— Ты когда-то якшался с Глазником О\'Ши.

Все, это жилье больше не напоминало родник с чистой, щедро бьющей энергией. Это была черная, глубокая и вонючая яма, способная сама досуха высосать кого угодно. Колдун подбросил вверх пробку от графина, поймал и направился к двери.

— Толя, ты куда? — с неожиданной тревогой окликнула его женщина.

— Да… Бедный Глазник… Откуда ты знаешь?

— Я занят, — отрезал маг и захлопнул за собой дверь.

Усевшись во дворе в машину, он открыл оба окна, чтобы избавиться от сладковато-въедливого запаха невидимого посторонним соседа, завел двигатель и, не прогревая его, выкатился на Большую Академическую улицу. Вскоре маг уже вывернул из города на север.

— Мне сказал Томми.

За пределами столицы Пустынник снизил скорость, вглядываясь в указатели, и, заметив табличку «Городская свалка», повернул вслед за «Камазом» с мусорным контейнером вместо кузова.

— Жирный ублюдок. Он твой друг?

— Нет.

Свалкой оказалась огромная, высотой с пятиэтажный дом, и уходящая вдаль вонючая гора с торчащими из склонов бумажками, тряпками, ножками стульев и глянцевыми боками старых газовых плит. От узкой асфальтированной дороги ее отделял бетонный забор, покрашенный в жизнерадостный голубой цвет. На въезде стоял шлагбаум, в обитой старой вагонкой будочке сидел охранник в черной форме с нашивками в виде оскаленной кошачьей морды. Колдун притормозил рядом, вышел из машины. Охранник тоже распахнул дверцу, выглянул:

— Мой тоже нет.

Билли Коллинз, хотя он был, должно быть, примерно одних лет с Беллом, казался древним стариком. Волосы седые, из носа течет, а на опухшие глаза навернулись слезы.

— Чего надо?

— Ты друг Томми? — снова сердито спросил он.

— Клошары на свалке есть?

— Что Томми сделал Глазнику? — спросил Белл.

— Кто?

— Томми — Глазнику? Ты шутишь? Этот жирный ублюдок и в свои лучшие дни ничего не мог сделать Глазнику. Ты друг Томми?

— Ну, нищие, бездомные, бродяги. Асоциальный элемент, грязь человеческая.

— Нет. Что случилось с Глазником?

— Ты чего, журналист?

— Не знаю.

— Нет. — Пустынник достал из кармана двадцать долларов, развернул. — Мне нужна дохлая крыса. Только не свежеубитая, а именно дохлая.

— Мне говорили, что ты был с ним.

— Зачем она тебе?

— Да. Ну и что?

Только в России могли задать такой вопрос! Спрашивать клиента о том, зачем ему что-то нужно! Кому какое дело? Дохлая крыса нужна ему потому, что он платит за нее двадцать долларов, и все!

— Так что случилось?

Однако вслух колдун ничего не сказал. Он просто достал из другого кармана еще десять тысяч рублей и присоединил к двадцатке:

Билли закрыл глаза и пробормотал:

— Доллары тебе, рубли тому клошару, который ее найдет и принесет. Полчаса хватит?

— Когда-нибудь я снова займусь поездами.

Охранник протянул руку, но маг тут же прибрал обратно «баксы» отдав только рубли:

— Ты о чем, Билли?

— Остальное в обмен на тушку. Надеюсь, полчаса вам хватит?

— Поезда — это хорошие деньги, если правильно выберешь груз. Хорошие деньги. Я был богат, когда работал поезда. Потом они забрали мою малышку, и я не мог больше работать поезда. — Он посмотрел на Белла. При отблесках огня глаза у него были такие же безумные, как голос. — Работал. Ты это знаешь?

Тот запер будку, скрылся за оградой и уже минут через пять вернулся со срезанной наискось пластиковой канистрой. Внутри валялись даже не одна, а целых три крысы разных размеров.

— Нет. Я не знал этого, Билли. Кем?

— Устроит, — кивнул Пустынник, отдавая «зеленые». — Я возьму самую крупную.

— Хорошая работа. Рабочий сцены в театре. А еще я был конюхом. Я даже чучелом работал.

— Ты дурак или издеваешься? — хмыкнул охранник, пряча деньги. — На хрена они мне тут? Бери все и уматывай, пока не засекли.

— Что за чучело?

Да, и такое тоже могло быть только в России. В Штатах нищий или потребовал бы шестьдесят долларов, или отдал только одну тварь. И содрал бы барыш за упаковку.

— Сигнальщик на железной дороге. Одиннадцатая авеню. Ехал верхом на лошади перед поездом. По Одиннадцатой авеню поезду нельзя было проехать без парня на лошади. Единственный раз, когда закон дал мне работу. Я ее не искал.

Пустынник кинул добычу в багажник, сел за руль, развернулся и вдавил педаль газа. До Санкт-Петербурга оставалось еще шестьсот пятьдесят километров, а время давно перевалило час дня.

Он закашлялся. «Чахотка, — подумал Белл. — Этот человек умирает».

— Есть хочешь, Билли?

* * *

— Нет. Я не бываю голоден.

— Попробуй. — Белл протянул ему сэндвич. Билли Конноли принюхался, поднес сэндвич ко рту и спросил:

Подходящее болотце колдун заметил только в шесть часов вечера, на подъезде к селению со странным названием Тошно. По правую руку от шоссе метров на двести тянулась топь, покрытая плотным зеленым мхом. Пустынник скатился на обочину, разулся, закатав штанины выше колен, достал банку с дохлыми крысами, выбрал из них наиболее разложившуюся, остальных закинул в кусты, после чего затопал в самую вязь, чавкая выступающей из мха водой. Остановившись возле низкой, скрюченной березы, он взял крысу за морду, голым хвостом очертил широкий круг, захватывающий деревце, потом руками — именно этого требовал ритул — разорвал брюшину склизкой твари, достал печень, с силой сжал, выдавливая на мох ее содержимое, отер руку о кору березы, сорвал ветку, начертал на окропленном мхе ацтекские знаки огня, вытянул из-под него несколько зеленых прядок, торопливо навязал на них узлы прохлады и воды,[60] полил все это содержимым выжатого крысиного сердца. Потом вырвал мох вокруг обвязанных прядей, кинул в канистру, туда же сунул березовую ветку, вдавил мох, набрал примерно половину банки воды и направился обратно к «восьмерке». Сунул все в багажник, а потом долго оттирал руки под мыльной струйкой воды, что вылетает из брызгалок омывателя.

— Ты друг Томми?

От Тошно до окраины Петербурга оставалось всего полста километров. Промчавшись это расстояние за двадцать минут, Пустынник, повинуясь не столько дорожным указателям, сколько запаху Кипары, уже ощутимому в тонких колебаниях материи, в поселке Шушары перед путепроводом повернул направо, проехал километра три по какой-то захудалой, заброшенной дороге, потом свернул налево и въехал в район Купчино. Отсюда до улицы Гашека «восьмерка» довезла его всего за три минуты.

— Что Томми сделал Глазнику?

— Ничего. Я тебе говорил. Томми ничего не мог сделать Глазнику. Никто ничего не мог сделать Глазнику. Кроме одного старика.

Кипара, появившийся в мире бессмертных всего полтораста лет назад, родился где-то в Индокитае, но созерцательную философию тамошних колдунов не принял, возжелав личного обогащения. И, надо сказать, добился своего — когда постиг, что ради бессмертия от чревоугодия, алкоголизма, похоти и наркотиков необходимо отказаться. Похоже, Кипара пережил тогда немалый шок, поскольку бросил родину и перебрался в холодные земли Сибири. Наверное — подальше от соблазнов. Как бы то ни было, молодой колдун сделал выбор и теперь вел скромный профессорский образ жизни, старательно выискивая все новые и новые знания. Видимо, рассчитывал стать сильнейшим среди магов и захватить власть в мире колдунов — точно так же, как когда-то сделался непререкаемым хозяином то ли в Бангкоке, то ли в Гонконге. Пока же будущий властитель мира ютился в одной из квартир девятиэтажного блочного дома.

— Старика?

Машину Пустынник оставил на улице, прошел с канистрой во двор и, не обращая внимания на косые взгляды прохожих, намотал на березовую ветку болотный мох, смочил в канистре, струйкой из нее же нарисовал широкий круг, захватывающий не только ведущую к парадной дорожку, но и часть газона, подъездную дорогу и вытоптанную землю за ней. Влажным мхом размашисто написал в центре круга имя Кипары, после чего отошел к помойке и выбросил использованные колдовские инструменты в бак. Оглянулся. Прохожие, покрутив пальцами у виска, уже расходились, влажный след на теплом асфальте быстро подсыхал. Еще несколько минут — и от приготовленного капкана не останется никаких следов.

— Сильного старика.

Еще раз помыв руки под струйкой «брызгалки», колдун открыл пассажирскую дверцу:

— Испанец, иди к парадной и спрячься там в кустарнике. Если Кипара выберется из гейзерной ловушки, убей его. Он будет слаб, ты справишься.

— Ты говоришь о его отце?

«Восьмерка» дрогнула, чуть присела и тут же выпрямилась, избавившись пусть от невидимого, но весьма тяжелого тела. Тут же обнаружилась дыра в спинке кресла, пробитая торчащим из спины мертвеца клинком. Пустынник раздраженно сплюнул, но менять что-либо было уже поздно. Он уселся за руль, медленно покатился по улице, глядя по сторонам. Спустя пару перекрестков возле автозаправки он наконец-то увидел долгожданную надпись: «Автомойка». Колдун завернул к ней, тормознул перед воротами, вышел и кинул ключи начищающему бляху солдатского ремня пареньку в оранжевой робе:

— Отце? У Глазника не было отца. Старик. Вот кто добрался до нас. Ох и добрался!

— Что за старик?

— Отдрайте ее снаружи и изнутри. Со всякими там шампунями, освежителями и отдушками. А то что-то тухлятиной в салоне воняет. Надоело. Туалет у вас есть?

— С Кларксон.

— Кларксон-стрит? — спросил Белл. — В центре?

— Есть, — кивнул парень. — Вход со стороны улицы. Подождите, я его сейчас отопру.

— «Умбрия» уходила в Ливерпуль.

Оставшись один в крохотной, обшитой синем пластиком каморке с унитазом и умывальником, Пустынник взглянул на себя в зеркало, тяжело вздохнул. Гамаюн работает хорошо, и скинуть образ Метелкина будет непросто. Но придется постараться. Отныне, после исчезновения из Москвы и подготовки капкана на Кипару, старая личина будет только мешать. Спокойнее вернуть свой истинный облик.

Линия «Кунард». Один из старых кораблей.

* * *

— Когда?

Санкт-Петербург, улица Гашека,

— В ту ночь.

22 сентября 1995 года. 19:25

— Когда Глазник исчез?

Профессор Института иностранных языков Евгений Павлович Кедров подъехал к дому на такси, расплатился, оставив молодому человеку «на чай» две тысячи рублей, и, помахивая папкой с тисненными золотом инициалами, вошел во двор. С серого осеннего неба светило неожиданно теплое, ласковое солнце, радостно чирикали воробьи, воюя у помойки за батон заплесневелого хлеба, рядом сонно развалилась на асфальте толстая, ленивая рыже-белая кошка. Все вокруг радовались неожиданно теплым денькам бабьего лета, и профессор, приняв последние зачеты от возвратившихся после каникул студентов, думал сейчас не о том, чему станет учить новый курс, и даже не о том, что получил приглашение от аспиранта Рыбакова приехать к его деду на Канконар, на Кольский полуостров.

— Когда мы были мальчишками, — сонно ответил Билли. Он лег и посмотрел на очертания виадука.

— «Умбрия», — подталкивал его Белл. — Пароход? Лайнер линии «Кунард»?

Еще на втором курсе узкоглазый студент признался, что его престарелого дедушку считают последним шаманом обрусевшего самоедского племени, но старик, запуганный большевистскими набегами на всех смертных, причастных к любым эзотерическим знаниям, категорически отказывался от этого звания. И вот все-таки отступил перед напором внука. Может, чем и поделится старик перед смертью?

— Мы увидели старика. Он шел к причалу 40 быстро, словно опаздывал. И даже не смотрел, куда идет. Мы не могли поверить в свою удачу. Мы бродили по Кларксон-стрит в поисках пьяного моряка, чтоб его ограбить. А нам попадается богатый старик в дорогом зеленом пальто, с блестящими кольцами на пальцах; такой платит сто пятьдесят долларов за билет на пароход. Было темно, лил дождь, на Кларксон ни души. Глазник прицепил на палец свое долото: вдруг старик поднимет шум. Мы набросились, как кошки на толстую крысу. Брайан принялся срывать кольца с его пальцев. Я решил вытащить бумажник из-под дорогого пальто.

Но это будет потом, после первой сессии. А сегодня, в теплый вечер пятницы, профессор Кедров думал о том, куда отправиться в грядущие выходные, чтобы, жмурясь на небо, покидать в воду бамбуковую поплавочную удочку, удивляя соседних рыбаков небывалым уловом. А еще больше тем, что пойманных огромных лещей и судаков Евгений Павлович, едва снимая с крючка, тут же отпускает обратно в воду.

— Что произошло?

Профессор раскланялся с соседкой по лестничной площадке, улыбнулся мамаше, катящей коляску вдоль стены боярышника, увидел впереди другую дамочку, волокущую за собой девчонку уже лет десяти.

— Он выдернул из трости шпагу.

— Будешь упрямиться — вот, дяде отдам, — пригрозила женщина.

Билли Конноли посмотрел на Белла, и в его глазах было изумление.

Профессор кивнул в ответ, подумав о том, что сало, вытопленное из некрещеной девственницы, весьма пригодилось бы для состава, наделяющего мага способностью летать. Ох, допросится дурочка — можно ведь и увезти ребенка. Подманить, заворожить, увезти в лес, да и привязать над костром, сделав на поясе прорезы в коже для стока вытопленного жира…

— Шпагу. Мы были так пьяны, что не могли убраться с его пути. Старик взмахнул шпагой. Я уклонился. Он свалил меня тростью. Крепкий старик, он свое дело знал. Вырубил меня. Я налетел прямо на его трость. Услышал рев, будто в голове взорвался динамит. И больше ничего.

Евгений Павлович повернул к своей парадной — как вдруг воздух дрогнул от прозвучавшего из-под ног его имени, и в тот же миг в радиусе трех метров взметнулась плотная белая стена пара.

Билли Коллинз снова понюхал сэндвич и посмотрел на него.

— Мама-а-а! — жалобно завопила девчонка, вместе с родительницей оказавшаяся внутри круга и отскочившая от белого клуба, словно от огня.

— Так что случилось? — спросил Белл.

Стена пара быстро утолщалась, сжирая свободное пространство и сгоняя трех человек в самый центр.

— Я пришел в себя в канаве, весь мокрый. Замерз до смерти.

— Ничего, не бойтесь, — пробормотал профессор, зажимая папку под мышкой. — Туман боится тепла. Сейчас мы его рассеем. Колядо, колядо, колесо солнца, жар небесный, свет весенний, туман развей, пар согрей, небо пока…

— А что с Глазником?

— Брайан О\'Ши исчез, и я больше никогда его не видел.

Он еще не успел добормотать наговор, как туман, прыгнув вперед, поглотил своих жертв. Профессор сделал вдох — и замер с раскрытым ртом. Его легкие словно наполнились огнем, оказались залиты пламенем. Девочка и ее мать тоже резко замолкли, и Кипара прекрасно понимал, почему. Он торопливо начертал в воздухе знак холода, повернулся, нарисовал еще один, повернулся в третью сторону. Туман попятился, в воздухе закружились хлопья снега, плавно оседая вниз. Однако обожженные внезапным нападением легкие продолжали гореть, голова закружилась от нехватки воздуха. В это мгновение из клубов высунулась белая трехпалая лапа, схватила профессора, рванула к себе — от неожиданности тот потерял равновесие, упал в горячие клубы. На него тут же вскочил кто-то раскаленный, кто-то схватил за ноги, кто-то — за шею. Кипара извернулся, начертал знак холода. Горячие демоны мгновенно сгинули, на профессора опять посыпался снег. Он покосился на руку: в том месте, за которое его ухватили, быстро набухал обширный ожог. Точно такой же вырастал на ноге и саднил на шее. Холодный воздух, врываясь в легкие, обжигал их с той же силой, что и раскаленный пар.

— Старик убил Глазника О\'Ши?

Из тумана высунулись сразу две лапы — одна рванула жертву за волосы, другая за ступню, таща в разные стороны. Кипара взвыл от боли, опять отмахнулся морозными заклинаниями, сел в центре насыпавшегося сугроба, тяжело, с громким хрипом, дыша. У него горело уже все тело, с разной лишь степенью ожога в различных местах. Накопленная энергия, собранная за неделю со студенческой аудитории, стремительно таяла, едва удерживая жизнь в изрядно искалеченном организме. При этом каждое заклятие на холод тоже отнимало толику сил.

— Крови я не видел.

«Круг ведь был совсем маленький, — вспомнил маг. — Мне нужно просто выйти за его пределы. Только выйти из круга — и я спасен…»

— Может, дождем смыло?

Он рывком поднялся, бросился вперед, надеясь пробиться сквозь клубы наружу, — но невидимые в белесой пелене демоны сделали ему подножку, опрокинули, оседлали, схватили за руку, не давая начертить знаки. Кипара пробормотал весеннее заклинание чукотских шаманов, и демоны опять шарахнулись в стороны. Тело, одежду, асфальт вокруг покрыла изморозь. Колдун поднялся, начертал перед собой знак холода, сделал шаг в очистившееся снежное пространство. Начертал еще знак и сделал еще шажок.

Теперь он пробирался вперед медленно, но уверенно, вовремя отбиваясь от появляющихся из пелены лап. В белых клубах он не заметил только одного: начертанное в центре имя завернуло его движение, и он шел не наружу, он ступал по окружности, всего в полуметре от внешней стены западни.

Коллинз заплакал.

Время шло, высасывая силы колдуна, а туман никак не хотел кончаться. Лап же становилось все больше. Они дергали профессора, толкали его, били, делали подножки, пока, наконец, он не споткнулся и снова рухнул в густой пар. На истерзанное, обожженное, почти сваренное тело навалились десятки врагов, удерживая ноги, руки, затыкая рот и вонзая когти в глаза. Кипара изогнулся в последней судороге — и затих.

— Растаял в воздухе. Как моя малышка. Только она никому не вредила. А вот Глазник и я, мы уж очень старались.

Туман начал рассеиваться. Потоки горячей, пахнущей тиной воды потекли вдоль поребриков, сливаясь в канализационные люки, и на мокром асфальте перед дорожкой к дому остались лишь три безжизненных тела, распаренных и покрасневших от полученных ожогов.

— Что если я скажу, что Глазник вернулся?

* * *

Пустынник в эти минуты стоял на Кантемировской улице, зажав в кулаке ключи от машины, и глядел в сторону общежития Политехнического института, краем глаза фильтруя текущую от станции метро толпу, выискивая в спектре аур серую и безжизненную, переполненную тоской и одиночеством. Таких здесь, как и на любом краешке планеты, хватало с избытком. Однако сейчас магу требовалось, чтобы женщину беспокоило только одиночество, а не уныние от грядущей встречи с ненавистными соседями. Чистая тоска. И еще: его избранница должна быть достаточно симпатичной.

— Лучше скажи, что вернулась моя малышка.

— Откуда вернулась?

Вот его обостренного восприятия коснулась еще одна «серость». Обычное уныние одинокой женщины, для которой наступающие выходные не сулят ничего, кроме уборки, стирки, рюмочки вина со старой подругой и бесконечного просмотра телевизора. Полная пустота, которую усиливает ощущение недавней утраты… Не глобальной, но все-таки чувствительной… Кот, что ли, сдох? Или собачка?

— Не знаю. Крошка.

— Твой ребенок?

Колдун отделился от стены, старательно прислушиваясь к исходящим от дамочки эмоциям. Нет, встречаться она ни с кем не собирается, ни с соседями, ни тем более с мужем. Что делать в выходные, не знает — ее жизнь посвящена только работе. Мышка серенькая… Но выглядит отнюдь не чахлой: со спины видно, как подчеркивает ее широкие бедра стягивающий талию пояс плаща; русые волосы собраны на затылке в большую кичку, открывая высокую смуглую шею. Если бы не две тяжелые сумки в руках, которые заставляли женщину сутулиться, сводить вперед плечи и пригибаться к земле… Пустынник ускорил шаг, прикоснулся к ее спине:

— Ребенок? У меня нет ребенка… Глазник вернулся, я слышал.

— Марина, это ты?

— Да, вернулся. Томми его видел.

— Кто? — Женщина обернулась, маг увидел высокую грудь, круглое лицо с голубыми глазами, чуть изогнутые брови невероятно дымчатого оттенка, длинные ресницы, острый, словно выточенный резцом мастера, носик над узкими, но алыми губами, прижатые волосами к голове уши, в мочках которых сверкали бесцветными камушками крохотные золотые серьги. — Нет, вы обознались.

— Да нет же, это ты, ты! — уверенно кивнул колдун. — Мы же с тобой вместе, в одной школе учились! Забыла, как я тебе на третий этаж в форточку ромашки подбросил? Это я, Толик.

— Не пришел повидаться со мной… Да и кто придет? Он закрыл глаза и захрапел. Сэндвич выпал из его пальцев.

— Нет, — вздохнув, покачала головой его избранница. — Вы ошиблись.

— Марина, да вспомни же, — удержал Пустынник женщину за локоть. — Москва, Большая Академическая, Анатолий Метелкин. Ну?!

— Билли! — Белл затряс его и разбудил. — Кто был этот старик?

— Нет, — грустно усмехнулась она. — Во-первых, меня зовут Татьяной. Во-вторых, я никогда в жизни не училась в Москве.

— Богатый старик в зеленом пальто.

— Не может быть! — упрямо мотнул головой маг. — Второй такой красивой женщины существовать не может!

Он снова уснул.

— Может, как видите, — пожала плечами женщина и прошла мимо него.

— Билли!

— Постойте, Таня, — снова нагнал ее Пустынник.

— Отстань.

— Что?

— Кто была твоя малышка?

— Ну, ну… — в растерянности развел он руками. — Ну, давайте я вас хоть подвезу немного. Провожу. Чего вы мучиетесь с такими сумками?

Глаза Билли Коллинза оставались закрытыми.

— Зачем?

— Никто не знает. Никто не помнит. Кроме священника.

— Да просто, — пожал плечами колдун. — Наверное, потому, что вы как две капли воды похожи на мою одноклассницу, на которой я едва не женился. К тому же у меня есть машина и свободное время. Вы позволите вам помочь? Вы же ведь сейчас уйдете, и я не увижу вас больше никогда в жизни!

— Какого священника?

— Отца Джека.

Татьяна продолжала колебаться. Она посмотрела на отъезжающие автобусы, до упора набитые торопящимися домой пассажирами, на толпу на остановке. Повернула голову к незнакомому мужчине:

— Какой церкви?

— Святого Михаила.

— Я живу далеко. На проспекте Культуры, в самом конце.



— Так это хорошо, — уверенно забрал у нее сумки Пустынник. — Я смогу любоваться вами подольше.

После ухода Белла Билли Коллинзу приснилось, что собака грызет его ногу. Он пнул ее другой ногой. У собаки выросла вторая голова и принялась за вторую ногу. Он в ужасе проснулся. К его ногам склонилась фигура, развязывая шнурки. Проклятый бродяга. Раньше и подойти он не посмел бы, а теперь крадет его обувь.

Он быстрым шагом дошел до «восьмерки», спрятанной в тесном проулке с громким названием Парголовская улица, уложил сумки в багажник, открыл перед женщиной дверцу, помог сесть в приторно пахнущий сиренью салон.

— Эй!

— Откройте окно, Таня, — попросил колдун, заводя двигатель, — машина только после мойки, насквозь отдушками пропахла. Такое ощущение, что это не выветрится никогда в жизни… — Он выехал из переулка, влился в поток машин, повернул налево, к «Площади Мужества». — Вы только показывайте, куда ехать, пожалуйста. А то я, как вы могли догадаться, москвич. Не очень хорошо здесь ориентируюсь.

Бродяга потянул сильнее. Билли сел и попытался ударить его по голове. Бродяга выронил ботинок, поднял обломок доски и стукнул Билли. В глазах у Билли завертелись звезды. Ошеломленный, он смутно сознавал, что бродяга сейчас снова ударит его доской. Он знал, что тот ударит сильно, но не мог пошевелиться.

— Почему же вы тогда решили, что я училась с вами в одной школе?

Сверкнула сталь. Нож появился ниоткуда. Бродяга закричал и упал, схватившись за лицо. Нож снова блеснул. Опять крик; бродяга пополз на четвереньках, встал и побежал что есть духу. Билли сел. Какой дьявольский сон. Необычный. Он почувствовал запах духов. Это заставило его улыбнуться. Он открыл глаза. К нему склонилась женщина, волосы падали ей на лицо. Ангельское. Билли подумал, что умер.

— Вы красивы, вы очень красивы. Эти зовущие губы, эти глаза, этот точеный носик никогда в жизни не забуду. — Колдун покачал головой. — Глупо как все. Мы после школы собрались пожениться. Но поссорились. По мелочи. Она с родителями уехала. И все. Вот, я так холостяком и остался. Не встретил второй такой. — Пустынник покосился на спутницу, потом резко принял вправо, остановился.

Она наклонилась очень близко, так близко, что он ощутил тепло ее дыхания, и прошептала:

— Что случилось?

— Что ты рассказал детективу, Билли?

— Я сейчас… — выскочил колдун, подбежал к цветочному развалу, быстро собрал несколько роз, хризантем, гвоздик, гладиолусов, вернулся и вручил всю эту охапку пассажирке: — Это вам, Танечка. За то, что вы так прекрасны. За то, что вы есть.

И тут Пустынник наконец-то ощутил первую волну тепла, которую излучила восхищенная женщина. Она еще не верила в происходящее, она еще думала, что все это — память незнакомца о какой-то Марине, что все это чужое и временное. Но цветы были перед ней, они излучали аромат только для нее и только ей холодили руки. И Татьяна невольно начала примерять на себя отблески чужой страстной любви.

Больше они не разговаривали, если не считать того, что женщина указывала дорогу. Наконец машина остановилась возле относительно нового четырнадцатиэтажного дома — так называемой «точки».

— Ну вот, — кивнула пассажирка. — Спасибо вам большое, я приехала.

48

— Подождите, Таня, — попросил колдун, глуша «восьмерку». — Я не могу отпустить вас так просто. И навсегда. Пожалуйста.

— Хозяйка дома не предсказательница, — заверил Глазник О\'Ши встревоженного капитана подводной торпедной лодки «Холланд».

Хант Хэтч не успокоился.

— Придется, — пожала плечами женщина. — Ничего тут не поделать.

— По всему дому признаки того, что мадам Нэтти предсказывала будущее. К ней клиенты приходили в любой час дня и ночи. Держа нас здесь, вы подвергаете нас опасности, О\'Ши. Я этого не потерплю.

— Нет, можно. Давайте, я… — Пустынник посмотрел на часы. — Поздно-то как уже. Давайте, я приглашу вас в ресторан? Вы ведь наверняка устали после работы, вам хочется поесть, отдохнуть. Не исчезайте.

— Предсказание — это маскировка. Она не предсказывает будущее.

— Вы зря стараетесь, Анатолий, — наклонила голову к цветам женщина. — Я — не Марина. Я — это не она. Вы напрасно пытаетесь себя обмануть.

— А что она маскирует?

— Она фальшивомонетчица.

— Я приглашаю не ее, я приглашаю вас. Таня. Татьяна, Танечка. Какое чудесное имя. Оно такое же красивое, как вы. Клянусь, я никогда в жизни не перепутаю ваших имен. Как никогда не перепутаю вас. Я знаю, ее больше нет. Зато я встретил вас. С первого взгляда понял, что… Что нельзя вас отпускать. Бог мне этого не простит.

— Фальшивомонетчица? Да вы спятили!

— Скажите, Анатолий, — повернув из цветов голову, спросила пассажирка. — Вы что, не отдадите мне сумки, пока я не отвечу?

— Это последние люди в Байонне, которые пожалуются копам. Поэтому я вас и поместил сюда. А женщина, которая вам готовит, сбежала из тюрьмы. Она тоже никому не расскажет. К тому же из домов ваша лодка не видна. Ее закрывает баржа.

От дома фальшивомонетчицы в начале Лорд-стрит выкошенный газон шел до Килл-ван-кулла, узкого глубокого канала между Статен-Айлендом и Байонной. Баржа была причалена к берегу.

Подводная лодка «Холланд» стояла под баржей, в ее башню можно было проникнуть через трюм баржи. Меньше четырех миль отделяло это место от Верхнего залива Нью-Йорка и пять миль — от Бруклинской военной верфи.

— Ой, — схватился за голову Пустынник. — Совсем забыл! Ну, конечно же, сейчас открою.

Хант Хэтч не был удовлетворен.

Он выскочил, поднял крышку багажника. Татьяна вышла следом, и тут же стало ясно, что взять одновременно цветы и сумки она не сможет.

— Даже если они не могут, Килл кишит ловцами устриц. Я видел их лодки. Они проходят возле самой баржи.

— Похоже, вам придется меня проводить, — признала она.

— Они жители Статен-Айленда, — терпеливо ответил О\'Ши. — Они вас не ищут. Они ищут, что бы украсть.

— Что же, в нашей жизни есть и приятные моменты, — достал сумки колдун и захлопнул крышку багажника.

Он показал на тысячефутовые холмы за узким проливом.

Вместе они поднялись на седьмой этаж. Татьяна отперла замок, пропустила его вперед, а затем, чуть оттерев мужчину в сторону, прошла с цветами на кухню. Зашелестела вода. Пустынник заглянул в комнату. Новенькие обои с камышами на сиреневом фоне, допотопный телевизор, одинокий диван и совершенно не стыкующееся с ним по стилю кресло, письменный стол и забитый книгами зеркальный шкаф. В прихожей на вешалке имелись только куртка и драповое пальто, обувная полка тоже выглядела весьма потрепанной. В общем, при всей чистоте и ухоженности богатством жилище не блистало. Присутствия мужской руки тоже не ощущалось. А это именно то, что требовалось. Вопрос только, насколько отзывчивой окажется хозяйка?

— Статен-Айленд стал частью Нью-Йорка десять лет назад. Но ловцы устриц со Статен-Айленда эту новость еще не слышали. Они все те же похитители угля, контрабандисты и грабители, какими были всегда. Ручаюсь, они тоже не станут говорить с копами.

— Я могу предложить кофе, — крикнула с кухни Таня.

— Я говорю: нападем немедленно и покончим с этим.

— Нет! — резко отказался Пустынник. — Только не так!

— Мы нападем, — спокойно сказал О\'Ши, — когда я скажу.

— Что случилось? — вышла в прихожую женщина.

— Я не стану рисковать жизнью и свободой из-за ваших капризов. Я капитан корабля, и я говорю: нападем, пока кто-нибудь не наткнулся на эту проклятую штуку.

— Не нужно так, — уже тише повторил маг. — Сейчас ты станешь варить кофе, готовить ужин. Потом мыть посуду, вспоминать про другие хлопоты. Не хочу… — Он взял ее руки за кончики пальцев, чуть приподнял. Женщина не отстранилась. — Пусть этот день станет не только праздником для меня, но и радостью для тебя. Мы поедем в хороший ресторан, и тебе не придется думать ни о еде, ни о посуде, ни о чем-либо еще. Ты будешь сидеть напротив меня, а я стану рассказывать тебе, насколько ты прекрасна. — Он наклонился и прикоснулся к ее пальцам губами. — Пожалуйста, Танечка. Очень тебя прошу.

О\'Ши подошел ближе. Он замахнулся, как будто собираясь ударить капитана. Хэтч быстро поднял обе руки, одна блокируя удар, другой нанося. И при этом открыл живот. К тому времени в другой руке О\'Ши уже сверкала открытая «мессер»-бабочка. Длинный нож вошел под грудину Хэтча, погрузился по самую рукоять, и О\'Ши изо всех сил дернул бритвенно-острое лезвие вниз. И сразу отступил, пока хлынувшие наружу внутренности не запачкали его одежду.

Пустынник почувствал, как со стороны женщины потек к нему теплый ручеек энергии, как забилось ее сердце. Таня очень осторожно вынула пальцы из его руки.

Капитан схватился за них, ахнув от ужаса. Колени его подогнулись. Он упал на ковер.

— Подожди. Я переоденусь и приведу себя в порядок.

— Кто поведет «Холланд?» — прошептал он.

* * *

— Я только что произвел вашего первого помощника в капитаны.

Ленинградская область, поселок Тимачево, сельское кладбище,

* * *

22 сентября 1995 года. 23:55

— В такой новой церкви я еще не бывал, — сказал Белл отцу Джеку Малруни.

Отец Сергий, закрыв ворота храма, перекрестился, вышел с церковного двора, но повернул не налево — туда, где десятками окон светился поселок, — а направо, и через два десятка шагов проник через никогда не запирающуюся калитку на кладбище. Под еще не облетевшими кронами кленов, вдали от фонарей, ночная мгла казалась совершенно непроницаемой. Здесь пахло зеленью, свежестью, прохладой. Здесь царил вечный покой, который под одеялом темноты должен был всегда оставаться нерушимым. Шорох, разлетающийся от уверенных шагов священника, бесследно тонул в ветвях кустарника, в высоких колосьях никогда не кошенной травы, между древними и еще совсем новыми памятниками.

В церкви Святого Михаила пахло краской, шеллаком и цементом. Окна блестели, камни свежие, не тронутые сажей.

Наконец отец Сергий остановился. Он поднял лицо к небу, вскинул руки, с которых сползли до локтей свободные рукава рясы.

— Мы только что въехали, — сказал отец Джек. — Прихожане щиплют себя, чтобы убедиться, что это правда. Для компании «Пенсильванская железная дорога» единственным способом убрать нас с Тридцать первой улицы, чтобы построить вокзал, не навлекая на себя гнев Господа — не говоря уже о Таммани-холле и его преосвященстве кардинале, — было построить новую церковь, дом настоятеля, монастырь и школу.

— Здесь ли вы, дети мои? — низким голосом пропел он.

Белл сказал:

— Я частный детектив, отец, из «Агентства Ван Дорна». Я бы хотел задать вам несколько вопросов о людях из вашей паствы.

— Мы здесь, здесь, здесь… — с разных сторон ответили ему.

— Если хотите поговорить, придется прогуляться. У меня обход, и вы увидите, что люди живут в местах не столь светлых, как новая церковь.

Он зашагал удивительно быстрой и упругой для человека его лет походкой, свернул за угол, и они оказались словно бы за много миль, а не ярдов, от новой церкви.

— Вы давно здесь служите, отец?

— Храните ли вы верность хозяину нашему, владыке ночи и владетелю душ наших? — снова вопросил священник.

— С бунтов Призыва.[40]

— Храним, храним, храним, — прокатился над могилами ответ.

— Это же больше сорока пяти лет прошло.

— Готовы ли вы войти во врата отца вечности, хранителя вечного огня, породителя смерти?

— Кое-что в этом районе изменилось, но немного. Мы по-прежнему бедны.

— Готовы…

Священник вошел в дом со сложным резным каменным портиком и начал подниматься по расшатанной лестнице. К третьему этажу он тяжело дышал. На шестом остановился перевести дух, а когда одышка прекратилась, постучал в дверь и сказал:

— Но примет ли он вас в свое лоно, отворит ли врата?!

— Доброе утро! Это отец Джек.

На кладбище вновь опустилась звенящая тишина. Медленно, как капающая с сосновой доски смола, тянулось мгновение за мгновением. Ничего не происходило…

Дверь открыла девочка с ребенком на руках.

— Сколько времени… — Сдавленный шепот прозвучал громче колокольного звона.

— Спасибо, что пришли, отец.

— Заткнись, идиот, — так же оглушительно тихо ответили ему. — Еще несколько секунд до полуночи.

— Как мама?

— Плоха, отец, очень плоха.

Дрогнули ветви, несколько кленовых листков, сорвавшись от резкого движения, спланировали на землю — и стало ясно, что мир вокруг меняется. Небо оставалось все таким же черным, так же смыкались над головами кроны деревьев — но кресты, ограды, склеп перед священником стали различимы довольно ясно. Особенно — кирпичная стена, обращенная к отцу Сергию. Она сперва побелела, потом налилась малиновой краснотой, поползла огненными пятнами, словно упавшая на костер бумага, засверкала совершенно ослепляюще — и наконец расползлась, открыв пылающие врата внутрь древней усыпальницы.

Священник оставил Белла в передней. Единственное окно выходило на двор, перекрещенный веревками с бельем, и впускало вонь всех шести этажей. Когда они уходили, Белл сунул девочке в руку несколько купюр.

— Господин принял наши молитвы! — Священник подошел к пылающим вратам, развернулся на языках огня. — Но приготовили ли вы для него положенную жертву?

Спустившись по лестнице, отец Джек снова перевел дух.

— О ком вы хотите спросить?

— Да, отче! — Двое крепких молодых ребят в кожаных куртках с перевернутыми крестами на рукавах и начищенными свинцовыми черепами вместо пуговиц выволокли к склепу девчонку лет пятнадцати в легком сатиновом платьице, со связанными за спиной руками и кляпом во рту. — Вот, возле клуба взяли. Городская, на танцы скакала.

— О Брайане О\'Ши и Билли Коллинзе.

Священник кивнул, взялся тонкими пальцами за ворот платья, с силой рванул, швырнул в сторону. Следом сорвал лифчик и трусики. Девочка забилась в крепких руках, но сделать ничего не смогла. Отец Сергий внимательно осмотрел обнаженное тело, вымеряя пальцами расстояние между родинками, затем кивнул:

— Брайана здесь давно нет.

— Да, нашего владетеля устроит такая жертва. Входите во врата, дети мои.

— Мне сказали, пятнадцать лет.

— Если господь и благословил этот район, так это в день, когда исчез О\'Ши. Я бы никогда такого не сказал, но Брайан О\'Ши был подручный дьявола.

Сам отче вошел первым, следом втащили девочку ближние из его помощников. Затем, один за другим, внутрь просочились еще семнадцать молодых ребят. Отец Сергий остановился перед висящим на стене перевернутым распятием, вскинул руки, при этом низко кланяясь:

— Я слышал, он вернулся.

— Я тоже слышал, — мрачно сказал священник и снова вывел Белла на улицу.

— Именем царя тьмы и хранителя огня, пожирателя душ и владетеля смертных… Повелеваю!!!

— Вчера вечером я видел Билли Коллинза.

На стенах склепа сами собой вспыхнули высокие языки пламени над десятками черных свечей, заливая помещение пляшущим светом. Огненные врата затянулись и теперь отливали краснотой, словно раскаленный на огне железный лист. Отец Сергий развернулся — крест на его груди оказался так же перевернутым и кроваво отливал десятками небольших рубинчиков.

Отец Джек остановился и с неожиданным уважением посмотрел на детектива.

— Приготовьте жертву, — распорядился он.

— Правда? Внизу, в его норе?

Девочку опрокинули на стоящий посреди склепа стол, притянули к нему за плечи ремнями.

— Вы знаете, что он там?

— Билли, скажем так, дошел до самого дна. Где же еще ему быть?

— Тебе страшно повезло сегодня, наша королева, — наклонился к ней священник и ущипнул пальцами за сосок с такой силой, что юное тело содрогнулось от боли. — Тебе невероятно повезло, ибо сегодня тело твое станет алтарем для мессы нашей, кровь твоя станет напитком нашим, уши твои станут ушами самого Сияющего. Ты уйдешь сегодня во мрак Ада, отнеся его повелителю слова нашей преданности и плоть нашей страсти…

— Кто такая его малышка?

Отец Сергий опустил руку к низу ее живота, вогнал палец в расселинку, спрятанную в курчавом пушке. Глаза несчастной, и без того запуганной, окончательно переполнились ужасом.

— Его малышка?