Ключевое слово было произнесено, и циничный Мяэ едва сдержал смех. Он с самого начала догадывался, к какому итогу приведут все эти разговоры об Атлантиде и тайном Ордене, но не ожидал, что так быстро. Русофобия, взращённая и взлелеянная после «поющей революции»,[39] расцвела махровым цветом и заплодоносила. И плоды её можно было теперь увидеть где угодно. Например, в новом учебнике истории для пятого класса под редакцией Марта Лаара. Или в публичном пересмотре итогов Второй мировой войны. Или в «политике интеграции» русскоязычного населения. Или, наоборот, в «программе репатриации неработающих иностранцев», вокруг которой на днях разгорелся нешуточный скандал.

Сам Яан Мяэ относился к русофобии спокойно. Он был чистокровным эстонцем, таллиннцем в четвёртом поколении, и его процессы, которые кому-то казались «угрожающими», не задевали совсем. Ещё он хорошо помнил, как в юношеские годы приходилось ходить стенка на стенку с русскими пацанами, а потому был рад, что этим подросшим «пацанам» воздалось по заслугам.

И тем не менее, когда в очередной раз очередная идея сводилась к примитивному, почти что на животном уровне, реваншизму вкупе с национализмом Яану делалось смешно. В конце концов, неужели в мире не осталось идей, более интересных, чем мечта о выселении русских до самого Владивостока? Евреев вон тоже выселяли, выселяли, а они в результате гонений не только сохранили свою культуру, но и построили одно из самых сильных государств в мире.

Официанты принесли блюдо с медвежатиной и на некоторое время пришлось прерваться, чтобы вкусить этот дорогостоящий деликатес. Когда собеседники утолили первый голод, замминистра выпил финской настойки, закурил и продолжил свою речь так:

«Наверняка, господин Мяэ, у вас возникли вопросы. Попробую упредить некоторые из них. Вы, должно быть, думаете, какое отношение этот Парве имеет к Атлантической Традиции? Отвечу: самое прямое. Я – один из членов Ордена, хранитель Традиции, переданной нам жрецами Сааремаа. Совсем недавно я и такие как я находились в подполье, однако теперь к нашему мнению прислушиваются, мы становимся той силой, которой уготовано управлять обновлённой Эстонией. Вы, наверное, хотите знать, насколько мы сильны, чтобы претендовать на подобный статус? Отвечаю: мы очень сильны. Наше Братство Сааремаа – лишь часть Ордена Традиции, члены которого живут и работают по всему миру. Мы пользуемся безусловной поддержкой братьев в развитых странах Европы и в самой Америке. Скажу больше: наши братья на Западе не только помогают нам словом и делом, они всё чаще прислушиваются к нашим советам и идеям. Ведь мало кто из них может похвастаться обладанием наследия Атлантиды и некоторыми из Предметов Силы».

«Что это за Предметы Силы?» – спросил Мяэ, чтобы как-то продемонстрировать замминистра свой интерес, который на самом деле угасал всё больше.

Журналист, специализирующийся на криптоисторических изысканиях, разумеется, был наслышан о Предметах Силы, однако следовало поддерживать беседу – хотя бы в знак благодарности за вкусный ужин в дорогом ресторане.

«Существует легенда, – ответил Парве с удовольствием, – что некоторые предметы несут на себе отпечаток прикосновения высших сил – тех сил, которые сотворили Вселенную и человека. Этих предметов немного, но они действительно способны влиять на процессы, происходящие в обществе, в природе и даже в неодушевлённом мире. В это трудно поверить, но это правда. Я сам когда-то сомневался в действенности Предметов Силы, пока не увидел, как они „работают“ собственными глазами. Потрясающее зрелище…»

Я вам и не такое могу показать, подумал Яан, которому и эти фокусы были не в новинку.

«К сожалению, – говорил замминистра, – самые мощные Предметы Силы не принадлежат нам. Великая Пирамида, Всевидящее Око, Чаша Грааля и Ковчег Завета, о котором вы так много писали, господин Мяэ, были утеряны или находятся в распоряжении других национальных отделений Ордена. Однако и у нас имеется кое-что…»

«Что же это?»

Эйно Парве хитро улыбнулся и до конца ужина не проронил ни слова. Мяэ легко перетерпел этот «интригующий» период, поскольку так ему было проще наслаждаться экзотическим деликатесом.

Через полчаса замминистра вытер губы и руки салфеткой и предложил Яану продолжить беседу на загородной вилле:

«Сегодня все дела в Таллинне я уже закончил, и мы можем пару часов посидеть у меня. Потом, если пожелаете, Юхан отвезёт вас домой».

Яан чувствовал себя расслабленным после плотного ужина, в голове приятно шумело от выпитой настойки, и хотя ему уже изрядно надоел этот замминистра с завиральными теориями, он легко согласился. К тому же, ещё не было сказано самого главного: зачем Братству Сааремаа потребовалось открывать свои «великие тайны» молодому журналисту. И сколько они готовы заплатить ему за то, чтобы он донёс «идеи и планы» Братства до нации.

Ещё полчаса ушло на то, чтобы добраться до резиденции Эйно Парве. Всю дорогу замминистра болтал на отвлечённые темы, расспрашивал Мяэ о жизни литературной богемы и особенностях работы внештатного сотрудника периодических изданий. И только после того, как они оказались внутри виллы (Яан отметил, что она находится в престижном районе, неподалёку от загородного дома президента Эстонии) и устроились в холле первого этажа с бутылкой «Вана Таллинна» и фруктовым десертом, беседа вернулась в прежнюю колею.

«Сейчас я вам кое-что покажу, – пообещал Эйно Парве с заговорщическим видом. – Вас это должно поразить».

Он зачем-то оглянулся на плотно занавешенные окна, за которыми сгущалась ночь, а потом снял свой френч и расстегнул сорочку. Мяэ успел было испугаться, что попал в лапы к старому извращенцу, который специализируется на белокурых мальчиках, однако быстро сообразил, что замминистра вовсе не собирается устраивать стриптиз и демонстрировать ему различные части своего волосатого тела. Под сорочкой обнаружился амулет – довольно большой и плоский предмет в кожаном чехле. Парве снял амулет с шеи и положил его на столик. Потом раздёрнул змейку чехла, и Яан увидел, что внутри находится затупленный наконечник копья.

«Это Копьё Судьбы, – благоговейно объявил Эйно Парве, и глаза его просияли. – Копьё Лонгина. Один из великих Предметов Силы. На нём кровь Сына Божьего, и он приносит победу в войне. Им владели многие европейские правители, и последним из них был Адольф Гитлер. Теперь Копьё принадлежит Братству Сааремаа».

Яан Мяэ, пока ещё не веря, протянул руку, чтобы притронуться к копью, но замминистра сразу же спрятал наконечник в чехол, а сам чехол повесил на шею.

«Вы пока ещё не один из нас, – объяснил он журналисту мотивы своего поступка. – Вам нельзя к нему прикасаться. Все Предметы Силы необычайно чутки к человеческим мыслям и пожеланиям. Пока вы не научитесь контролировать своё внутреннее я, прикосновение к Копью может быть опасно для вас».

«А я где-то читал, что Копьё Лонгина находится в Вене», – Мяэ откинулся на спинку кресла, даже не пытаясь скрыть своего разочарования.

«Это ошибка, – заверил Парве, застёгивая сорочку и вновь надевая френч. – В Вене подделка. Офицеры СС вывезли подлинное Копьё на секретную немецкую базу в Антарктиде, откуда мы забрали его».

«Победа в войне… – повторил Яан, словно пробуя эти слова на вкус. – Зачем Эстонии победа в войне? Мы ведь не собираемся ни с кем воевать. Или я ошибаюсь?»

«Мы не собираемся, – согласился замминистра, – но у нас, как я уже говорил, есть могущественные братья, которые собираются. И мы должны сделать всё, чтобы они победили. Иначе Эстония погибнет, а храм Атлантической Традиции будет разрушен…»

«Вы говорите о НАТО?»

«Тс-с-с, – Эйно Парве поднёс указательный палец к губам и покачал головой. – Не всё сразу, господин Мяэ. Прежде чем продолжать, я должен быть уверен, что вы готовы примкнуть к Братству Сааремаа и пройти соответствующие процедуры».

«Но зачем вы говорите мне всё это? Что я должен буду делать в Братстве?»

Главный вопрос был наконец-то задан, и Яан даже придержал дыхание.

«Вы напишете книгу. Книгу с большой буквы. В ней вы расскажете подлинную историю эстов и острова Сааремаа. Мы – маленький, но гордый народ. И мы претендуем на то, чтобы нас знали и уважали во всём мире. Наше Братство должно стать не одним из множества отделений Ордена, а руководящим магистратом. Вы напишете такую книгу?»

«Но где я буду брать материал?»

«О, это просто. Я познакомлю вас с документами и археологическими находками. Организую частные встречи с интересными людьми, которые много знают. Если у вас получится книга, Братство озолотит вас. Вы будете очень богаты и знамениты. А с учётом вашего юного возраста, у вас ещё останется время на то, чтобы принять участие в политической борьбе и стать… быть может, президентом Эстонской республики».

Яан сомневался, что у него достанет прыткости занять президентский пост, но даже если сбудется половина из того, что сулил замминистра, перед журналистом открывалось захватывающее будущее. И то ли от этих блистательных картин, то ли от употреблённого алкоголя у Мяэ закружилась голова.

«Я напишу книгу, – сказал Яан. – И я буду готов вступить в Братство Сааремаа после того, как вы расскажите мне условия членства в нём. Права и обязанности, пожалуйста».

«Ваша хватка мне нравится, господин Мяэ, – вновь похвалил Эйно Парве молодого журналиста. – Вы правильно ставите вопрос. Что же, если вы готовы слушать, то я…»

Он не закончил. Входная дверь внезапно распахнулась, и в холл не вошёл, а буквально влетел директор Музея древней истории Юхан Мяльк. По инерции он сделал ещё несколько шажков, а потом колени его подогнулись и Мяльк рухнул ничком на ворсистый ковёр. Несколько раз дрыгнул ногами и затих.

«Что за чёрт?!» – успел воскликнуть замминистра, и тут погас свет.

Дверь снова приоткрылась, и в холле появился кто-то ещё.

Этот кто-то двигался быстро и почти бесшумно. Яан, усиленно моргая в темноте, услышал лёгкий скрип половицы, потом резкий и хлёсткий звук, напоминающий звук пощёчины, и слабый вскрик. А затем темнота взорвалась сильным ударом в солнечное сплетение, и Мяэ несколько секунд корчился в кресле, пытаясь вдохнуть ставший жидким воздух.

Ещё через какое-то время появился свет. Пришелец зажёг и поставил на столик, рядом с блюдом для десерта, большой переносной фонарь. Конус света выхватил из непроницаемой тьмы искажённое страхом и болью лицо замминистра.

Пришелец стоял вполоборота к Мяэ, и когда глаза привыкли к новой интенсивности освещения, журналист сумел разглядеть подробности. Незваный гость (кстати, совершенно незнакомый Яану) был одет в облегающий спортивный костюм, а на его суровое лицо с большим хрящеватым носом была нанесена маскировочная раскраска – тёмные полосы, придававшие лицу оттенок тигриной свирепости.

Увидев всё это, Мяэ обомлел от страха. Потому что понял: пришелец не относится к племени обыкновенных ночных грабителей – это профессионал из спецслужб, и он пришёл сюда забрать их жизни. Но почему? За что?!

«По-русски все понимают?» – спросил пришелец.

Неожиданно для самого себя Мяэ быстро ответил:

«Да».

«Отлично. Тогда вы будете избавлены от необходимости слушать мой корявый эстонский».

Замминистра что-то пробулькал.

«Тебе пока слова не давали, – сказал ему пришелец из спецслужб, потом как бы невпопад заметил: – Интересного ты себе водителя подобрал. Не в моих правилах убивать без причины, но он уж дрался больно отчаянно. Какие-то приёмчики мне показывал, которых я не знаю. Вроде, кунг-фу, а вроде, и не кунг-фу. И словно боли не чувствует. Пришлось успокоить».

Пришелец помолчал.

«Деньги? Вам нужны деньги? – забормотал Эйно Парве по-русски. – Возьмите, они в сейфе. Шифр – один-девять-четыре-один».

«А больше там ничего нет? – спросил пришелец. – Копьё там?»

«Я не понимаю. Какое копьё?»

«Да понимаешь ты всё. Копьё Лонгина. Которое ты с приятелями вывез из Земли Королевы Мод».

Ага, подумал Мяэ, так вот зачем явился пришелец. От сердца немного отлегло. Сейчас Парве отдаст наконечник, и пришелец уйдёт. Как он там говорил? «Не в моих правилах убивать без причины?»

Однако Эйно Парве заупрямился.

«У меня нет копья, – заявил он. – Оно в хранилище Музея. Там охрана. Гвардейцы „Балтбата“.[40] Посторонним вход воспрещён. Нам туда не пройти».

«А у меня другие сведения, – сказал на это пришелец. – Все говорят, оно у тебя. Мол, ты с ним от самой Антарктиды не расстаёшься. Понравилась игрушка, да?»

«Это неправда», – отрезал Парве.

Пришелец с минуту размышлял. Потом положил руки на плечи замминистра, особенным образом сложил пальцы и нажал. Эйно Парве забился и громко взвыл.

«Больно? Я знаю, это очень больно, – приговаривал пришелец. – Где копьё?»

«У меня!.. Его!.. Нет!..» – прокричал замминистра.

Пришелец отпустил его плечи и снова задумался. В этот момент Яана разобрала икота. Он пытался сдержат дыхание, но организм оказался сильнее.

«И-ик», – сказал Мяэ.

Пришелец резко повернулся на звук:

«А ты знаешь, где копьё, юноша?»

Яан помотал головой, но, наверное, нечто такое промелькнуло в его взгляде, потому что пришелец обошёл столик и склонился теперь над журналистом.

«Некрасиво врать старшим, – сказал он укоризненно. – Где копьё?»

«Я думаю, господин Парве сказал правду, – пролепетал Мяэ, глядя в чёрные страшные глаза пришельца. – Копьё в хранилище Музея…»

Пришелец сделал неуловимое движение рукой, и в пальцах у него появилась вилка, с помощью которой ещё совсем недавно Яан потреблял вкусный десерт.

«Я не буду тебя пытать, – сообщил пришелец обомлевшему журналисту, поднося вилку к самому его лицу. – Сначала я выколю тебе правый глаз. Выколю аккуратно – так, чтобы не повредить мозг. Если после этого ты не скажешь, где находится копьё, я выколю тебе левый глаз. А потом кастрирую. Ты выживешь. Но подумай, кому ты будешь нужен – слепой и без яиц? А впереди у тебя ещё лет шестьдесят…»

Пришелец блефовал. Наверняка, он блефовал, чтобы запугать Мяэ до полусмерти, но журналист не мог вынести зрелища острой вилки, направленной ему в глаз. Он лихорадочно облизал губы и сказал:

«Я знаю, где копьё…»

Тут Эйно Парве попытался вскочить, но пришелец, чуть повернувшись, выкинул назад левую ногу и сильным ударом отправил замминистра обратно в кресло. Парве вновь забулькал.

«Ну, говори», – приказал пришелец Яану.

«Он носит копьё на груди, – ответил Мяэ. – Как амулет».

Пришелец тут же оставил журналиста и вернулся к Парве. Резкий рывок, и френч, и сорочка на груди замминистра были разорваны. Увидев амулет, пришелец сдёрнул его, посмотрел, что находится внутри чехла, и, удовлетворившись, спрятал наконечник себе в карман. Видя это, Эйно Парве заплакал, жалобно, по-детски, всхлипывая. Теперь он совсем не был похож на того импозантного господина, с которым молодой журналист познакомился в начале этого дикого вечера.

«Отлично, – сказал пришелец, но уходить не спешил. – Остался один вопрос. Что вы сделали с Тигром?»

«С каким тигром?» – по толстому лицу замминистра катились слёзы, но он даже не мог утереть их рукой.

«К вам на судно проник наш человек, – начал терпеливо объяснять пришелец. – У него на груди татуировка – скалящийся тигр. Он должен был следить за вами до Антарктиды и на обратном пути. Но он не вернулся. Что вы с ним сделали?»

«Да-да, – сказал Парве. – Я вспомнил. Мы ему ничего не сделали. Его поймали, когда он пытался сойти с лайнера на берег, следом за экспедицией. Посадили в карцер. Он не отвечал на вопросы и дважды пытался сбежать. Тогда капитан, перед отправкой, велел оставить его на берегу. Этот ваш Тигр был слишком опасен, чтобы везти его назад…»

«Одного? На берегу? – переспросил пришелец. – Без провизии? Без огня? Без тёплой одежды? Это же убийство… Ты снова лжёшь! Я знаю капитана „Таллинна“ – он не мог отдать подобное распоряжение… Наверное, ты его отдал, так? Как начальник экспедиции, так?»

Новый тычок, и Эйно Парве зашёлся в кашле. Когда он отдышался, то ответил просто:

«Да, я это сделал. И сделал бы ещё раз. Потому что я вас ненавижу! Всех ненавижу!»

Пришелец некоторое время буравил замминистра взглядом.

«Что ж, – произнёс он, – ты свой выбор сделал. Не в моих правилах убивать без причины, но Тигра я тебе не прощу».

Пришелец взял вилку и с силой вогнал её Эйно Парве под раздвоенный подбородок. Брызнула кровь. Замминистра вытаращил глаза и забился в кресле. Правая нога его судорожно выпрямилась и опрокинула столик. Фонарик, блюдо для десерта, бутылка с остатками ликёра и хрустальные рюмки полетели на ковёр, а вторая вилка упала прямо на колени Мяэ. Ничего уже не соображая, журналист схватил вилку и наугад ткнул ею туда, где находился пришелец. Попал в мягкое и бросился в сторону.

Охваченный тёмным ужасом, крича и плача, Мяэ выскочил за дверь, потом – за ворота и побежал по залитому лунным светом шоссе. Никто его не преследовал.

* * *

Утро Яан Мяэ встретил в полицейском участке. Сонный дежурный заполнил бланк, а потом закрыл незадачливого журналиста в камере. Яан не протестовал. Он был в шоке и не совсем понимал, что с ним происходит.

Спохватился и серьёзно забеспокоился он на третий день, когда следователь прокуратуры зачитал ему обвинение в убийстве двух человек: заместителя министра культуры Эйно Парве и директора Музея древней истории Юхана Мялька. Мяэ пытался оправдаться, но его никто не слушал. Всё сходилось один к одному: два высокопоставленных господина пригласили молодого журналиста провести вечер за рюмкой «Вана Таллинна», тот напился и повёл себя неадекватно, а затем, пребывая в помрачённом состоянии сознания, прикончил обоих, воспользовавшись для этого вилкой из столового прибора, найденной на месте преступления. На вилке (улика номер один!) обнаружены отпечатки Яана Мяэ и засохшая человеческая кровь первой группы – такой же, как и у невинно убиенного Парве. По мнению следователей, дело не стоило выеденного яйца, а причастность журналиста к кровавому преступлению была доказана.

Через месяц состоялся суд. Адвокат Яана Мяэ, нанятый газетой «Ээсти Пяэвалехт», напирал в основном на то, что нет прямых доказательств виновности журналиста, да и мотивы двойного убийства выглядят надуманными.

«Взгляните на моего подзащитного, – говорил он присяжным заседателям. – Неужели вы верите в то, что он, выпив всего лишь несколько рюмок настойки и ликёра, способен впасть в дикое буйство и убить двух человек? Взгляните и на само орудие убийства. Вилка! Какой подготовкой надо обладать, какими изощрёнными методами нападения и самообороны нужно владеть, чтобы умертвить двух взрослых сильных мужчин с помощью такого орудия? Вы, конечно, знаете, что такие люди встречаются, их готовят спецслужбы для выполнения тайных операций. Но где журналист Мяэ мог пройти подобную подготовку? И когда он мог пройти подобную подготовку? Совсем недавно он ещё учился в обыкновенной средней школе, затем работал внештатным корреспондентом нескольких периодических изданий, чему есть официальное подтверждение. Где и когда Мяэ успел стать профессиональным киллером, суперагентом в стиле Джеймса Бонда? Может быть, мы чего-то упустили? Может быть, господа сыщики ошиблись в реконструкции преступления? Может быть, в доме заместителя министра Эйно Парве был ещё кто-то, способный не только убить взрослого человека вилкой, но и уничтожить все следы своего пребывания на месте преступления? Может быть, кто-то пытается обвинить Яана Мяэ в совершении преступления, чтобы скрыть от общественности очередные происки спецслужб?..»

Красноречие адвоката, впрочем, не произвело заметного впечатления на жюри. Куда убедительнее звучала версия прокурора, который рассказывал, что люди в состоянии аффекта способны творить чудеса ловкости и проявлять недюжинную силу. Для подтверждения своих слов прокурор пригласил в суд целый сонм экспертов-психологов, которые с умным видом перечисляли прецеденты и убедили-таки присяжных, что Яан Мяэ лишь кажется невинным ягнёнком, а на самом деле в нём сокрыта натуральная «белокурая бестия», которую алкоголь выпускает наружу, «превращая благовоспитанного мистера Джекиля в свирепого мистера Хайда».

На проведение следственного эксперимента с употреблением горячительных напитков, затребованный было адвокатом, судья разрешения не дал, и Яана признали виновным. Согласно статье существующего уголовного кодекса, он получил пятнадцать лет, которые и отправился отбывать в исправительно-трудовую колонию строгого режима под Раквере. Там он находится до сих пор и, говорят, числится на хорошем счету у администрации. Каждый год он обращается с апелляциями по своему делу в различные инстанции, но каждый раз получает отрицательный ответ. Ещё он работает в тюремной библиотеке и выписывает для неё малотиражные издания, посвящённые истории и мифологии эстов. Наверное, это нужно ему для книги, которую он пишет ночами и в свободное от обязательных работ время…

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

Ангеле Бачинскайте была по происхождению из жемайтийцев.[41] Считается, что именно эта народность выделяется среди всех остальных литовцев сдержанностью, настойчивостью и волевым характером. Ангеле соответствовала этому стереотипу на все сто. Что, по-видимому, и помогло ей стать чуть ли не единственной литовкой, получившей звание лётчика-испытателя Советского Союза.

Её биография была проста и в то же время необычайна для тех, кто знает, как тяжело (почти невозможно) девушке из крестьянской семьи стать кадровым лётчиком. С двенадцати лет она посещала занятия Литовского аэроклуба в Каунасе, для чего ей приходилось совершать три раза в неделю двухчасовые вояжи на междугородних автобусах. В четырнадцать лет она впервые поднялась в воздух на месте наблюдателя в кабине пилотажного самолёта «Як-52», в семнадцать ей доверили самостоятельный полёт по полному профилю на «Як-50», в восемнадцать она поступила в Центральную летно-техническую школу при ЦК ДОСААФ СССР, где попалась на глаза самой Савицкой. В двадцать три, по рекомендации Светланы Евгеньевны, её зачислили в школу лётчиков-испытателей, а в двадцать пять – в отряд испытателей Лётно-исследовательского института. И тут всё закончилось. Блестящая, изумительная карьера была оборвана на взлёте, жизнь дала трещину, как это случилось со многими жизнями после распада огромной страны. В Прибалтийских республиках началась «чистка» административного аппарата и силовых структур от «иностранцев», коими в один момент стали русские. В Российской Федерации, хоть и с заметным запаздыванием, но начался аналогичный процесс, только здесь в «иностранцы» записали выходцев из Прибалтийских республик. Натурализоваться у Ангеле не получилась, да и не сильно она стремилась к этому, увлечённая идеями независимости и нового строительства литовской государственности с ориентацией на западноевропейские демократии.

Однако на родине её ждало разочарование. Там занимались «накоплением капитала», бывшие коммунисты пересели в кресла банкиров, шла активная торговля всем и вся, и никто думать не желал о будущем страны, не говоря уже о будущем авиации этой страны. Пришлось и Ангеле впрячься в возок капитализма, чтобы хоть как-то выжить самой и помочь выжить стареющим родителям. Это едва не стоило ей здоровья, а, скорее всего, и самой жизни. Начав работу в фирме, занимающейся транзитом алюминиевых чушек в Европу, на должности младшего экспедитора, Ангеле Бачинскайте быстро поднялась по служебной лестнице, став заместителем главы отдела воздушных перевозок. С какого-то момента она начала подозревать, что её фирма занимается не только транзитом алюминия, но и пакетов с белым порошком, произведённым в Средней Азии. Будучи человеком щепетильным в вопросах нарушения законности, Ангеле обратилась в Департамент госбезопасности. Её подвела некоторая наивность в «мирских» делах, и она записалась на приём прямо к начальнику отдела по борьбе с наркотиками.

Дальше начался форменный детектив в стиле Чейза. Её похитили прямо из приёмной, отвезли на удалённый хутор, принадлежащий главе охраны фирмы, и там устроили допрос с пристрастием. Хотели пустить «по кругу», но честь Ангеле спасло то, что у неё в те дни были месячные, и охранники побрезговали связываться.

Заперев девушку в подполе и пообещав наутро вернуться, мучители уехали в Вильнюс. И пропали. Три дня и три ночи Ангеле провела в холодном подвале, питаясь исключительно коллекционными винами, которые глава охраны хранил здесь для уик-эндов. На четвёртый день ей показалось, что наверху кто-то ходит. Взобравшись на пирамиду, построенную из пузатых бочонков, девушка принялась стучать в дощатый люк и громко материться по-русски и по-литовски. Её услышали и вытащили.

Когда спустя ещё сутки Ангеле немного оправилась от пережитого потрясения и победила жесточайшее похмелье, молодой и красивый сотрудник госбезопасности рассказал ей, что фирма прекратила своё существование. Пауки сожрали друг друга. Не добившись какого-то внятного признания от девушки, глава охраны, видимо, решил, что она действовала не по собственной инициативе, а по указке кого-то из руководства фирмы. Импровизированное расследование закончилось перестрелкой в центральном офисе: глава охраны был тяжело ранен и умер в реанимации, а директор сбежал и находится в розыске. Первоначально этим делом занималась полиция, потом, когда выяснилось, что в деле пахнет героином, подключилась госбезопасность. О похищении Ангеле никто даже не догадывался, пока она сама не дала о себе знать криками из подвала в тот самый момент, когда в доме главы охраны шёл обстоятельный обыск.

«Мы вас всё равно бы нашли, – утешал всхлипывающую девушку молодой и красивый сотрудник. – Раньше или позже. Но лучше, конечно, раньше, чем позже».

Этот жестокий урок многому научил Ангеле. Она наконец поняла, что в нашем изменчивом мире нужно рассчитывать только на себя и свои собственные силы. Нужно самой начинать дело, и тогда тебя никто не обманет и не подставит. А ещё лучше, если дело это будет связано с тем, чему хотелось бы посвятить всю свою жизнь, – с мечтой о небе.

Слухи в деловом мире Вильнюса распространяются быстро, но ещё быстрее искажаются, превращая любую информацию в нечто совершенно ей противоположное. Через пару недель рассказ о необыкновенных приключениях Ангеле Бачинскайте оброс такими подробностями, что когда она пришла в банк просить кредит под открытие частного аэроклуба «Пилотас», её принял сам директор, долго поил кофе, рассказывал несмешные анекдоты и искательно заглядывал в глаза. Позже Ангеле узнала, что в Вильнюсе её считают агентом 007 в юбке и никто уже не сомневается, что госбезопасность специально внедрила её в банду наркоторговцев. Так или иначе, но кредит она получила.

Первая половина денег ушла на покупку и восстановление лётного поля старой, времён Второй мировой войны, авиационной части к северу от Вильнюса. Наём бывших военных лётчиков в качестве штатных пилотов и инструкторов обошёлся куда дешевле: все они томились на земле, без работы, в ожидании лучших дней, а тем из них, кто был русским, даже «лучшие дни» не обещали ничего хорошего. Поэтому когда Ангеле приходила к кому-нибудь из них с предложением поучаствовать в создании нового аэроклуба, они с радостью соглашались, часто забывая спросить про аванс.

Вторая половина денег ушла на покупку самолётов. Тут Ангеле повезло. На рынок по бросовой цене вдруг выставили дюжину легкомоторных «О-2 Skymaster», разработанных известной американской фирмой «Цессна». Вообще-то это были военные машины, созданные специально для Вьетнама, – их использовали как самолёты целеуказания: в задачу «О-2» входило обнаружить наземную цель и обозначить её огнём из пулемётов GAU-2B/A или залпом неуправляемых ракет. Но с тех пор минуло много лет, и боевая «Цессна» была списана в гражданскую авиацию. Её пытались использовать на сельхозработах и при картографировании, но без особых успехов. А вот для аэроклуба эта лёгкая и устойчивая в полёте машина, с кабиной на двух пилотов и салоном на четырёх пассажиров, была в самый раз.

Шатко ли валко ли, но капитализм в Литве переходил из дикой стадии в цивилизованную. У народа появились деньги, и народ возжаждал развлечений по высшему европейскому разряду. Новые частные аэроклубы стали появляться тут и там, но Ангеле Бачинскайте была первой и успела снять сливки, введя клубную карту. Среди её клиентов значились и крупные бизнесмены, и вильнюсские политики, и даже премьер-министр Паксас заезжал, а потом вытворял чёрте что в воздухе, оттачивая свой пилотаж.

Но главное – Ангеле снова могла летать, подниматься всё выше и выше в ослепительно синюю бездну, растворяться в ней, оставляя далеко внизу заботы и горести земного несовершенного мира.

Не ладилось только на «личном фронте». Ангеле вошла в возраст цветения, когда девушка-худышка превращается в прекрасную статную даму с точёной фигурой и изящной грудью. Ко всему, она активно занималась спортом и поддерживала свою физическую форму на очень хорошем уровне, как и полагается пилоту, который хочет летать каждый день. Разумеется, многие мужчины обращали на неё внимание, некоторые из них пытались свести знакомство и даже закрепить его. У Ангеле были любовники, но ни одна из этих связей не переросла в серьёзное чувство, требующее чего-то большего, нежели примитивные игры под одеялом. Возможно, поклонников отпугивали целеустремлённость и очевидная деловитость молодой дамы, которая сумела добиться в своей жизни всего, о чём только мечтает большинство мужчин. Она совсем не подходила на роль домохозяйки или хотя бы подруги жизни, претендуя всегда на безусловное лидерство в паре. А поскольку круги, в которых она вращалась, сплошь состояли из мужчин-лидеров, встретить такого, кто признал бы её превосходство и сохранил бы после этого любовь, не получалось.

Вот и теперь, возвращаясь с родового хутора под Шяуляем, оставленного ей в наследство бабушкой по материнской линии, Ангеле была одна. И всю дорогу домой, в Вильнюс, думала, почему же она одна. Грех столь эффектной женщине в летнем костюме от Bernd Berger и туфлях от Sergio Rossi, сидящей за рулём «Renault Espace» выпуска девяносто шестого года, быть одной. Что бы она о себе ни думала, что бы ни воображала – грех. Потому что небом можно наслаждаться, а жить приходится на земле. Она всплакнула, но заметила это только, когда вид шоссе за стеклом переднего обзора начал расплываться.

«Этого ещё не хватало!» – выругала она себя, сняв одну руку с рулевого колеса и смахивая пальцами слезинки с ресниц.

Ей пришлось притормозить, а затем и сбросить скорость, потому что машины впереди сигналили и объезжали какое-то препятствие. Подъехав ближе, она увидела, что прямо на дорожном покрытии, вытянув ноги, сидит светловолосый мужчина.

Ангеле была девочка умная и при других обстоятельствах никогда не остановилась бы рядом с этим подозрительным человеком. Но тут ей бросилась в глаза одна деталь, заставившая её нарушить свои строгие правила и вдавить педаль тормоза до упора. Светловолосый мужчина, сидящий на шоссе, был одет в высотный компенсирующий костюм – такой знакомый и родной, что прямо захватывало дух. Перед Ангеле был брат-лётчик, а не помочь брату – самое последнее дело.

Оставив ключ в замке зажигания, Бачинскайте выскочила наружу и, цокая каблуками, подбежала к лётчику.

– Kas atsitiko? – с тревогой спросила она. – Kuo galiu jums padйti?[42]

Светловолосый поднял голову и широко улыбнулся.

– Здравствуй, подруга, – сказал он по-русски. – Теперь ты заложница.

До Ангеле не сразу дошёл смысл сказанного, а потом было уже поздно. Прямо ей в лицо уставилось дуло пистолета Макарова.

Так Ангеле Бачискайте вляпалась в пренеприятную историю, которые, как известно, кончаются или похоронами, или свадьбой…

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

Сначала Ангеле скосила глаза, чтобы убедиться: предохранитель пистолета стоит в положении, разрешающем стрельбу. Потом разом, без предупреждения, зарыдала в голос.

– Не убивайте! Не убивайте! Не убивайте меня! – причитала она на чистейшем русском языке в надежде, что коварный лётчик растеряется, опустит пистолет, и тогда можно будет от души врезать ему острым каблуком между ног.

Но светловолосый не купился. Он осторожно встал, шагнул боком к Ангеле и с силой ухватил её под локоть.

– Идём, подруга, – сказал он. – Покатаемся.

– Оставьте, оставьте меня! – заголосила Ангеле. – Заберите машину, заберите деньги, но оставьте меня!

– Вот ещё, – буркнул лётчик. – Я и водить-то не умею. А такую дурынду – тем более.

Он открыл дверцу со стороны, противоположной креслу водителя, и без церемоний втолкнул «заложницу» внутрь и сразу же полез следом, не давая ей развернуться.

– Не толкайся ты, чёрт, – ругнулась Ангеле, чем несколько вышла из образа потерявшей себя от страха женщины.

Кое-как они разместились в креслах: Ангеле – за рулём, лётчик – рядом, с нацеленным на неё пистолетом.

– Роскошная тачка, – сказал светловолосый. – Не машина, а целый автобус. Здесь, наверное, десять человек разместить можно. Зачем такой молодой девушке такая большая машина? Тебе бы пошла спортивная модель. С открытым верхом. Чтобы волосы развевались на ветру. Красиво… А здесь у нас что?..

Может быть, светловолосый лётчик и не умел водить автомобили класса «рено», но где находится «бардачок» определил быстро. Не спуская с Ангеле глаз, он открыл его и пошарил внутри свободной рукой. Вытащил флакон дезодоранта, техпаспорт, копию страхового полиса, пачку автомобильных наклеек на все случаи жизни и карту Литвы. Больше в «бардачке» ничего не было: все свои главные документы, включая водительские права и лётную книжку, Ангеле носила в сумке. Основное внимание светловолосого переключилось на извлечённые предметы, и это был очень удобный момент, чтобы попытаться выбить пистолет или газануть с места так, чтобы русского вдавило в кресло и он на пару секунд утратил ориентацию. Однако Ангеле не сделала ни того, ни другого. Во-первых, любое из этих действий приведёт к выстрелу, а пуля-дура может попасть куда угодно. А во-вторых… он совсем не выглядел страшным, этот лётчик, и хотя вёл себя, словно хам на рынке, но, приглядевшись, можно было понять, что делает он это не по привычке, а потому что за показной грубостью пытается скрыть неуверенность в собственных действиях и даже боязнь перед тем, что ситуация может выйти из-под его контроля.

Сзади посигналили, и светловолосый спохватился.

– Езжай, – велел он.

– Куда? – со вздохом спросила Ангеле, кладя руку на рычаг переключения скоростей.

– Вперёд. Какая здесь разрешённая скорость?

– Восемьдесят.

– Вот и езжай под восемьдесят.

Машина тронулась с места, и Ангеле невольно пришлось сосредоточиться на дороге. Она совсем уже успокоилась – бывший лётчик-испытатель как-никак – и её разбирало любопытство. Кто он – этот русский пилот? Что здесь делает? Как очутился в Литве и почему решился на захват машины с заложницей? Спросить? Вряд ли ответит… Впрочем, кое-что Ангеле знала точно: жгучее любопытство не помешает ей при первой же возможности сдать светловолосого в руки полиции. Знакомые из Департамента госбезопасности потом всё расскажут.

– Интересная карта, – сообщил русский лётчик после небольшой паузы. – Подробная. Хоть и латиница везде, а ясно, что не из простых. Похожа на лётную. Да, точно, лётная и есть. Откуда у тебя?

– У бой-френда одолжила, – сказала Ангеле первое, что пришло ей на ум.

– У тебя муж – пилот? Летает?

– Я сказала, не муж – бой-френд. Да и не летает он. На аэродроме подрабатывает.

Ложь на ложь порождает ложь в квадрате. Самое важное тут – не запутаться. Хотя один бой-френд из пилотов у Ангеле всё-таки был – давным-давно, совсем в другой жизни. Непрошеное воспоминание накатило тёплой волной. Губы у Ангеле дрогнули, складываясь в мечтательную улыбку.

– Слышь, подруга, – сказал русский лётчик, – а где твои документы?

Ангеле разочарованно покосилась на него. Светловолосый сидел, откинувшись в кресле, а пистолет держал коленях, прикрыв картой. Предусмотрительный. Боится, что кто-нибудь из идущих на обгон машин заметит оружие и сообщит куда надо.

«Всё равно это тебе не поможет, – подумала Ангеле. – На въезде в Вильнюс я тебя сдам».

Она ещё не знала, как это у неё получится, но была уверена, что сделает всё правильно. К вечеру русский будет полировать нары в вильнюсской тюрьме.

– В сумке, – ответила она на заданный вопрос.

– А где сумка?

– Там, сзади.

Светловолосый привстал и бросил короткий взгляд на задние сиденья.

– Вижу, – сообщил он. – Я сейчас её возьму, а ты, пожалуйста, не дёргайся. Ведёшь себе и веди. На восьмидесяти любые виражи опасны – костей не соберём.

– Не буду дёргаться. Обещаю.

– Вот и хорошо, хорошо.

Русский изогнулся и подхватил сумку. Заняв прежнюю позу, расстегнул молнию и достал из сумки документы.

«Если умный, сейчас он меня раскусит, – подумала Ангеле. – Если дурак, туда ему и дорога».

– Понятно, понятно, – бормотал светловолосый, перебирая книжечки с тиснением и закатанные в пластик карточки. – Это паспорт. Ан-же-ле, – прочитал он. – Тебя Анжеле зовут?

– Ангеле меня зовут, – отозвалась Бачинскайте. – «Же» у нас по-другому пишется.

– А меня – Алексей. Вот и познакомились.

– Не скажу, что это знакомство мне приятно.

– Да ладно тебе, Ангеле. Я бы тоже предпочёл познакомиться с тобой в другом месте. Но так, видишь, сложилось… Ага, это права… А это что?

Ангеле искоса посмотрела на русского пилота. Тот обнаружил толстую лётную книжицу и теперь с интересом её разглядывал. На обложке были вытеснены «крылышки», что само по себе наводило на определённые мысли.

– Пилотас, – прочитал он и после нескольких секунд напряжённого раздумья спросил недоверчиво: – Ты – лётчик?

– Догадался, – без охоты признала Ангеле, глядя только на шоссе.

– Так вот почему ты остановилась! – воскликнул Алексей. – Эти жлобы всё ехали и ехали, я думал, так и буду торчать, пока ментов кто-нибудь не вызовет. А ты остановилась… И по-русски хорошо шпаришь. Значит, ты лётчик? Вот здорово! Где училась?

– В Центральной школе при ЦК ДОСААФ СССР.

– Знаю. А я в Ейском училище.[43] Ты молодец!

– Почему это?

– Ну а как же? Ещё молодая, а уже пилот со стажем.

Слушать это было приятно. Хорошо было и то, что русский простил ей маленький обман. Однако Ангеле не забывала: он взял её в заложницы, пистолет всё ещё направлен ей в бок, а значит, этот человек – злодей и враг.

– Ты и сейчас летаешь? – поинтересовался «злодей».

– Летаю. В аэроклубе.

– Какая машина?

– «О-2 Скаймастер».

– Даже не знаю такого зверя, – Алексей тихо засмеялся чему-то своему. – Я уберу пистолет, ты не возражаешь?

– Окажи любезность.

Русский пилот действительно спрятал пистолет. После чего вернул документы в сумку, а сумку закинул назад. Расстелил на коленях карту.

– Зря ты мне сразу не сказала, что пилот, – заявил он. – Я тогда не стал бы давить и требовать. А теперь неудобно получилось… Послушай, ты должна мне помочь.

– Почему?

– Ты ведь лётчик, у нас когда-то училась – значит, должна помочь.

– Ничего я не должна…

– Погоди, я тебе расскажу, а ты сама решишь. Мы, то есть я и ещё двое пилотов из России, должны были выполнить особое задание. Сопроводить до Таллинна самолёт, на котором летела Мадлен Олбрайт.

– Кто?!

Машина вильнула.

– Госсекретарь США, – как ни в чём ни бывало пояснил Алексей. – Ты её наверняка знаешь. Ну или слышала хотя бы…

– Знаю я, знаю.

– Хорошо, что знаешь. Так вот, должны были сопроводить. Но где-то над Латвией на нас напал американец.

– «Американец»?

– Угу, самый натуральный. «Эф-пятнадцатый». Классика. И меня этот гад завалил.

– Тебя сбили?

– Догадливая. Пришлось катапультироваться.

– Но если на вас напали над Латвией, как ты оказался рядом с Панявежис?

– Город такой? – уточнил Алексей, взглянул на карту. – Вижу. Есть Панявежис. Надо же как меня отбросило. Всё просто, Ангела, мы во время боя маневрировали, а на таких скоростях можно всю Прибалтику отмахать и не заметить. Вопрос, где теперь ребята?.. И где теперь Олбрайт?..

Он хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно же! Конечно! У тебя сотовый телефон есть? Наверняка ведь есть?

Впереди показался указатель поворота на Укмярге. Значит, справа и параллельно идёт дорога на Тауенай. Её не видно за лесополосой. Так же, как не видно поста дорожной полиции.

«Он сам подставился, – подумала Ангеле. – Видит Бог, он сам подставился».

– Может быть, остановимся? – предложила она. – И спокойно всё обсудим.

– Хорошая идея, – кивнул Алексей.

Он уже окончательно уверовал, что Ангеле записалась к нему в помощники. Он ошибался.

Бачинскайте свернула к обочине и достала плоский мобильный телефон фирмы «Motorola», который прятала в нагрудном кармане своего летнего костюма. Телефон был столь мал и невесом, что практически не ощущался, когда носишь его в кармане.

– Как им пользоваться?

– Вот так открывается крышка. Вот так набирается номер.

– Спасибо, Ангеле, я понял.

Алексей, щурясь на мелкие кнопки, начал набирать номер, потом поднёс трубку к уху, дождался ответа и, как делает всякий в подобной ситуации, отвернулся от сидящего рядом.

– Лёха? Это я, Стуколин. Я жив. У меня тут «рено». Настоящий автобус. Довезём с ветерком хоть до Петербурга. Вы-то как? Все живы? Где вы сейчас? Как до вас добраться?..

«Раз… два… три…» – сосчитала про себя Ангеле, после чего рванула ручку дверцы на себя и буквально вывалилась на шоссе. Но сразу вскочила и бросилась в сторону леса…

(Прибалтика, август 2000 года)

Вопреки весьма распространённому среди русских представлению о прибалтах, как о туповатых медлительных увальнях, литовцы – весьма экспрессивный народ. В этом они больше походят на жителей Адриатики, нежели на своих северных соседей – латвийцев или эстонцев. Информация в среде литовцев также распространяется с головокружительной быстротой, потому известие об инциденте в небе над Прибалтикой стала достоянием командного состава армии и спецлужб Литвы в течение часа после того, как немецкий самолёт «Ганза» пропахал брюхом борозду на капустном поле в двух десятках километрах к северо-западу от Каунаса.

Первым информацию о происшествии получил подполковник (пулкининкас лейтенантас) Дариас Баранаускас – представитель литовского министерства национальной обороны в Эстонии. Сидя в своём кабинете в литовском посольстве в Таллинне, он перебирал бумаги, связанные с подготовкой к масштабным учениям НАТО в Балтийском регионе, когда пронзительно заверещал телефон прямой связи с посольством Финляндии. Военный атташе Марко Экстрём, который вполне официально курировал своего коллегу из Литвы, вежливо поинтересовался, знает ли тот о «пиратском нападении» истребителей ВВС Российской Федерации на самолёт немецкой авиакомпании «Люфтганза», совершавший перелёт из Варшавы в Таллинн. Баранаускас поинтересовался источником этих необычных (если не сказать, сенсационных) сведений. Подполковник Экстрём ответил уклончиво, сославшись на данные местного радиоперехвата. Баранаускас поблагодарил, попрощался, а, положив трубку, тут же схватился за аппарат связи со штаб-квартирой Министерства обороны в Вильнюсе.

Примерно в то же самое время сообщение о группе из четырёх самолётов, на большой скорости вошедших в воздушное пространство Литвы в районе приграничного латвийского города Скайсткалне поступило в Центр управления полётами и наблюдения за воздушным пространством литовских ВВС, расположенном в приземистом красном здании на улице Пярлоёс, что в городе Каунасе. Эту информацию начальник Центра, подполковник Эдмундас Адоминас, получил по кодированной линии от оператора радиолокационного поста, сидящего в бункере в Рокае. Поскольку командующий военно-воздушными силами Вягялявичус был в отлучке, то, взвесив все «за» и «против», Адоминас попытался дозвониться до самого министра обороны или хотя бы до его заместителя, но у тех было занято, и тогда Адоминас, не чинясь, связался с начальником Штаба обороны, являющегося литовским аналогом американского Комитета начальников штабов.

Темперамент высокого накала, присущий большинству литовцев, накладывает свой отпечаток на манеру вести диалог. Литовцы могут битый час обсуждать на повышенных тонах простейшую проблему и, только доведя друг друга до полного изнеможения, принимаются за дело. Посему разговор двух старших офицеров – подполковника Адоминаса и полковника (пулкининкаса) Виталиюса Вайкшнораса, занимавшего должность начальника Штаба обороны, – вылился в пятнадцатиминутное препирательство по вопросу, кому следует взять на себя ответственность за принятие решений в этой нестандартной ситуации. Спор ещё только набирал обороты, когда с поста радиолокационного наблюдения сообщили, что все четыре цели почти одновременно пропали с экранов радаров.

Тут же на столе полковника Вайкшнораса затрезвонил телефон президентской связи, и сам президент Валдус Адамкус приказал собрать начальников штабов на экстренное совещание в кризисном центре Министерства обороны. Тут уж было не до выяснения отношений и согласования позиций – пришлось пожелать Адоминасу всех благ и переключиться на селектор. Ещё двадцать драгоценных минут ушли на сбор начальников штабов, которые, слава Богу, находились на своих местах – период отпусков закончился. В итоге полковник Вайкшнорас явился в кризисный центр одним из последних, но испытал удовлетворение, увидев, что все его подчинённые уже в креслах, за терминалами.

Помимо начальников штабов на закрытом экстренном заседании присутствовали: президент Адамкус, министр обороны Станкявичус и командующий вооружёнными силами бригадный генерал (бригадос гяняролас) Йонас Кронкайтис – человек легендарной судьбы, который единственный из всех присутствующих понюхал настоящего пороха в джунглях Вьетнама, заработав немало боевых орденов и дослужившись до чина полковника американской армии. Последним в кризисный центр вошёл глава Департамента госбезопасности Мячис Лауинкус. Секретарь закрыл за ним дверь, и совещание началось.

– Господа, – обратился президент к присутствующим, – как мне только что сообщили, произошёл весьма неприятный инцидент, который может иметь самые серьёзные последствия для национальной безопасности Литовской республики. Нам пока ещё не известно, почему это произошло и кто понесёт ответственность за кризис, однако уже сейчас мы с вами должны выработать план действий на случай непредвиденного развития ситуации…

Президент Адамкус был в своё репертуаре: заявить, что необходимо выработать план действий на случай «непредвиденного развития ситуации», мог только человек, ничего не понимающий в оперативном планировании, однако как раз Адамкуса в этом упрекнуть было нельзя, а значит, он сознательно «мутил воду», подстраховываясь на будущее.

– …Информация, которой мы располагаем на данный момент, такова. Три российских истребителя, взлетев с территории Калининградской области, атаковали самолёт немецкой авиакомпании «Люфтганза», совершавший рейс в Таллинн. Произошло это над территорией Латвии, однако в результате боя все четыре самолёта пересекли границу и вошли в наше воздушное пространство. Где они сейчас находятся, я вам сказать не могу. Возможно, кто-то из вас сумеет пополнить эту информацию. Прошу вас…

В кризисном центре собрались самые выдержанные и немногословные из литовцев, но и они загалдели все разом, пытаясь раньше остальных сообщить президенту «жизненно важные» сведения. Только командующий вооружёнными силами скупо улыбался и помалкивал, здраво полагая, что когда он понадобится, президент лично предоставит ему возможность высказаться.

Пришлось самому Адамкусу устанавливать порядок:

– Говорите вы, господин полковник, – выбрал он из галдящей публики начальника Штаба обороны.

– Спасибо, господин президент, – поблагодарил Вайкшнорас. – Согласно докладу Центра наблюдения за воздушным пространством, а точнее его начальника, подполковника Эдмундаса Адоминаса, самолёты противника – если позволите, я буду называть их так – исчезли с радаров в районе Каунаса. Возможно, они сбили друг друга. Возможно, они благополучно приземлились. В любом случае в район Каунаса необходимо выслать поисковую партию на вертолётах. Также необходимо организовать поисковую работу на земле. Для этого я предлагаю задействовать курсантов Военной Академии для младшего командного состава в Каунасе.

– Это совершенно невозможно! – тут же заявил министр обороны. – Сейчас середина августа. Большинство курсантов находятся по домам. Для того, чтобы вызвать их в Академию, придётся объявить чрезвычайное положение. Разве мы готовы объявить чрезвычайное положение? – спросил Станкявичус и обвёл начальников штабов подозрительным взглядом. – Нет, мы не готовы объявить чрезвычайное положение! Если же вы считаете, что пора объявлять чрезвычайное положение, то я вам скажу на это так: народ Литвы не поймёт введения чрезвычайного положения. Народ Литвы спросит нас: как вы могли допустить, чтобы в нашей демократической стране ввели чрезвычайное положение? А что мы скажем ему в ответ? Мы скажем: мы объявили чрезвычайное положение, потому что нам показалось, будто бы в Литве возникла угроза национальной безопасности. Но оправдает ли это нас в глазах народа? Нет! Я считаю, что…

Президент поднял ладонь, призывая министра обороны замолчать. Тот немедленно остановил словоизвержение, однако всем своим видом дал понять, что не закончил и только ждёт возможности, чтобы добавить «пару слов» к сказанному.

– А что думает по этому поводу господин бригадный генерал? – спросил Адамкус у командующего вооружёнными силами.

Йонас Кронкайтис кашлянул в кулак и ответил с заметным акцентом, но тщательно подбирая слова:

– Привлекать курсантов – значит, потерять время. Мы должны действовать быстро и решительно. Пусть полковник Вайкшнорас прямо сейчас свяжется с командиром Второй авиабазы майором Масколиунасом и прикажет ему выслать два вертолёта «Ми-8» в район Каунаса – насколько я помню, поисково-спасательная группа Второй авиабазы находится на круглосуточном дежурстве и вылетит по первому требованию. Далее. По обнаружении самолётов противника или их останков, они должны будут определить их координаты, дать целеуказание и без посадки вернуться на базу. Пока идёт поиск, мы поднимем по сигналу «тревога» моторизованный пехотный батальон «Grand Duke Algirdas», расквартированный в Рукла, и направим его в район посадки или падения самолётов противника. Район следует оцепить и эвакуировать оттуда всех гражданских лиц. Затем, в зависимости от ситуации, мы примем окончательное решение.

– Какое же это может быть решение? – настороженно поинтересовался президент.

Бригадный генерал снова кашлянул и посмотрел исподлобья.

– Мы можем овладеть самолётами противника, – сказал он, – а можем уничтожить их. Это коллегиальное решение, и я пока не знаю, какой из вариантов мы примем за основу дальнейших действий.

Опять заговорили все разом, перебивая друг друга.

– Это должно быть не военное решение, – тут же оживился министр обороны, – это должно быть политическое решение. Потому что народ Литвы нас спросит: почему вы приняли военное решение, когда нужно было принять политическое решение. А что скажем мы ему в ответ? Мы скажем…

– При всём моём уважении к господину командующему, – быстро говорил глава Департамента госбезопасности Мячис Лауинкус, – я должен заметить, что подобная акция будет замечена и вызовет широкий общественный резонанс. Скрыть эвакуацию гражданского населения не удастся, и тогда нам придётся объясняться с журналистами и с нашими партнёрами за рубежом. Не проще ли отправить в район несколько проверенных сотрудников военной разведки, которые уже на месте оценят ситуацию и примут решение?..

– Привлечение военной разведки возможно только в крайнем случае, – ещё быстрее говорил начальник штаба военной разведки подполковник Гинтарас Азубалис. – Наше положение сегодня таково, что мы обязаны согласовывать любые разведывательные операции с коллегами из США. Давайте говорить без обиняков: они предоставляют нам оперативную информацию только в обмен на полную лояльность, и если хоть раз мы нарушим доверие, возникшее между нашими ведомствами, последствия будут непредсказуемыми. В то же время Департамент госбезопасности волен организовывать любые секретные операции. Если хорошо подготовленная группа агентов госбеза займётся поиском самолётов противника, это не только не повредит репутации Литвы в глазах партнёров на Западе, но, наоборот, укрепит их желание сотрудничать с государством, которое умеет справляться с кризисами быстро и без лишнего шума…

Президент вновь поднял руку.

– Мне всё понятно, – сказал он, когда гвалт стих. – Есть только один достойный внимания план. Это план господина бригадного генерала, – лёгкий полупоклон в сторону командующего вооружёнными силами. – Мы принимаем его за основу. Нельзя терять времени. Время уходит. Времени остаётся всё меньше и меньше. Наше время ограничено… – тут президент замолчал, почувствовав, что и его заносит вслед за остальными.

Сделав над собой усилие, Валдас Адамкус произнёс короткий и чёткий приказ:

– Господин полковник, вы всё слышали. Выполняйте.

– Слушаюсь, господин президент.

Виталиюс Вайкшнорас встал из-за стола и пересел к своему персональному терминалу. Нацепил микрофон с наушником и набрал на клавиатуре первый номер. На то, чтобы по защищённой линии передать приказ президента майору (майорасу) Масколиунасу ушло две минуты. На то, чтобы поднять по тревоге батальон моторизованной пехоты, ушла ещё одна минута. Отсчёт пошёл, и теперь собравшимся в кризисном центре оставалось только ждать.

(Литва, август 2000 года)

– Лёшка куда-то пропал… – сообщил Лукашевич с тревогой, он посмотрел на экранчик своего «мобильника», чтобы проверить, хватает ли заряда батарей – заряда, вроде бы, хватало.

– Наверное, не может сейчас разговаривать, – утешил его Громов. – Ещё перезвонит.

Константин почувствовал такое невыразимое облегчение после получения весточки от Стуколина, что был абсолютно уверен: всё теперь будет хорошо, они вчетвером вернутся домой и ничего не придётся рассказывать безутешным родственникам.

– «Рено» у него, говоришь? – переспросил Золотарёв. – Это, конечно, здорово. Но влезем ли мы всей компанией?

– Влезем, – пообещал Лукашевич, хотя и с некоторым сомнением в голосе. – Он сказал, что у него не просто «рено», а автобус. Должны влезть.

– В крайнем случае, – добавил Громов, широко улыбаясь. – Посадишь на колени госпожу Олбрайт.

– Гы-гы-гы, – изобразил Золотарёв, не приняв шутку. – Чего это тебя, подполковник, разобрало? Чего весёлый такой?

– Да радуюсь я, что Лёшка Стуколин жив и здоров. Я-то думал, ты его завалил с концами. Не хотел пока говорить, чтобы отношения не портить.

– Ну и дурак! – отозвался Сергей сердито. – Не сказать надо было, а спросить. Я, например, знал, что пилот первого «Яка» катапультировался. И что парашют у него нормально раскрылся, тоже видел.

– Действительно я полный дуралей, – легко согласился с нелестной характеристикой Громов. – Да я кем угодно готов называться, лишь бы все оставались живы и здоровы.

– Стареешь, значит, подполковник, – проворчал Золотарёв. – Гуманистом, блин, стал. А нам, между прочим, не до гуманизма. Это вражеская территория, и скоро винтокрылые архангелы прилетят по наши души…

И словно кто-то услышал его последнюю фразу. С севера донёсся характерный стрекот – над лесом шли вертолёты.

Офицеры оглянулись, ища машины взглядом, но «врага» пока видно не было.

– Назад? На борт? – спросил Лукашевич; он всё ещё вертел сотовый телефон в руках, дожидаясь, когда перезвонит друг Стуколин.

– А смысл? – Золотарёв махнул рукой. – С тем же успехом можно под моим «Иглом» спрятаться. Кстати, там и порешаем, как дальше быть. Вы идёте, мадам? – повернулся он к Мадлен Олбрайт.

Ей пришлось ускорить шаг, хотя среди капустных кочанов это было не так просто сделать, как кажется со стороны. С грехом пополам, понукаемая Золотарёвым, вся компания всё ж таки выбралась на шоссе и приблизилась к американскому истребителю.

– Где ты только научился эту машинку водить? – поинтересовался Громов, не скрывая своего восхищения. – Я на многих, ты знаешь, лётывал, но на «Эф-пятнадцать» – никогда. А главное, ведь ещё и тактику стандартную освоил! Я решил, что на нас самый натуральный американец набросился.

– Были учителя, – уклончиво ответствовал Сергей.

– Это низко! – заявила вдруг госпожа Олбрайт, негодующе посверкивая своими зеркальными очками. – Это подло выдать себя заместо американский пилот. Так нельзя поступать.

– Это ещё почему? – удивился Золотарёв. – Чего-то я не припомню такого закона…

– Есть такой закон, – заверил его Громов. – Гаагская конвенция называется. В ней чётко прописано: если хочешь воевать за какую-то страну, изволь носить форму её армии. Всё остальное – партизанщина.[44]

– Ясненько. Тогда считайте, что я воевал за Америку.

– Это как? – не понял Лукашевич.

– Потом объясню. Прячемся! Летят архангелы, летят!..

Компания обошла истребитель и спряталась за стойками шасси. Даже Мадлен Олбрайт не воспротивилась очередному насилию на её свободой, послушно присев на асфальт. Она то ли смирилась со своей судьбой, то ли посчитала, что ещё не время демонстрировать неукротимый нрав.

Звук, издаваемый лопастями и турбореактивными двигателями, сначала приближался, а потом в какой-то момент начал удаляться, стихать.

– Значит, круги нарезает, – поделился своими соображениями Золотарёв. – Но найдёт раньше или позже: Литва – страна маленькая.

Поскольку опасность миновала, Громов выпрямился и стал изучать раскраску и маркировку «Игла». И то, и другое внушали уважение. На борту самолёта имелась роскошная эмблема – многоцветный герб с крестами и полосами.

– First Tactical Fighter Wing, – прочитал Константин.

– Первое тактическое истребительное авиакрыло, – перевёл Золотарёв, хотя Громова и так все поняли. – Ты ещё на киль посмотри. Там много интересного намалёвано.