Золотарёв. – А кому сейчас легко? Жалко бросать хорошую вещь, а с ней мы прорвёмся через любые кордоны… Кран, инструменты… Я пока тут место для посадки выбирал, видел ферму – километрах в пяти южнее. Будет машина – смотаемся, посмотрим. Где этот Стуколин?..

Через пять минут из-под стеклянного купола вокзала исчез курьерский и начисто пропал в темноте. С ним вместе пропал и Римский.

В ответ на его риторический вопрос ожил «мобильник» Лукашевича. Под нетерпеливыми взглядами офицеров Алексей нажал кнопку «Ответ».

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

Глава 15. Сон Никанора Ивановича

…И надо же было такому случиться, чтобы в самый ответственный момент фортуна изменила Ангеле Бачинскайте. До леса было рукой подать, когда у правой туфли сломался каблук. В падении Ангеле успела подумать, что когда пытаешься от кого-то убежать, надо сразу скидывать туфли, а потом сильно ударилась коленями об асфальт и от острой боли на несколько важных мгновений потеряла способность соображать.

Нетрудно догадаться, что толстяк с багровой физиономией, которого поместили в клинике в комнате № 119, был Никанор Иванович Босой.

Но всё бы ещё ничего, но тут по встречной полосе попёр выехавший из-за поворота «дальнобойщик», увидел распростёртую женщину на дороге, нажал на тормоза, но инерция огромной машины была такова, что он неминуемо наехал бы на Ангеле, если бы не подоспевший русский пилот по имени Алексей.

Попал он, однако, к профессору Стравинскому не сразу, а предварительно побывав в другом месте.

Алексей не стал долго рассусоливать, подскочил, наклонился, ухватил Бачинскайте за лодыжки и, матерясь, потащил с полосы. Ещё секунда, и огромная горячая смерть, скрипя тормозами и ухая выхлопной трубой, прокатилась мимо.

От другого этого места у Никанора Ивановича осталось в воспоминании мало чего. Помнился только письменный стол, шкаф и диван.

– Вот дура! – орал светловолосый пилот. – Вот ведь дура! Куда тебя, дуру, понесло?!

Там с Никанором Ивановичем, у которого перед глазами как-то мутилось от приливов крови и душевного возбуждения, вступили в разговор, но разговор вышел какой-то странный, путаный, а вернее сказать, совсем не вышел.

– Дура я, дура… – всхлипывала Ангеле, сидя на асфальте и не замечая, что её сарафан задрался по пояс, бесстыдно демонстрируя всему миру тончайшие белые трусики.

Первый же вопрос, который был задан Никанору Ивановичу, был таков:

Грузовик-«дальнобойщик» наконец остановился, дверца открылась, и на дорогу спрыгнул водитель – мускулистый, дочерна загорелый парень в майке и спортивных штанах. От пережитого ужаса он был мокр, но настроен решительно. Наблюдаемая мизансцена водителю явно не нравилась, и он подступил к русскому пилоту, поигрывая увесистой монтировкой.

— Вы Никанор Иванович Босой, председатель домкома номер триста два-бис по Садовой?

– Padйkite man, prašom![46] – воскликнула Бачинскайте и, всё ещё всхлипывая, попыталась ползти от Алексея.

На это Никанор Иванович, рассмеявшись страшным смехом, ответил буквально так:

Водитель нахмурился, остановился. Бросив взгляд на прицеп грузовика, Ангеле сразу поняла свою ошибку: у «дальнобойщика» был российский номерной знак.

— Я Никанор, конечно, Никанор! Но какой же я к шуту председатель!

– Чего-то я не пойму, – сказал водитель. – Это по-каковски?

— То есть как? — спросили у Никанора Ивановича, прищуриваясь.

– По-литовски, – ответил Алексей и вдруг располагающе улыбнулся. – Всё нормально, шеф! Мы с женой повздорили, она, дура, и выскочила. Хорошо хоть я успел её из-под колёс твоих вытащить. Извини уж…

— А так, — ответил он, — что ежели я председатель, то я сразу должен был установить, что он нечистая сила! А то что же это? Пенсне треснуло... весь в рванине... Какой же он может быть переводчик у иностранца!

Водитель недоверчиво покачал головой. И заметил рассудительно:

— Про кого говорите? — спросили у Никанора Ивановича.

– Странный у тебя костюм, мужик. Словно у пришельца из космоса. Не похожи вы на семейную пару.

— Коровьев! — вскричал Никанор Иванович. — В пятидесятой квартире у нас засел! Пишите: Коровьев. Его немедленно надо изловить! Пишите: шестое парадное, там он.

– Помогите! – набрав в лёгкие побольше воздуха, выкрикнула Ангеле. – Он меня похитил!

— Откуда валюту взял? — задушевно спросили у Никанора Ивановича.

Водитель «дальнобойщика» ошарашено уставился на неё, и в это момент Алексей вытащил пистолет.

— Бог истинный, бог всемогущий, — заговорил Никанор Иванович, — все видит, а мне туда и дорога. В руках никогда не держал и не подозревал, какая такая валюта! Господь меня наказует за скверну мою, — с чувством продолжал Никанор Иванович, то застегивая рубашку, то расстегивая, то крестясь, — брал! Брал, но брал нашими, советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении. Но валюты я не брал!

– Стой смирно, братан! – приказал он. – Я офицер Российской армии и выполняю на территории Литвы секретное задание. Ты ведь русский? Значит, должен мне помогать. Езжай своей дорогой и забудь всё, что ты здесь видел. Если надумаешь «настучать» в местную ментовку, то имей в виду: я твой номер запомнил, ФСБ тебя на родине найдёт.

На просьбу не валять дурака, а рассказывать, как попали доллары в вентиляцию, Никанор Иванович стал на колени и качнулся, раскрывая рот, как бы желая проглотить паркетную шашку.

– Что вы его слушаете?! – на этом вопле Бачинскайте едва не сорвала голос. – Он всё врёт!

— Желаете, — промычал он, — землю буду есть, что не брал? А Коровьев — он черт!

– А она кто? – туповато спросил водитель, как завороженный глядя на ПМ.

Всякому терпению положен предел, и за столом уже повысили голос, намекнули Никанору Ивановичу, что ему пора заговорить на человеческом языке.

– Она – местная, – спокойно ответил русский пилот. – Агент литовской разведки. Совершила несколько преступлений на нашей территории и пыталась скрыться… Вообще-то я не должен тебе этого рассказывать, но раз уж так получилось. Эту женщину искали по всей стране, а нашёл её я… Это был приказ Президента…

Тут комнату с этим самым диваном огласил дикий рев Никанора Ивановича, вскочившего с колен:

– Какого президента?..

— Вон он! Вон он за шкафом! Вот ухмыляется! И пенсне его... Держите его! Окропить помещение!

– Владимира Владимировича, конечно же. Другого у нас нет.

Кровь отлила от лица Никанора Ивановича, он, дрожа, крестил воздух, метался к двери и обратно, запел какую-то молитву и, наконец, понес полную околесину.

– Я всё понял, – быстро сказал водитель и, повернувшись, зашагал к грузовику; монтировку он унёс с собой.

Стало совершенно ясно, что Никанор Иванович ни к каким разговорам не пригоден. Его вывели, поместили в отдельной комнате, где он несколько поутих и только молился и всхлипывал.

Как назло, других машин видно не было – словно вымерло всё вокруг, и только перекличка лесных птиц нарушала гнетущую тишину, которая повисла над дорогой.

На Садовую, конечно, съездили и в квартире № 50 побывали. Но никакого Коровьева там не нашли, и никакого Коровьева никто в доме не знал и не видел. Квартира, занимаемая покойным Берлиозом и уехавшим в Ялту Лиходеевым, была совершенно пуста, и в кабинете мирно висели никем не поврежденные сургучные печати на шкафах. С тем и уехали с Садовой, причем с уехавшими отбыл растерянный и подавленный секретарь домоуправления Пролежнев.

Алексей дождался, пока водитель заведёт двигатель и тронет грузовик с места, и только после этого спрятал пистолет и присел на корточки рядом с Бачинскайте.

Вечером Никанор Иванович был доставлен в клинику Стравинского. Там он повел себя настолько беспокойно, что ему пришлось сделать впрыскивание по рецепту Стравинского, и лишь после полуночи Никанор Иванович уснул в 119-й комнате, изредка издавая тяжелое страдальческое мычание.

– Зачем же так, Ангеле? – без малейшей угрозы в голосе спросил он. – Мы, вроде, обо всём договорились? Ты, вроде, обещала мне помочь?

Но чем далее, тем легче становился его сон. Он перестал ворочаться и стонать, задышал легко и ровно, и его оставили одного.

– Ничего я тебе не обещала! – огрызнулась Бачинскайте. – Врёшь всё время… Почему я тебе должна верить?

Тогда Никанора Ивановича посетило сновидение, в основе которого, несомненно, были его сегодняшние переживания. Началось с того, что Никанору Ивановичу привиделось, будто бы какие-то люди с золотыми трубами в руках подводят его, и очень торжественно, к большим лакированным дверям. У этих дверей спутники сыграли будто бы туш Никанору Ивановичу, а затем гулкий бас с небес весело сказал:

– Потому что мы пилоты Советского Союза. Мы должны верить друг другу.

— Добро пожаловать, Никанор Иванович! Сдавайте валюту.

Это прозвучало настолько архаично и нелепо, что Ангеле открыла рот от изумления.

Удивившись крайне, Никанор Иванович увидел над собою черный громкоговоритель.

– Какой Советский Союз?! – тут же спохватилась она. – Ты из дурдома, что ли, сбежал? Нет никакого Советского Союза, забудь! Ты – русский, я – литовка, и мы враги.

Затем он почему-то очутился в театральном зале, где под золоченым потолком сияли хрустальные люстры, а на стенах кенкеты. Все было как следует, как в небольшом по размерам, но очень богатом театре. Имелась сцена, задернутая бархатным занавесом, по темно-вишневому фону усеянным, как звездочками, изображениями золотых увеличенных десяток, суфлерская будка и даже публика.

– В первый раз слышу, чтобы русские и литовцы были врагами, – сообщил Алексей, хотя лицо его помрачнело. – Ты юбку-то одёрни, подруга…

Удивило Никанора Ивановича то, что вся эта публика была одного пола — мужского, и вся почему-то с бородами. Кроме того, поражало, что в театральном зале не было стульев и вся эта публика сидела на полу, великолепно натертом и скользком.

Он протянул руки, чтобы помочь ей справиться с сарафаном, опустил глаза, и тогда Ангеле из последних сил вцепилась ему пальцами в волосы и рванула голову лётчика вниз.

Конфузясь в новом и большом обществе, Никанор Иванович, помявшись некоторое время, последовал общему примеру и уселся на паркете по-турецки, примостившись между каким-то рыжим здоровяком-бородачом и другим, бледным и сильно заросшим гражданином. Никто из сидящих не обратил внимания на новоприбывшего зрителя.

У неё почти получилось: Алексей приложился лицом к асфальту, но почти сразу высвободился, откатился.

Тут послышался мягкий звон колокольчика, свет в зале потух, занавесь разошлась, и обнаружилась освещенная сцена с креслом, столиком, на котором был золотой колокольчик, и с глухим черным бархатным задником.

– Ну ты и стерва! – заявил он, поднимаясь сначала на колени, а потом и выпрямившись во весь рост.

Из кулис тут вышел артист в смокинге, гладко выбритый и причесанный на пробор, молодой и с очень приятными чертами лица. Публика в зале оживилась, и все повернулись к сцене. Артист подошел к будке и потер руки.

Из разбитой брови потекла кровь, но русский лётчик словно не заметил этого. Бачинскайте сжалась на своём месте, полагая, что сейчас Алексей извлечёт ПМ и без лишних разговоров пристрелит её.

— Сидите? — спросил он мягким баритоном и улыбнулся залу.

Но тот постоял, подумал, шагнул к Ангеле и протянул руку:

— Сидим, сидим, — хором ответили ему из зала тенора и басы.

– Вставай. Ты всё-таки поедешь со мной. Неужели тебе совсем неинтересно, какова Мадлен Олбрайт в быту?

— Гм... — заговорил задумчиво артист, — и как вам не надоест, я не понимаю? Все люди как люди, ходят сейчас по улицам, наслаждаются весенним солнцем и теплом, а вы здесь на полу торчите в душном зале! Неужто программа такая интересная? Впрочем, что кому нравится, — философски закончил артист.

– Глупость какая… – пробормотала Бачинскайте, но сарафан поправила и поднялась на ноги.

Затем он переменил и тембр голоса, и интонации и весело и звучно объявил:

Сильно прихрамывая, пошла к автомобилю. У неё возникла новая идея, каким образом избавиться от настырного русского лётчика, но для того, чтобы её реализовать, нужно было прежде всего добраться до собственной сумочки, а затем на пять минут уединиться. И если этот лётчик такой же, как все остальные мужчины, у неё легко получится и то, и другое…

— Итак, следующим номером нашей программы — Никанор Иванович Босой, председатель домового комитета и заведующий диетической столовкой. Попросим Никанора Ивановича!

(Вильнюс, Литва, август 2000 года)

Дружный аплодисмент был ответом артисту. Удивленный Никанор Иванович вытаращил глаза, а конферансье, закрывшись рукою от света рампы, нашел его взором среди сидящих и ласково поманил его пальцем на сцену. И Никанор Иванович, не помня как, оказался на сцене. В глаза ему снизу и спереди ударил свет цветных ламп, отчего сразу провалился в темноту зал с публикой.

— Ну-с, Никанор Иванович, покажите нам пример, — задушевно заговорил молодой артист, — и сдавайте валюту.

Первые данные начали поступать только через час после того, как со Второй авиабазы ВВС Литвы, находящейся в Панявежисе, вылетели вертолёты с поисковой партией. Нельзя сказать, что всё это время собравшиеся в кризисном центре Министерства обороны сидели без дела. Начальники штабов работали с терминалами, делая запросы и получая ответы; министр обороны согласовывал позиции с директором Департамента госбезопасности; президенту позвонил его польский коллега, который тоже кое-что уже прослышал о чрезвычайном происшествии в небе над Прибалтикой и интересовался подробностями – скучать не приходилось. Тем не менее начальнику Штаба обороны Виталиюсу Вайкшнорасу этот час показался самым тягостным и беспросветным из всех часов «литовского кризиса». Он взял на себя переговоры с многочисленными Департаментами, через местные органы которых могла пройти та или иная информация о «самолётах противника»: с Департаментом полиции, с Департаментом пограничной охраны при МВД, с Департаментом лесов и многими другими, подобными. При этом следовало сохранять конфиденциальность и не выдать руководству департаментов лишние подробности об инциденте. После третьей беседы начальник Штаба обороны взмок от пота – не спасали даже кондиционеры, трудившиеся вовсю. Правда, кое-что начало проясняться. С ферм и хуторов, расположенных к юго-востоку от Панявежиса поступило несколько звонков о крупном лесом пожаре. Кроме того, кто-то из фермеров вроде бы видел падающий самолёт, о чём поспешил сообщить в Департамент земельного управления, а оттуда сбивчивые косноязычные показания перекочевали в сводку происшествий Государственной службы спасения. В последнем ведомстве никаких действий пока не предприняли, дожидаясь подтверждения. Зато оперативно отреагировало представительство американского телеканала «Си-Эн-Эн», выслав в Панявежис свою съёмочную бригаду. Услышав об этом, полковник Вайкшнорас с минуту поразмышлял, потом обратился прямо к президенту. Тот после разговора с польским коллегой был явно не в духе и отдал чёткий приказ: бригаду телерепортёров перехватить и задержать под благовидным предлогом до выяснения всех обстоятельств. Министр обороны сразу же завёл свою шарманку, что делать так ни в коем случае нельзя, что народ Литвы не поймёт и спросит, а мы ему ответим, и так далее, и тому подобное. Однако полковник к своему прямому начальнику мало прислушивался, прекрасно зная, что раньше или позже министр обороны согласится с любым решением, которое принял президент. Связавшись со службой дорожной полиции, Вайкшнорас потребовал отыскать и остановить микроавтобус, числящийся в базах данных за выездной бригадой «Си-Эн-Эн»; всех, кто будет в микроавтобусе, отправить в Вильнюс, а саму машину с оборудованием перегнать на штрафную стоянку, сославшись на то, что она якобы находится в розыске; об исполнении – доложить по инстанциям. Признаться, сделал он это не без удовольствия, потому как имел немалый зуб на «Си-Эн-Эн» в целом, и на вильнюсское представительство этой телекомпании в частности. Полгода назад эти, с позволения сказать, репортёры делали часовую программу, посвящённую «становлению новой армии независимой Литвы». Представить сценарий фильма и отснятый технический материал Министерству обороны американцы сочли ниже своего достоинства. В результате кассета с программой попала в руки офицеров Штаба обороны только на прошлой неделе, и они были сильно удивлены, когда увидели себя в роли этаких «лесных братьев», которые ещё вчера партизанили в тылах отступающей на восток Красной Армии, а сегодня «спустились с деревьев» и пытаются создать свою армию по образу и подобию самой передовой и сильной армии в мире – американской.

Наступила тишина. Никанор Иванович перевел дух и тихо заговорил:

— Богом клянусь, что...

«Литовские офицеры – ещё не настоящие профессионалы, – говорила в микрофон ведущая – крашеная блондинка с большими глазами без тени мысли. – Их выучка оставляет желать лучшего. Но когда-нибудь они станут настоящей армией».

Но не успел он выговорить эти слова, как весь зал разразился криками негодования. Никанор Иванович растерялся и умолк.

Именно эта, заключительная, фраза более всего остального оскорбила начальника Штаба обороны. Когда он был простым майором Советской армии, ни одна крашеная шлюха в целом мире не могла сказать, что его выучка «оставляет желать лучшего». И хотя бардака в той армии было, пожалуй, побольше, чем в нынешней литовской, её боялись и, как следствие, уважали. А теперь всякая сволочь хотя и не говорит вслух, но думает, что армия Литовскому государству нужна только для того, чтобы его, это государство, приняли поскорее в НАТО и одарили инвестициями. Полковник Вайкшнорас верил, что это не так, а потому злорадно представил себе, как вот именно сейчас автобус «Си-Эн-Эн» останавливает патруль дорожной полиции, как сползают с лиц холёных американцев их бессмысленные «дежурные» улыбки, а сами лица меняют выражение с высокомерно-самодовольного на озабоченного.

— Насколько я понял вас, — заговорил ведущий программу, — вы хотели поклясться богом, что у вас нет валюты? — И он участливо поглядел на Никанора Ивановича.

К сожалению, полковник не учёл, что Служба дорожной полиции состоит из советских же «гаишников», которые умеют проигнорировать любой приказ вышестоящего начальства, если на авансцене вдруг появляется увесистый бумажник, набитый зелёными бумажками с портретами американских президентов. Потому не было ничего удивительного в том, что через два часа бригада «Си-Эн-Эн», успешно преодолев все кордоны, вынырнула в самой гуще событий.

— Так точно, нету, — ответил Никанор Иванович.

— Так, — отозвался артист, — а простите за нескромность: откуда же взялись четыреста долларов, обнаруженные в уборной той квартиры, единственным обитателем коей являетесь вы с вашей супругой?

Пока же полковник Вайкшнорас связался с вертолётами и велел им изменить направление поиска с юго-запада от Панявежиса на юго-восток. Ошибку в определении первоначальных координат места приземления «самолётов противника» начальник Штаба обороны объяснил для себя тем, что система радиолокационного наблюдения за воздушным пространством Литвы ещё очень несовершенна и нуждается в доводке.

— Волшебные! — явно иронически сказал кто-то в темном зале.

Через двадцать минут после приказа об изменении района поиска пилот одного из «Ми-8» по прямой связи доложил, что видит внизу лесной пожар и останки самолёта.

— Так точно, волшебные, — робко ответил Никанор Иванович по неопределенному адресу, не то артисту, не то в темный зал, и пояснил: — Нечистая сила, клетчатый переводчик подбросил.

– Самолёта или самолётов? – уточнил Вайкшнорас.

И опять негодующе взревел зал. Когда же настала тишина, артист сказал:

– Дымит сильно, – отозвался пилот. – Вижу только один, но может, их несколько…

— Вот какие басни Лафонтена приходится мне выслушивать! Подбросили четыреста долларов! Вот вы все здесь — валютчики, обращаюсь к вам как к специалистам — мыслимое ли это дело?

– Возвращайтесь на базу! – распорядился начальник Штаба обороны, потом встал и доложил, глядя на президента: – Господа, мы нашли место падения самолётов. По всей видимости, они потерпели катастрофу. Пилоты поисковой группы говорят о сильном пожаре, которым охвачен район падения.

— Мы не валютчики, — раздались отдельные обиженные голоса в театре, — но дело это немыслимое.

– Отличная работа, сынок, – бригадный генерал Йонас Кронкайтис одобрительно кивнул. – С вашего позволения, господин президент, мы приступаем ко второй фазе операции.

— Целиком присоединяюсь, — твердо сказал артист, — и спрошу вас: что могут подбросить?

– Да, да, – быстро согласился президент Адамкус. – Да поможет нам Бог!

— Ребенка! — крикнул кто-то из зала.

– Действуйте, господин полковник, – распорядился бригадный генерал.

— Абсолютно верно, — подтвердил ведущий программу, — ребенка, анонимное письмо, прокламацию, адскую машину, мало ли что еще, но четыреста долларов никто не станет подбрасывать, ибо такого идиота в природе не имеется. — И, обратившись к Никанору Ивановичу, артист добавил укоризненно и печально: — Огорчили вы меня, Никанор Иванович! А я-то на вас надеялся. Итак, номер наш не удался.

Полковник Вайкшнорас снова включился в работу. Батальон моторизованной пехоты погрузился на бронетранспортёры и походной колонной двинулся по шоссе Е-262 в северо-восточном направлении. В ту же самую минуту массивный автомобиль «Renault Espase», больше похожий на микроавтобус, съехал с этого шоссе на дорогу, ведущую в сторону Букониса. Так, по мнению русского пилота Алексея Стуколина, было проще и быстрее добраться до друзей, застрявших где-то на западе, севернее Каунаса…

В зале раздался свист по адресу Никанора Ивановича.

(Литва, август 2000 года)

— Валютчик он! — выкрикивали в зале. — Из-за таких-то и мы невинно терпим!

Это было трудно, но они справились. Когда Алексей Стуколин и Ангеле Бачинскайте прибыли на капустное поле, где потерпел аварию самолёт «Люфтганзы», Сергей Золотарёв, даже не удосужившись обнять друга, высадил обоих из машины, и они с Лукашевичем отправились к замеченной ферме.

— Не ругайте его, — мягко сказал конферансье, — он раскается. — И, обратив к Никанору Ивановичу полные слез голубые глаза, добавил: — Ну идите, Никанор Иванович, на место.

Там их встретили неприветливо и с опаской, но когда выяснилось, что это русские пилоты, работники на ферме вдруг все разом оживились и выказали желание помочь. Пока Золотарёв выбирал инструменты и приглядывался к немецкой машине, объединявшей в себе элементы трактора и небольшого крана, Лукашевич выяснил причину такой перемены настроения. Оказалось, на ферме работали самые натуральные батраки из числа русскоязычного населения. Среди них были и офицеры, и кандидаты наук и даже один секретарь горкома – бывшие, разумеется. Ещё семь лет назад никто из них не помышлял, что станет когда-нибудь сельскохозяйственным работником на земле самого натурального «кулака», но жизнь изменилась необратимым образом, из-за бугра вернулись «старые хозяева», получившие земли на освоение, и завертелась совсем другая карусель. Несмотря на то, что прибывший из Австрии фермер вывел убыточный колхоз в доходное предприятие и платил своим работникам вполне приличные деньги, они как один люто ненавидели и его, и новые порядки. Да и с чего бы, скажите пожалуйста, батракам любить хозяина, если вчера они сами были хозяевами?

После этого артист позвонил в колокольчик и громко объявил:

— Антракт, негодяи!

Лукашевич со своей стороны на расспросы работников отвечал уклончиво. Полагал, что чем меньше они знают, тем для них же лучше. Выдумал сказочку про российский самолёт, потерпевший здесь катастрофу (а работники фермы видели пронёсшуюся низко «Ганзу» и летавший кругами «Игл», но позвонить в органы никто не догадался), и про российско-американскую бригаду специального назначения, которая пытается оказать помощь терпящим бедствие. Несколько работников тут же высказали желание поучаствовать в спасении людей самолично, но Лукашевич с твёрдостью отверг эти предложения, сказав, что народу-то хватает, а вот с техникой вышла заминка.

Потрясенный Никанор Иванович, неожиданно для себя ставший участником какой-то театральной программы, опять оказался на своем месте на полу. Тут ему приснилось, что зал погрузился в полную тьму и что на стенах выскочили красные горящие слова: «Сдавайте валюту!» Потом опять раскрылся занавес и конферансье пригласил:

Через полчаса они вернулись на капустное поле: Лукашевич – за рулём «рено», а Золотарёв – в комфортной кабине немецкого чуда техники. Ещё минут сорок пилотам понадобилось на то, чтобы снять контейнер с «Вулканом» и начать монтаж пулемёта в багажном отсеке; при этом пришлось разбить стекло на задней багажной дверце автомобиля-автобуса и выкинуть одно кресло.

— Попрошу на сцену Сергея Герардовича Дунчиль.

Ангеле смотрела, как уродуют её машину, но претензий не высказывала. Она уже переговорила с мадам Олбрайт и удостоверилась, что всё, о чем говорил ей русский пилот по имени Алексей, – правда. Избыточным подтверждением служили три самолёта, застывшие в различных позициях на поле. Всё это было всерьёз, всё это было на самом деле, и самое ужасное – Бачинскайте начинало нравиться это приключение.

Дунчиль оказался благообразным, но сильно запущенным мужчиной лет пятидесяти.

Говорят, женщина живёт в ожидании чуда – пусть это будет даже страшное чудо. А такая волевая и сильная женщина, как Ангеле, ждёт чуда вдвойне, но далеко не всякий мужчина способен это чудо создать. Алексей втянул её в скверную историю, но она была уже почти благодарна ему и смотрела на него совсем другими глазами – словно он был пришельцем с Марса, из мира кровавого бога, где идёт вечная война Добра со Злом и где нет места компромиссам.

— Сергей Герардович, — обратился к нему конферансье, — вот уже полтора месяца вы сидите здесь, упорно отказываясь сдать оставшуюся у вас валюту, в то время как страна нуждается в ней, а вам она совершенно ни к чему, а вы все-таки упорствуете. Вы — человек интеллигентный, прекрасно все это понимаете и все же не хотите пойти мне навстречу.

— К сожалению, ничего сделать не могу, так как валюты у меня больше нет, — спокойно ответил Дунчиль.

Впрочем, наметившаяся душевная близость не помешала Бачинскайте выполнить задуманное. Она потребовала у пилотов вернуть ей сумку, выразив при этом желание уединиться в кустиках. Когда Алексей вызвался сопроводить и проследить, чтобы не сбежала, Ангеле заявила, что он не получит никакого удовольствия от сего процесса, поскольку ей надо ни «пипи-кака», а сменить тампон. Памятуя о том, с какой брезгливостью отнеслись к её телу жлобы-охранники алюминиевой фирмы, Бачинскайте полагала, что похожую реакцию известие о месячных должно вызывать у любого здорового мужчины. Здесь она оказалась права. Убедившись, что его не обманывают (для этого Ангеле пришлось порыться в сумке и продемонстрировать пачку «Тампакс»), Алексей не только не пошёл за ней, но и подчёркнуто отвернулся. Можно было сбежать, но, во-первых, сильно болели распухшие от удара колени, а во-вторых, кто же сбежит от чуда, если ждал его всю сознательную жизнь?

— Так нет ли, по крайней мере, бриллиантов? — спросил артист.

Тот факт, что Бачинскайте отсутствовала целых пятнадцать минут, также не вызвал вопросов. Что было ей на руку, поскольку всё это время она занималась тем, что набирала стилом сообщение на смартфоне «Palm i705» – микрокомпьютере с выходом по радиоканалу в Интернет. Он лежал в той же сумке, но, благодаря футляру, выглядел, как заурядная «косметичка». К сожалению, в адресной книге микрокомпьютера не оказалось электронных адресов литовских силовых ведомств, а искать их по просторам глобальной сети было долго и хлопотно, потому Ангеле предпочла отправить сообщение службе охраны собственного аэроклуба, здраво полагая, что те уж изыщут возможность и связаться с правоохранительными органами, и организовать операцию по поиску и спасению.

— И бриллиантов нет.

Артист повесил голову и задумался, а потом хлопнул в ладоши. Из кулисы вышла на сцену средних лет дама, одетая по моде, то есть в пальто без воротника и в крошечной шляпке. Дама имела встревоженный вид, а Дунчиль поглядел на нее, не шевельнув бровью.

Она написала так: «MAYDAY, ребята, MAYDAY. Меня взяли в заложники вместе с машиной. Здесь четыре русских офицера и Госсекретарь Мадлен Олбрайт. Мы находимся к северо-западу от Каунаса. Выручайте, но будьте осторожны: эти офицеры вооружены и настроены решительно. Постарайтесь не допустить стрельбы. С надеждой на скорую встречу, ваша Ангеле».

— Кто эта дама? — спросил ведущий программу у Дунчиля.

Подумав, Бачинскайте стёрла упоминание о Мадлен Олбрайт, заменив его на «ещё одна заложница»: если сказать всю правду целиком, в неё никто не поверит, сочтут послание дурацкой шуткой. А так можно не сомневаться: сообщение прочтут и помогут.

— Это моя жена, — с достоинством ответил Дунчиль и посмотрел на длинную шею дамы с некоторым отвращением.

Наверное, Ангеле переоценила своих сотрудников…

— Мы потревожили вас, мадам Дунчиль, — отнесся к даме конферансье, — вот по какому поводу: мы хотели вас спросить, есть ли еще у вашего супруга валюта?

(Вильнюс, Литва, август 2000 года)

— Он тогда все сдал, — волнуясь, ответила мадам Дунчиль.

На третьем часу «кризиса» президент и министр обороны покинули центр, полагая, что ситуация находится под контролем. Из высокопоставленных лиц остались только командующий вооружёнными силами и директор Департамента госбезопасности. Оба они с нетерпением ждали вестей от моторизованного батальона.

— Так, — сказал артист, — ну, что же, раз так, то так. Если все сдал, то нам надлежит немедленно расстаться с Сергеем Герардовичем, что же поделаешь! Если угодно, вы можете покинуть театр, Сергей Герардович, — и артист сделал царственный жест.

Более или менее подробная информация начала поступать в центр на четвёртом часу «кризиса». Пехотинцы отыскали место падения одного из российских истребителей и даже катапультируемое кресло К-36ВМ. Однако никаких следов пилота, а хуже всего – никаких фрагментов немецкого самолёта обнаружить не удалось.

Дунчиль спокойно и с достоинством повернулся и пошел к кулисе.

Полковник Вайкшнорас понял, что Штаб обороны допустил промашку в определении места падения самолёта, а пост радиолокационного наблюдения и подполковник Адоминас оказались правы. Требовалось вновь поднимать в воздух вертолёты, но начальник Штаба обороны чувствовал, что время упущено.

— Одну минуточку! — остановил его конферансье. — Позвольте мне на прощанье показать вам еще один номер из нашей программы, — и опять хлопнул в ладоши.

А тут ещё начальник военной разведки Гинтарас Азубалис сообщил, что к ним уже не в первый раз пытается дозвониться какой-то Джек Риан из Таллинна. Утверждает, что он сотрудник ЦРУ и у него для Штаба обороны есть ценная информация. Сначала этого Риана отправили по инстанциям, но, как оказалось, никто на низовом уровне не смог принять решения по его вопросу, и пришлось самому Азубалису переговорить с настырным американцем.

Черный задний занавес раздвинулся, и на сцену вышла юная красавица в бальном платье, держащая в руках золотой подносик, на котором лежала толстая пачка, перевязанная конфетной лентой, и бриллиантовое колье, от которого во все стороны отскакивали синие, желтые и красные огни.

– Yeso Christo![47] – воскликнул начальник разведки, выслушав Риана, он повернулся к Вайкшнорасу и сказал дрогнувшим голосом: – Кажется, мы в дерьме по самые уши. Американец говорит, что на сбитом немецком самолёте летела Мадлен Олбрайт!

Дунчиль отступил на шаг, и лицо его покрылось бледностью. Зал замер.

– Какая Олбрайт? – глупо переспросил полковник.

— Восемнадцать тысяч долларов и колье в сорок тысяч золотом, — торжественно объявил артист, — хранил Сергей Герардович в городе Харькове в квартире своей любовницы Иды Геркулановны Ворс, которую мы имеем удовольствие видеть перед собою и которая любезно помогла обнаружить эти бесценные, но бесцельные в руках частного лица сокровища. Большое спасибо, Ида Геркулановна.

– Госсекретарь США!

Красавица, улыбнувшись, сверкнула зубами, и мохнатые ее ресницы дрогнули.

Ситуация вновь вышла из-под контроля, только теперь «литовский кризис» приобрёл мировое значение…

— А под вашею полною достоинства личиною, — отнесся артист к Дунчилю, — скрывается жадный паук и поразительный охмуряло и врун. Вы извели всех за полтора месяца своим тупым упрямством. Ступайте же теперь домой, и пусть тот ад, который устроит вам ваша супруга, будет вам наказанием.

Дунчиль качнулся и, кажется, хотел повалиться, но чьи-то участливые руки подхватили его. Тут рухнул передний занавес и скрыл всех бывших на сцене.

Бешеные рукоплескания потрясли зал до того, что Никанору Ивановичу показалось, будто в люстрах запрыгали огни. А когда передний черный занавес ушел вверх, на сцене уже никого не было, кроме одинокого артиста. Он сорвал второй залп рукоплесканий, раскланялся и заговорил:

— В лице этого Дунчиля перед вами выступил в нашей программе типичный осел. Ведь я же имел удовольствие говорить вчера, что тайное хранение валюты является бессмыслицей. Использовать ее никто не может ни при каких обстоятельствах, уверяю вас. Возьмем хотя бы этого Дунчиля. Он получает великолепное жалованье и ни в чем не нуждается. У него прекрасная квартира, жена и красавица любовница. Так нет же! Вместо того чтобы жить тихо и мирно, без всяких неприятностей, сдав валюту и камни, этот корыстный болван добился все-таки того, что был разоблачен при всех и на закуску нажил крупнейшую семейную неприятность. Итак, кто сдает? Нет желающих? В таком случае следующим номером нашей программы — известный драматический талант, артист Куролесов Савва Потапович, специально приглашенный, исполнит отрывки из «Скупого рыцаря» поэта Пушкина.

Обещанный Куролесов не замедлил появиться на сцене и оказался рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстуке.

Глава четвёртая

Без всяких предисловий он скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом, косясь на золотой колокольчик:

Кольцо и ножик

— Как молодой повеса ждет свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой...

(Таллинн, Эстония, август 2000 года)

И Куролесов рассказал о себе много нехорошего. Никанор Иванович слышал, как Куролесов признавался в том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождем, но не тронула черствого сердца артиста. Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» или «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?», «Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?»

Теперь, познакомившись с одним из его произведений, Никанор Иванович загрустил, представил себе женщину на коленях, с сиротами, под дождем, и невольно подумал: «А тип все-таки этот Куролесов!»

После бесславного похода авианосной армады к берегам Антарктиды Роберт Фоули впервые задумался, на той ли он стороне. Раньше такой вопрос не мог прийти ему в голову по определению. Да и может ли сомневаться в правильности выбора человек, возглавляющий один из отделов Управления внешней разведки Оперативного Директората ЦРУ? Однако сама операция, в которой Фоули не по своей воле принял участие и которая закончилась большими человеческими жертвами, вызывала слишком много вопросов. Как аналитик, переквалифицировавшийся в оперативники, Роберт понимал, что никакой особой необходимости в проведении этой операции не было. Вся она казалась безумием, бредовой фантазией тех, кто её спланировал. Выбор авианосца и команды был обусловлен не их готовностью отстоять интересы США в регионе, а сумасбродной идеей сотрудников Госдепа, будто бы поход за легендарным Копьём Судьбы должен выглядеть как ритуал, наполненный символами. На этом «ритуальном поле» не было места разумному планированию, Госдеп мало опирался на логику и здравый смысл, отдавая предпочтение мифологии и наркотическим видениям, – неудивительно, что такой подход привёл к разгрому.

А тот, все повышая голос, продолжал каяться и окончательно запутал Никанора Ивановича, потому что вдруг стал обращаться к кому-то, кого на сцене не было, и за этого отсутствующего сам же себе и отвечал, причем называл себя то «государем», то «бароном», то «отцом», то «сыном», то на «вы», а то на «ты».

А ещё Фоули видел то, чем были украшены стены комнаты, в котором хранилось священное Копьё. Такое не вычеркнешь из памяти, а ко всему это был ещё и знак, указывающий на то, к чему приходят люди, отвергающие простую жизненную мораль в обмен на жестокие теоремы иного, чуждого человеку мира.

Никанор Иванович понял только одно, что помер артист злою смертью, прокричав: «Ключи! Ключи мои!» — повалившись после этого на пол, хрипя и осторожно срывая с себя галстук.

* * *

Умерев, Куролесов поднялся, отряхнул пыль с фрачных брюк, поклонился, улыбнувшись фальшивой улыбкой, и удалился при жидких аплодисментах. А конферансье заговорил так:

…Они спустились в котлован к бункеру сразу после того, как представители Госдепа закончили ритуальную процедуру, должную, по их собственному заверению, обезвредить незримые ловушки, установленные немецкими оккультистами ещё во время Второй мировой войны. Затем по приказу госдеповца Джонсона морские пехотинцы споро разобрали завал из камней. Как и ожидал Фоули, который видел следы чужого присутствия на пустынном берегу Земли Королевы Мод, тяжёлая дверь, ведущая в бункер, была открыта.

— Мы прослушали с вами в замечательном исполнении Саввы Потаповича «Скупого рыцаря». Этот рыцарь надеялся, что резвые нимфы сбегутся к нему и произойдет еще многое приятное в том же духе. Но, как видите, ничего этого не случилось, никакие нимфы не сбежались к нему, и музы ему дань не принесли, и чертогов он никаких не воздвиг, а, наоборот, кончил очень скверно, помер к чертовой матери от удара на своем сундуке с валютой и камнями. Предупреждаю вас, что и с вами случится что-нибудь в этом роде, если только не хуже, ежели вы не сдадите валюту!

«Вполне может статься, – сказал независимый эксперт Джек Риан, отвечавший за планирование и общую координацию экспедиции, – что там нет уже никакого Копья».

Поэзия ли Пушкина произвела такое впечатление или прозаическая речь конферансье, но только вдруг из зала раздался застенчивый голос:

Он оказался прав. Первыми в бункер вошли представители Госдепартамента. За ними – Риан, замыкал шествие Фоули. Как и многие другие подземные сооружения Третьего рейха, бункер был отстроен на совесть, но под воздействием времени обветшал и протёк. Под ногами был лёд, и Фоули пару раз оскользнулся, едва не выронив фонарь. К счастью, отважной четвёрке не пришлось петлять по затхлому лабиринту: хранилище раритетов находилось в конце прямого коридора. Бетонные стены были украшены поблекшими красными знамёнами с символом свастики в белом круге; однажды под ногами попался скелет в остатках чёрной формы с размозжённым черепом – лучше всего за эти годы сохранился большой кожаный ремень. Однако самое страшное поджидало Фоули впереди. Через несколько минут, отворотив тяжёлую дверь, представители Госдепа по очереди шагнули в хранилище. Фоули услышал бессвязное бормотание и ускорил шаг, практически сравнявшись с Рианом.

— Я сдаю валюту.

«Ничего нет, – сказал Джонсон, когда эти двое переступили порог. – Совсем ничего. Кто-то опередил нас. Раритеты похищены».

— Милости прошу на сцену! — вежливо пригласил конферансье, всматриваясь в темный зал.

И на сцене оказался маленького роста белокурый гражданин, судя по лицу, не брившийся около трех недель.

На самом деле даже без раритетов здесь было на что посмотреть. И лучше бы Фоули не делал этого. Луч его фонаря скользнул по бронзовым «курительницам», по обтянутому бархатом ложу и остановился на одной из стен. Сначала Роберту показалось, что на стены нарисован причудливый узор, состоящий из множества искажённых человеческих лиц, больше похожих на античные маски. Однако подойдя ближе, он понял, что всё гораздо ужаснее. Это и были лица – точнее, снятая и выдубленная кожа человеческих лиц. Поведя фонариком, Фоули похолодел. Кого здесь только не было: мужчины, женщины, старики, дети. Они смотрели на американского разведчиками стекляшками искусственных глаз, и тот не смог сдержать восклицания:

— Виноват, как ваша фамилия? — осведомился конферансье.

«Господи! Господи Боже! Это же люди!»

— Канавкин Николай, — застенчиво отозвался появившийся.

Джонсон равнодушно пожал плечами.

— А! Очень приятно, гражданин Канавкин. Итак?

«Ничего особенного, – произнёс он спокойно. – Это довольно известная практика. Посмертная энергия этих людей усиливают мощь Предметов Силы. Проще говоря, Копьё питается астральными двойниками и остаётся дееспособным».

— Сдаю, — тихо сказал Канавкин.

«Скажите, вы ведь разбираетесь в этих вопросах? – спросил Фоули свистящим шёпотом, Джонсон кивнул. – Скажите, эти люди, чьи лица здесь… они умерли естественной смертью?»

— Сколько?

«Нет, – отрезал, как приговор вынес, сотрудник Ритуальной службы Госдепарамента. – Считается, что при естественной смерти астральный двойник получает свободу. Все эти люди были сначала замучены, а потом убиты».

— Тысячу долларов и двадцать золотых десяток.

«Господи!» – ещё раз выдохнул Фоули и почти побежал к выходу, прочь от этих лиц со стеклянными глазами…

— Браво! Все, что есть?

* * *

Ведущий программу уставился прямо в глаза Канавкину, и Никанору Ивановичу даже показалось, что из этих глаз брызнули лучи, пронизывающие Канавкина насквозь, как бы рентгеновские лучи. В зале перестали дышать.

С тех пор минуло пять месяцев, но Роберт Фоули, вернувшийся к работе в ЦРУ, уже не чувствовал прежней уверенности в правоте своего дела. Даже его измена (когда он скрыл от руководства Управления, что был завербован русской разведкой во время командировки в Мурманск[48]) поблекла на фоне того, что он узнал или о чём догадался по ходу экспедиции в Антарктиду.

— Верю! — наконец воскликнул артист и погасил свой взор. — Верю! Эти глаза не лгут. Ведь сколько же раз я говорил вам, что основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду вы овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнется, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и все кончено. Она замечена, а вы пойманы!

Произнеся, и с большим жаром, эту очень убедительную речь, артист ласково осведомился у Канавкина: