Опоздал. Всюду опоздал! На УВЧ опоздал. К Звягину опоздал. Беспросветно опоздал!
Абсолютно отвыкли удивляться! Ну чем можно удивить? Пусть даже пришельцы с зеленым хоботом прилетят. И что? И пришельцы. А я еще когда-а читал в одном журнале. А я еще когда говорил… «Ух, ты!» – уже и забыли, когда и по какому поводу восклицали.
Так вот. Звягин восклицал «ух, ты!» по каждому поводу. Звягин не отвык удивляться. И Гребнев сразу насторожился. Сразу, как только Звягин восхитился, увидев Гребнева на костылях и воскликнув:
– Ух, ты! Вы ко мне?
– Да.
– Ух, ты! А вы уверены?
Гребнев был уверен, что ему нужен Звягин, автор расписки. Он был уверен, что Звягин и есть тот самый Звягин. Который к тому же и стоматолог, практикующий на дому. Ага! В замаскированной каморке, занавешенной куском старого холста, муфельная печь или какая там нужна для переплавки золота! Под половицей – тайник…
Когда Гребнев запаниковал, что всюду опоздал, то вспомнил: есть ведь такой удобный аппарат – телефон. Позвонил в регистратуру поликлиники.
– Вы бы еще ночью позвонили! УВЧ уже не работает. Ничего страшного, пропустите сеанс, а завтра с утра… Нет, Звягин уже не работает. Ничего страшного, завтра с утра за номерком и… ах, с острой болью? Очень острой?
Гребнев изобразил в трубку степень острой боли – убедительно. Регистратура сжалилась:
– Запишите адрес. Вы записываете? С острой болью Николай Яковлевич примет. На дому. Вы записали?
Само собой, записал. «А он старенький такой?..». – «Старенький, старенький». Потом спросил, записали ли его? «Зачем? Вы же на дом к Николаю Яковлевичу пойдете. Мы в таких случаях не записываем…» – «Нет, а вы как раз запишите. Гребнев Павел Михайлович…». – «Да не записываем мы!..» – «Ну, что вам трудно записать? В карточку, в крайнем случае. Чтобы завтра, например, с номерком не было проблем. Гребнев Павел Михайлович…» – «Слушайте, вы! Придете завтра и возьмете номерок!..» – «Я не смогу, у меня нога в гипсе!..» – «Слушайте, вы!».
Трубку бросили, но Гребнев остался доволен. «Вы же на дом к Николаю Яковлевичу пойдете!». То-то и оно! И правильно он сделал, что надоел регистратуре своей фамилией. Если что и случится, то в поликлинике записано: обращался такой-то, тогда-то, направлен к тому-то. Даже если не записали, то трубку бросили. «Тут вчера такой зануда звонил! Даже трубку пришлось бросить. Гребнев? Ну, да! Гребнев! Он все приставал: запишите, запишите!».
Не без скептических усмешек в собственный адрес страховался Гребнев. И расписку он оставил дома. В крайнем случае – это будет его козырем. «Можете делать со мной все, что хотите, но документа у меня нет. Он спрятан в надежном месте, и если со мной что-нибудь случится, то… А-ай! Больно! Это же больно! Не скажу-у!». Все-таки кино напластовало в сознании каждого изрядного мусора. В крайнем случае! Какой еще крайний случай может случиться? Что с ним, с Гребневым, вообще может случиться?! Лицемерный вопрос, риторический: как раз теперь, когда одна нога в гипсе по бедро, когда лицо садняще помнит вчерашнее плюханье в грязь, когда предстоит визит к подпольному золотозубу, который…
Вот Гребнев и поглядит. Усмешки усмешками, но когда и если дело дойдет до выяснения отношений, то лучше иметь в запасе регистратуру, где он «наследил», и расписку, которая пусть пока дома полежит.
Идти оказалось всего квартал. Много ближе, чем до поликлиники. И вот он пришел. И насторожился. Сразу. Не понравился ему Звягин.
– Вы ко мне? А вы уверены?!
Приходит к стоматологу один, а у него нога в гипсе. Такой, значит, анекдот. Ни в зуб ногой. Ха-ха! Весело.
– Ух, ты! Тогда прошу!
Коридор был узким. Совсем узким. Книжные грубо сработанные стеллажи по обеим сторонам коридора суживали его еще больше. То, что это книжные стеллажи, можно было понять только по нескольким покосившимся рядам томиков и плотной стопке альбомов. Остальное – пусто, пыльновато. С недавнего времени пусто. Чувствовалось. Еще вчера, ну, позавчера все было забито. Пыль размеренными полосами и свежий простор там, где она еще не успела накопиться. (Книги! Словарный запас! Даль! Сэм! Расписка!).
– Вы бочком, бочком! – советовал Звягин, показывая на собственном примере. Пример был неудачным. Звягин оказался необъятным. Анфас у него был много уже, чем профиль. И очень рыхлый. Погрузи его в какой угодно сосуд, и он примет форму сосуда. Не понравился Звягин Гребневу.
– Вы бочком, бочком! – советовал Звягин, сам еле-еле протиснувшись, просунувшись в комнату. – А костылики под мышечку! А на одной ножке! А за полочки держитесь! Они крепкие, они выдержат! Ух, ты! Какой молодец! – он неподдельно радовался успеху пациента.
Или поддельно? Какой-то Звягин… приподнято-веселый. Или он трешку-пятерку-десятку предвкушает от внепланового больного? Он зря предвкушает!
Гребнев пыхтя продрался между полками, прикидывая, как он будет выбираться обратно. Потом…
Все. Коридор преодолен! А в комнате ничего не было. То есть не то чтобы совсем ничего. Ну, стол. Ну, шкафчик, дребезжащий стеклянными полками при каждом грузном передвижении Звягина. Ну, тахта с клеенчатым покрытием. И – зубоврачебное кресло. Рабочий кабинет на дому. Где же он золото плавит и прячет? Во второй комнате? Там и ночует! На сундуке…
Звягин суетливым студнем опустился на тахту и занял ее целиком. Выхватил ручку, как градусник из- под мышки, пододвинул к себе журнал на столике:
– Сейчас мы посмотрим… Сейчас только я вас запишу. А вы садитесь, садитесь пока.
Нет, не понравился он Гребневу. Садиться было некуда. Разве, сразу в кресло? Но Гребнев не за тем пришел!
– Сразу в кресло! Сразу! – подтвердил Звягин. – Так, какое у нас сегодня число? – сказал он журналисту.
Собственно, выбора у Гребнева не оставалось. А нога устала. Он оперся о краешек кресла, нащупав предварительно его за спиной. Не собирается он тут рассиживаться!
– Восемнадцатое, – подсказал Гребнев. – Уже восемнадцатое. Июня, – добавил он не без задней мысли. Ну-ка!
Звягин колыхнул всеми четырьмя подбородками, сокрушенно бормотнул вроде бы про себя:
– Восемнадцатое! Ай-яй-яй! Ух, ты! – Записал. И, не поднимая головы: – Вас ко мне кто прислал? В регистратуре? Правильно! Если с острой болью, то зачем терпеть? Сейчас мы посмотрим. Сейча-ас… Гребнев. Павел Михайлович. Ух, ты! – оторвался от журнала. – Вы не тот Гребнев, который в газете? П. Гребнев? Да? Ух, ты! Да вы садитесь удобней, поглубже!
Гребнев только чуть-чуть подался назад и… Удержаться он не смог, да и не за что было удерживаться – кресло поволокло его и уложило. Вот тебе и «в крайнем случае»! А-ап! Мгновенный испуг сжал изнутри. «Грохнусь!».
Не грохнулся. Но теперь Гребнев уже лежал в зубоврачебном кресле, и над ним нависал Звягин:
– Вы когда-либо видели нечто подобное?! Вы никогда не видели ничего подобного! И не увидите! А здесь?! А вот посмотрите тут! А тут?!
Теперь, лежа, Гребнев мог оглядеть, обтрогать. Кресло было космическое. Ультра, экстра, супер, сверх! Оно приняло Гребнева в себя, усвоилось по всем его изгибам, включая «нестандартную» ногу. Оно матово устраняло бьющий обычно в лицо свет. Оно блестело, сверкало, переливалось. Оно пахло новеньким. Ух, ты! А рядышком, на подносике сверкали, блестели, переливались орудия… м-м… производства. И пахли они новеньким – новеньким инквизиторством на более совершенном уровне. Ух, ты!
Инквизитор Звягин был горд. Он восхищенно удивлялся, удивленно восхищался, приглашая Гребнева разделить чувства – чувства хозяина, обретшего мечту своей жизни. Будто ноль-шестой «жигуль»: а подфарники, подфарники! а дворники, дворники! а коробка передач, коробка передач!
Только зубоврачебное кресло, пусть и самое совершенное, – не ноль-шестой «жигуль». И очень трудно разделить чувства с врачом, если ты пациент. Тем более с зубами. Тем более со здоровыми. Еще чего доброго, в эйфорическом экстазе от необъятных возможностей кресла необъятный Звягин пересчитает Гребневу зубы в самом прямом смысле: а смотрите как бесшумно сверлит! ух, ты! а как незаметно удаляет! ух, ты! а полость выжигает и вообще ничего не заметите! ух, ты!.. Бр-р-р!
– Откройте рот!
Гребнев предпочел бы, чтобы Звягин закрыл рот. Чтобы пауза возникла – тяжелая, мрачная, настороженная. Тогда хоть в какой-то мере это совпало бы с представлениями Гребнева, с тем, что он себе «нарисовал». Потому и не нравился ему Звягин: своей уверенностью, своей неуемной энергией.
Хотя с чего Звягину пугаться? Ну, пришел журналист. Ну упаковал Звягин журналиста в кресло. Да так что не выбраться! И все кошмарные профессиональные железки в распоряжении Звягина. Вот ка-ак включит сейчас бур. Или бор? Бр-р-р! И вообще неизвестно, кто во второй комнате прячется и сколько их. Дверь-то прикрыта…
Так что совсем незачем Звягину держать мрачную паузу. Это не он попался, это Гребнев попался.
– Откройте рот! – ласково повторил Звягин и вдруг пропел: – Но голова-ва-ва тяжелее ног-ног-ног, и он оста-ался под водою!
Потолок поехал вверх и вперед – Гребнев не сразу, но сообразил, что плавно опускается назад, головой к полу, ноги вверх. Звягин на какую-то педаль в своем чудо-кресле нажал.
– Откройте рот!
– У меня, собственно, нет острой боли. Я, собственно, хотел проконсультироваться! – Нет, с такой дикцией Гребнева не взяли бы на радио: он выцедил испуганное признание сквозь намертво сомкнутые челюсти. Ни за что Гребнев не откроет рта этому типу!
Потолок поехал на прежнее место, ноги снова перевесили голову.
– Можно, я вылезу?
– Ух, ты? – восхитился Звягин. – Так вы трусишка!
Гребнев молча принялся выкарабкиваться из кресла.
– Дайте я хоть посмотрю, что у вас! Да не сделаю я вам больно! Совсем не больно будет!
Конечно! Совсем не больно – чик и готово! И, что называется, вы ничего не почувствуете – ничего и никогда больше.
Гребнев выкарабкался. Перебросился на клеенчатую тахту. Так-то лучше! Теперь они в относительно равном положении. И закрытая дверь во вторую комнату перед глазами, а не за спиной. И за спиной у Гребнева нормальная стенка, а не валящаяся в ничто конструкция, ультракресло.
Надо забирать инициативу в свои руки. Резко, одной фразой, неожиданно! А то этот зубовный толстячок излишне развеселился. Вот и посмотрим, кто тут трусишка. Костыли костылями, но у Гребнева хватит умения и давней выучки, если Звягин… Да Гребнев его одними руками, несмотря на звягинскую массу, несмотря на предполагаемых злодеев-соучастников во второй комнате – он и их тоже только так положит!
Время скептических усмешек прошло. Оно прошло, когда Гребнев испугался. А испугавшись, он озлился на себя и на Звягина. Больше – на Звягина. Пора!
– Я, собственно, хотел проконсультироваться, – твердо, чеканяще проговорил еще раз Гребнев, – насчет золотых коронок. Насчет золота!
Звягин не дрогнул. Звягин в который раз восхитился:
– Ух, ты! Дорогой вы мой! Прямо вот так на костылях и за коронкой?! Ух, ты! И ко мне?! Это кто же вас надоумил?! Я же стоматолог, дорогой вы мой! А не протезист. Я коронками не занимаюсь. У нас на то специальные техники, они с золотом работают. Да кто это вас надоумил?!
Гребнев собрал себя на клеенчатой тахте: дважды Звягин спросил – кто надоумил? А теперь склонился к своему подносику. Показно? Следить, следить!
– Ну, ну! Не выдумывайте! – Звягин рылся в позвякивающих инструментах. – Не упрямьтесь. Я вам обещаю, что не сделаю больно! – Звягин повернулся к Гребневу, в руке у него вдруг опасно блеснуло.
Гребнев был готов. Он закрылся весь, отметив несколько «дыр» у стоматолога, куда он, Гребнев, дотянется, попадет, ткнет, пробьет эту тушу. Пусть только Звягин сделает хоть одно движение!
Звягин не стал делать этого одного движения. Он застыл. Он почуял, что нельзя двигаться. Стоял, как играя в «замри». Вот и замер. Вот и возникла пауза – тяжелая, мрачная, настороженная. Как Гребнев и хотел.
Он давяще спокойно сказал:
– Положите на место.
Звягин уронил опасную железку на подносик. Звяк!
– Сядьте!
– Вы кто?! Что вам…
– Сядьте!
– Ух, ты! Да что за цирк?!
Микли взмахнул сигареткой.
– Я бы сказал, что эти звери у нас словно сыр в масле катались, усмехнулся он. – Сами же понимаете, у нас не было иного выхода: или убить вас, или лишить возможности общаться с людьми.
«Да, мы слишком много знаем, – устало подумал Тераи в сотый или тысячный раз. – Знаем, где искать плутоний и обломки перевозившего боеголовки самолета – безусловное доказательство вины сеаерян; такой повод для войны убедит самого трусливого пацифиста – и все доказательства того, что Ложа Волка увязла в этом деле по самые кончики своих мохнатых ушей. Наш корпус не может добиться никакого толка от правительства Союза, потому что это сборище бессильных клоунов ни черта не знает. А след ведет к Волку… в Кенай, судя по тому, что они говорили по пути… истинный след, и Федерация сможет, наконец, выследить чудовище».
– В конце концов ваши люди достаточно давно знают о том, что в Норамерике собирают делящиеся вещества, – продолжил Микли, – Они известили правительство монгов…
– Откуда тебе известно, что это сделали мы? – возмутился Тераи.
Ответом Микли можно было воспользоваться, если ему суждено вырваться .на свободу. – Неужели они не могли узнать это самостоятельно?
– Едва ли. У них нет для этого нужных приборов. Даже Домен проявил откровенное невежество. Маураи, вне сомнения, доселе не имели причин извещать Скайгольм, поскольку даже не могли предположить, что в Юропе сохранились подобные антики. – Микли выпустил дым из ноздрей и продолжил ленивым голосом:
– Теперь, конечно, власти Федерации встревожены – не только вашим сообщением, но целой серией настоящих ядервых взрывов.
– Что? – взревел Тераи, Ваироа шевельнулся в углу.
Микли кивнул:
– Это случилось почти одновременно с заговором Джовейна и теми интересными событиями, что последовали за ним. Поэтому вас известить просто не могли. Я и сам услыхал об этом, только когда вернулся домой.
Но наблюдатели монгов действительно обнаружили следы атмосферных взрывов, произведенных на больших высотах к западу от них. Они известили о них маураев, те подтвердили. Контакты сторон осуществлялись на сверхтайном уровне. Незачем ворошить без нужды муравьиную кучу, по крайней мере пока не выяснишь, кто в самом деле виновен. Иначе один черт знает, чем может закончиться глобальная истерика, которая незамедлительно разразится.
Федерация лихорадочно укрепляет стой Инспекторат в Союзе. Флоты маураев из всех уголков планеты сходятся к Авайям – своей ближней базе к Союзу. Вполне очевидно, что мы и являемся главными подозреваемыми.
– Преступниками, – выпалил Тераи, вздрогнув от усилия, с которым сдерживал себя, чтобы не убить голыми руками эту тварь.
– Ну что ж, мы с вами это знаем, но где решающие доказательства у правительства? Кого будет атаковать флот? Новая война против Северо-западного Союза окажеуся войной против ни в в чем не повинных ладей; они будут сражаться, хотя не принимали даже малейшего участия в создании… Ориона. Война будет долгой, как и последняя, может и дольше, армия Федерации не отмобилизована, как тогда, к тому же затеянная на основе одних только подозрений война будет не популярной.
Тераи глотнул, Ему было плохо. Все, что он слышал, было точным; не правильным, ведь правда есть справедливость, именно точным. Он вспомнил многих ученых профессоров Велантоа, считавших Энергетическую войну делом рук обнаглевших милитаристов. Да, ядерных реактивов не должно существовать, но убеждать в этом норри следовало на переговорах, а не силой. Он вспомнил комментаторов и проповедников, объявляющих присутствие маураев в Западном Союзе «культурным» империализмом… сапогом, давящим то самое разнообразие, которое Федерация всегда ценила – по собственным словам. Он вспомнил демонстрации молодежи и ее седобородых, но пустоголовых прихвостней; моду на одежду северян – в знак мира и свободы. Словно этих понятий доселе никто не знал; иные даже осмеивали его мундир. Вспомнилась и молодежь в городах Союза, обезьянничавшая с маураев, но более всего его угнетала память о беседах с вполне зрелыми племенными вождями в разных концах Океании, утверждавшими, что контроль за всем миром слишком тяжелым бременем ложится на плечи их народов… Тем не менее все это было не столь важно, пока маураи охотились за тенью… и если даже Федерация незамедлительно высадит армию на материк, Волки со всеми своими союзниками по-прежнему будут заняты делом, не говоря о том, что они уже опробовали свое проклятое изобретение.
Отчаяние Тераи перебил сухой хруст слов Ваироа:
– Разрешите вопрос, Карст. Откуда вы знаете, что монги обнаружили взрыв и информировали маураев, если все сохранялось в таком секрете?
С легким смущением Микли ответил в тоне, менее задиристом, чем обычно:
– Разведка донесла.
– Далее, – продолжил Ваироа. – Почему нас отослали из Юани в ваше распоряжение? Почему юанезцы доверили норрменам дело настолько существенное, как наш допрос?
Вновь обретя равновесие, Микли ухмыльнулся:
– Признаю – мы в известной мере сотрудничаем с ними.
– С некоторыми офицерами юанезцев, иначе весь мир знал бы о вашем альянсе или, по крайней мере, о сотрудничестве между прежними врагами.
Микли затушил сигарету и потянулся за свечой.
– Вы куда умнее, чем я предполагал, Ваироа Хаакону!
– Вы внедрили туда своих агентов, – объявил гибрид. – Не ваше ничтожное правительство, а Волки и прочие Ложи, которые участвуют в деле. У вас было двадцать лет. Полки теперь перестали быть кочевыми военными отрядами, где каждый знаком с каждым, на деле их солдатаи разбросаны по стране, подчиняясь обстоятельствам, заставляющим каждого действовать индивидуально. Вы могли послать туда агентов, способных сойти за монга и выслужиться – инжунов, северян азиатского происхождения, да и кое-кого из собственно монгов, кое-где еще обитающих на ваших восточных территориях. Даже белых – ведь монги народ смешанный. Вы могли подкупать, шантажировать, даже уговаривать честных людей помочь вам в деле, самым выгодным образом отвечающем интересам их стран. Но не смели обратиться к властям, это было бы слишком рискованно, особенно в рамках полковой иерархии и системы отличий. Вы могли и просто разместить своих агентов в узлах, через которые проходит информация и приказы. Спящих агентов… Приступающих к действию при необходимости. Монги прискорбно наивны – в отличие от вас и вашей родни.
– Да-а-а, осмелюсь предположить, что в тех случаях, когда офицеры монгов предполагали, что имеют дело с представителями вашего правительства, их роль выполняли Волки, передававшие Виттохрии лишь то, что считали нужным, не более того, Поздравляю, вы неплохо справились со своим мерзким делом.
– Какая целеустремленность, подумать только, двадцать лет упорных трудов! – Волна негодования захлестнула Тераи.
Вполне очевидно, Микли не собирался пассивно слушать. Он поднялся и как отрезал:
– Ну что ж, вы можете получить шанс задавать дополнительные вопросы, если присоединитесь к своим друзьям в нашей небольшой лесной прогулке.
Тераи расправил плечи, готовясь встретить очередной удар.
– Что ты имеешь в виду?
– А вот, скажем, – поддразнил его Микли, – Иерн Ферлей решил записаться под наши знамена, и Плик, естественно, тоже последовал за ним. Мой дом на Ляске безопаснее, а поэтому я направляюсь туда. Почему же нам всем, старым друзьям, не собраться вместе? Мы больше не можем держать вас здесь; ваши инспектора снуют повсюду, как водяные жуки. Мы забираем вас с собой. Собирайтесь, через час мы отправляемся, пока позволяет туман.
Он повернулся и вышел в соседнюю комнату. Дверь за ним захлопнулась.
На миг оба маурая застыли, онемев, а потом Ваироа медленно проговорил на родном языке:
– Что за злой человек. Не просто враг, он весь пропитан ненавистью.
Разве ты не ощущаешь этого?
– Нет, – ответил Тераи. – Но я верю тебе. – Он глянул на холодное белое облако за окном и сказал:
– Я сумею сообщить об этом домой. Я сделаю это или погибну.
3.
Облака летели низко над землей Дордойни, их серый полог затягивал небо, лишал яркости осенние краски, разрисовавшие кручи. Выл ветер – еще более холодный, чем сам воздух. Влажное небо то и дело изрыгало шквалистые ливни. Дороги превратились в реки грязи, хлюпающей под копытами усталых коней.
Как никогда прежде, замок Бейнак казался своим в этой стране. Все современные постройки представлялись сонным видением, нереальным рядом с крепкими древними стенами и башнями. После дороги из порта Бордо Эшкрофт Лоренс Мейн надеялся на тепло, огонь в очаге и отдых, а он себя не считал слабаком. Так решили они со свитой: пейзане должны своими глазами увидеть нового хранителя замка и увериться в том, что он желает им добра. Но те бросали на него кремнистые взгляды и не проявляли любезности. Оставалось гадать, какой комфорт ждет его в конце пути.
Перед воротами толпились местные жители – в плащах с капюшонами. Они выставили почетный караул, что вселяло надежду, милицию в мундирах и шлемах, увенчанных плюмажами, с кинжалами у поясов, пиками, арбалетами и винтовками за плечами.
Лоренс послал свою лошадь на последний подъем, подобрал поводья и протянул руку в знак привета. Он узнал знакомых по прежним визитам.
Первый офицер, родственник Иерна Ферлея, Халд Тирье, с жестким лицом и прямой спиной ожидал впереди. Секретарь, молодой наземник по имени Анс Дебирон, держался возле него, в руках у него был пергамент, а на лице никакого восторга… Как и у всех, кто загородил дорогу пришельцу.
За спиной Лоренса фыркнули кони и, топоча, остановились. Он сосчитал местных: отряд в два раза превышал его собственный, причем две дюжины были вооружены. Желая избежать провокаций, он ограничил вооружение своего отряда ножами, несколькими пистолетами и четырьмя пиками, главным образом служившими древками для вымпелов.
– Приветствую вас, люди Клана и добрый люд, – проговорил он. – Мир и благосостояние да булут с вами.
Подхватив вежливую формулу, ветер унес ее следом за опавшими листьями.
– Приветствую, – отозвался Халд. – Могу ли я узнать ваше имя и цель приезда?
Ошеломленный Лоренс сумел лишь воскликнуть:
– Но ты же знаешь меня!
– Эти очевидцы хотят знать ваше имя и поручение, сэр.
«Наверное, так велит какой-нибудь дордойнезский закон или обычай? Это не ласковая Бургойнь, где мы с Фейлис детьми играли на виноградниках».
– Я… Эшкрофт Лоренс Мейн, полковник терранской гвардии, недавно назначенный хранителем замка Бейнак и его окрестностей. Я прибыл сюда, чтобы приступить к своим обязанностям. – И, повинуясь порыву, добавил:
– Вы же знаете это! Я направил письменное извещение.
– Известие о вашем назначении не соответствует древним обычаям, а потому мы решили, что не получили его.
Лоренс ударил кулаком по седельной луке, но взял себя в в руки и мягко – это стоило ему многих усилий – проговорил:
– Халд, ты знаешь, какие теперь времена. Этот район важен для безопасности Домена; ваши дикие горы и ущелья способны приютить мятежников и бандитов. Оформлять все надлежащим порядком чересчур долго, ведь ни один Таленс, имеющий право на этот пост, не примет назначения от Джовейна. Меня назначил сам Капитан, пользуясь своими чрезвычайными полномочиями, к тому же я брат жены исчезнувшего хранителя Замка. Я намереваюсь сохранить крепость для семьи и народа, твоего собственного народа, Халд. Я уступлю свое место кому-нибудь из родни при первой возможности.
– И когда же этого ждать… сколько своих гарнизонов вы сперва разместите среди нас? – Халд также с трудом сдержался. Отряд его не шевельнулся, с гневом люди разглядывали пришельцев. Руки всадников белели на прикладах оружия. Офицер повернулся к Ансу Дебирону. – Прочти декларацию отказа, – сказал он гнусавым голосом. – Ты составлял ее.
Секретарь поклонился, шагнул вперед и развернул свиток. Его гладкие щеки то краснели, то белели. Голос иногда дрожал и ошибался, но слова падали камнями:
– Во имя Господа Милосердного, ради анимов предков, мы, люди Пай Бейнак, собрались сегодня…
Лоренс услышал позади себя одно-два негромких проклятия. Он сидел, слушая краем уха, ощущая не только потрясение – этого можно было ожидать но скорее усталость.
– …Старые права, подтвержденные договором в Периге
94, когда Дордойнь стала штатом Домена… «Но это было века назад. Давно пришло время, чтобы Франсетерр вновь сделался единой нацией, единством внутри Единства. Как смеют такие людишки противиться этому?»
…собрать всех сынов Пай Бейнак, братьев наших по всей Дордойни…
«Они осмелились».
…нe признавать права властей ни при каких условиях вообще, назначать хранителем Замка лицо, не принадлежащее по закону к семье Ферлсев…
«Фейлис бросила Иерна, теперь они бросили ее».
…сохранять верность Домену и его установленным институтам, Иледуциелю и азрогенам, пока подобная верность не будет взаимной; но нарушение закона, обычаев и прав считается вероломным предательством.
— Думаю, да. По крайней мере, я буду на этом настаивать. Извините, мне нужно ехать в больницу. Дальнейшую информацию мы вам предложим в самом ближайшем будущем.
Мы требуем созыва сеньоров Кланов и глав ряда штатов, чтобы выяснить… «Итак, фактически они не бунтуют; Скайгольм способен испепелить любую армию, которую они могут вывести на поле. Но что делать с партизанами? Как быть – они отказались повиноваться?
Скайгольм не может испепелить саму землю. Это будет преступлением против Геи, хуже которого может быть только атомный взрыв, а лишившись поставок с Земли, Скайгольм скоро упадет с небес».
Резниченко покинул журналистов и подозвал к себе Романа Здольника, народного депутата, доверенного лица Яценко, который стоял несколько в стороне и вот уже минуты две как делал тому какие-то знаки пальцами рук.
– И посему, Эшкрофт Лоренс Мсйн, мы просим тебя ехать с миром, мы требуем, чтобы ты уехал.
— Ну, что ещё? — Резниченко нервно вытер пот со лба.
Он выслушал подписи и титулы. Анс отступил, тяжело дыша.
— У нас проблема. — Здольник говорил почти шёпотом.
Лоренс выдавил скупую улыбку.
— Какая?
– Ну что ж, все очень ясно, – сказал он в набегающий ветер. – Вы прискорбно не правы, но тем не менее я не желаю вам зла и возвращаюсь домой. Предложат ли нам здесь приют и ночлег?
— Камня нет.
– Нет, – ответил Таленс Халд Тирье.
Лоренс повернулся в седле и, жестом успокоив негодующий отряд, обратился к родичу Иерна:
— То есть, как нет?
– Мы найдем себе гостиницу. Не наказывай ее хозяина за то, что он примет нас. Пусть отношения останутся хотя бы ровными.
— Вот так. — депутат показал раскрытую ладонь с разбитым плодом. — Есть помидор. И его бросил не наш человек.
Халд ответил коротким кивком. Лоренс развернул коня и направился вниз.
— Как не наш? — чуть не выкрикнул Резниченко.
Дождь припустил по-настоящему.
4.
— Не знаю. — тоже чуть не сорвался Здольник. — Наш не успел. Тот бросил раньше него. И помидором, а не камнем.
В уютном кабинете Капитана Джовейн наклонился к столу и проговорил:
– Серьезное дело, быть может, весьма серьезное.
— Чёрт. — Резниченко оглянулся по сторонам, — Подложи камень.
Худая седовласая женщина не шевельнулась.
– Будьте добры – ближе к делу, сэр, – ответила она. – Когда вы опять вызвали меня, я заранее говорила, что для разговоров сейчас крайне неподходящее время.
— Пытался. Поздно. Репортёры всё засняли.
– Но вы не дали мне объяснений, полковник.
– Но разве не понятно? – проговорила Восмайер Тесс Рейман.
— Твою мать… — выматерился Резниченко, — А с чего тогда наш «боров» свалился?
«Удивительно, как искусно она владеет своим голосом». Презрения как такового Джовейн уловить не смог. – Мои люди волнуются, как и все вокруг. Мальчики слышали о том, что вы намерены сократить армию вообще и управление погодой в частности. Но когда, насколько и каким образом?
Здольнику не понравилось, как Резниченко назвал премьера, но смолчал: время не то, чтобы спорить.
Неуверенность хуже самого топора. Они нервничают, попадают в неприятности за пределами базы, начинают больше думать о доме и родне, о безопасности своих штатов, чем о службе. – Он открыл рот, она остановила его, подняв палец. – Я имею в виду не только пилотов и персонал, набранный из аэрогенов – они подозрительны и говорливы, но вне воздушных сил своей жизни не представляют. Я говорю в первую очередь о наемном персонале, люди эти в основном родились на Земле, летают из них немногие: о механиках, диспетчерах, компьютерщиках, электронщиках, квартирмейстерах, поварах… о всей подкладке нашей организации. И уверенность в будущем испытала тяжелый удар.
– Уже? Но что, собственно, случилось? – Джовейн нахмурился. – Я не слышал еще ни о чем.
— Не знаю. Врачи сказали, как это ни странно слышать, но у него действительно сердечный приступ. Может, ему показалось, что то кровь?
– И не должны были… пока. Сир, в самом начале недовольство заметно только вблизи. А когда произойдет взрыв, узнают все, но тогда будет слишком поздно. Мы, офицеры корпуса, пытались найти способ вырваться из неприятностей и дать рекомендации Капитану.
Резниченко достал трубку, нервными движениями набил её табаком, с трудом раскурил:
Отвлекшись, невзирая на собственное нежелание («неужели мне вечно будут чинить здесь помехи, мне-то, принесшему им бархатную революцию?»), Джовейн потянул себя за бороду и сказал:
— Идиоты! Все идиоты! Говорил же ему, не следует играть в подобные игры. Нет, все всё делают по-своему. — Резниченко повернулся в сторону депутата. — А если он сейчас надолго в больницу сляжет? Тогда что?
– Напомните им, что вооруженные силы и вспомогательные части существуют, чтобы служить Домену, а не наоборот. Если нам потребуется изменить их размеры и роль, тогда вас будет ждать перестройка, а не увольнение, и никто не потеряет того, что заслужил по закону.
– Если не говорить о смысле их жизни… сомневаюсь, что они найдут его в другом месте, – возразила Тесс. – Ваше Достоинство, – он понял, что почетным титулом она хочет подчеркнуть важность своих слов, – будьте добры, не забудьте: люди и штаты Домена объединяют как раз те дела, которыми они заняты вместе.
— В Киев нужно отвезти. — вместо ответа произнёс Здольник.
Джовейн собрался.
— В Киев… С сердечным приступом!
– Я об этом не забываю, полковник. Однако настало время избавиться от устаревших институтов и практики и обратиться к новым целям. Но во всем, что касается единства… – Капитан распрямился потягиваясь:
— А что делать? — вспылил в свою очередь Здольник.
– Разрешите мне быть откровенным, – проговорил он. – Полагаю, ничего иного вы не заслуживаете. Все мы можем – вполне честным образом заблуждаться относительно того, что полезно Домену. Я уважаю все мнения. Я стремлюсь учесть их и бываю разочарован отсутствием реакции на мои предложения. Но мы должны добиться единства. Несогласие, должным образом выраженное – дело другое. А заговор или прямой бунт – третье.
– Безусловно, – сухо согласилась она.
— Что делать? Сначала партию перед журналистами доиграть надо, а после будем думать, как из дерьма вылезать. — трубка потухла, и вторично никак не желала раскуриваться. Юрий Сергеевич со всей злости ударил ею по капоту машины. Дерево не выдержало и хрустнуло. — Поехали в больницу, может, наш «хряк» пришёл в себя. — Резниченко отшвырнул в сторону обломки любимой «люльки», и с силой распахнул дверцу авто.
Вышла колкость.
* * *
– Полковник Тесс, – отрезал он, – я предоставлю вам возможность обсудить лично со мной весьма серьезные трудности, возникшие в результате ваших поступков. – Он вздохнул. – Нами разыскивается Таленс Иерн Ферлей. Объявление о розысках его было широко опубликовано. И преднамеренно уклоняясь и не желая отдаться закону, он сам нарушает его требования. Но если он не может явиться с повинной, потому что с ним что-то случилось, тот человек, что скрывает важную информацию, совершает преступление. – Он выдавил улыбку. – Лично я ничего, кроме хорошего, ему не желаю. Безусловно, у нас были некоторые разногласия, но теперь судьба его уже тревожит меня.
Кирилл разложил перед гостями разного рода документацию:
– Действительно, это так, сир.
— Вот, фактически всё, что мы сделали.
«Это безразличие или сарказм? Не обращай внимания. Нападай».
Гия Сурхуладзе пересмотрел бумаги, связанные с оперативной работой. Отар оглядел рекламную деятельность организации «Час».
– Полковник, либо он спрыгнул отсюда с парашютом, либо просто выбросился и так принял свою смерть. Третьей возможности не существует. Как вы понимаете, наши отряды обыскали весь Скайгольм, каждый отправлявшийся отсюда воздушный аппарат. Следователи обнаружили, что человек, во всем похожий на Иерна, обманув часового, вышел на инспекционную платформу и не вернулся. У него был парашют.
— Не густо, как говорят русские. — Гия похлопал ладонью по печатной продукции, — Сколько офисов открыли за последнее время?
Нам прекрасно известно, что вы дружили с ним. Следователи выявили еще одного охранника, который ранее заметил некую персону со снаряжением для высотного прыжка. Методика выявления глубинных воспоминаний позволила извлечь из памяти его описание, которому соответствует ваш сын Дени. Связь очевидна, – закончил Джовейн. – Вы можете что-нибудь сказать мне?
— Семь, — ответил Кирилл. — Собираемся открыть ещё два.
– Да, сир, – ответила она холодным тоном. – Вы имеете дело со слухами, собранными, когда весь аэростат был охвачен смятением и никто не мог, по сути дела, являться свидетелем чего бы то ни было… тем более те чужаки, которых вы сюда навезли.
– Итак, вы отвергаете свою причастность к этому делу.
— Мало.
– Сир, по кодексу аэрогенов у вас нет права задавать подобные вопросы.
— Но они охватывают весь Киев.
– Тесс откинула голову назад еще выше, чем прежде.
— Весь Киев нам не нужен. — Отар Павлоашвили принялся осматривать карту столицы Украины, — Нам нужен центр.
– А где находился Восмайер Дени Рейман?
— Три находятся почти в самом центре. Старый Киев. Подол, Сырец, Печерский район. Ещё три по окраинам.
Тесс ухмыльнулась:
— Какое расстояние входит в понятие «по окраинам»?
— Десять — пятнадцать минут хорошей езды до Майдана.
– Откуда мне знать? Я предоставила ему вполне заслуженный отпуск, и он у меня здоровый молодой холостяк.
Гия саркастически хмыкнул:
– Вы заставляете меня объявить и о его розыске.
— Если у нас всё получится, ездить не придётся. По всему городу будут пробки. Так что будем пешком ходить. И получается в ваше понятие «по окраинам» входит, как минимум, час — полтора пешего хода.
– У Капитана Скайгольма есть такое право.
— Ищите новые помещения. — Отар указал по карте на здание администрации города, — Какие отношения с мэром?
– Я выдвину обвинение и против вас, полковник.
– Капитан Скайгольма может просить мое начальство или синьоров моего Клана выдвинуть обвинение против меня. – Тесс дала ему возможность прочувствовать точную формулировку. – Я бы посоветовала вам воздержаться от этого, сир. Я уже объяснила вам, что подобные, с позволения сказать, свидетельства не имеют никакой цены.
— Пока никаких. Был совет, не вступать с ним в контакт. До голосования.
Военно-полевой суд, не говоря уже о суде Клана, даже не станет их рассматривать.
— Правильно. — Отар ещё раз посмотрел на карту. — Не известно, может и наш приезд не нужен.
«Кланы и офицеры защищают своих собратьев». Едкая кислота хлынула в глотку Джовейна, обжигая ее.
— Пообедаем? — предложил Кирилл.
– Помните, я могу арестовать вас своей властью.
Гия согласился. Отар тоже, но сначала спросил:
– И, продержав меня в заключении весьма ограниченное время, представить перед судом. Сир, вновь рекомендую вам не делать этого.
— Михай по телефону сказал нам о московском журналисте. Кого он имел в виду?
Кирилл открыл стол и достал из него фотографию.
Моя помощники и я и без того чересчур заняты, пытаясь стянуть расползающуюся ткань.
— Вот. Некто Самойлов. Вам говорит о чём-нибудь эта фамилия?
Гия усмехнулся:
«Что там еще?»
— Говорит. И ещё как говорит.
Джовейн проглотил кислоту.
* * *
– Ну что ж, полковник, – отступился он, – раз вы отказываете мне в сотрудничестве и даже отвергаете такую возможность, можете возвратиться к своим обязанностям. Вы обязаны известить терранскую гвардию, как только узнаете о месте нахождения вашего сына Дени. Хочу дать вам совет: я не считаю корпус офицеров чем-то независимым и постараюсь заставить его проявлять больше сдержанности и ответственности, чем в прежние времена. Всего доброго, мадам.
«Странные помидоры появились в Ивано — Франковске. Достаточно им прикоснуться к костюму высокопоставленного лица, как, то высокопоставленное лицо тут же без чувств падает на землю и попадает в реанимацию. Именно такое произошло с нашим премьер-министром во время внеочередной деловой поездки на западную Украину. О чём премьер хотел поговорить с жителями Ивано — Франковска, так и осталось загадкой. Но учёные — ботаники же пришли к однозначному выводу: с трудом переносит наша номенклатура наши же отечественные помидоры. Может что-то в сельском хозяйстве поменять? Или, в номенклатуре? С вами был телеканал новостей «Свобода». Удачи вам!»
Она поднялась, отдала честь и вышла.
* * *
Кабинет наполнился покоем, шепот и подрагивание Скайгольма остались в тонких стратосферных ветрах, вечная молчащая бесконечность – снаружи.
— Добрый день, Андрей Николаевич. — Козаченко сделал попытку подняться с кресла, но незнакомец улыбкой его остановил. — Не стоит волноваться. Если не возражаете, присяду напротив вас. Как я понял, господин Круглый сообщил о моём приезде. Разрешите представиться, Стивен Хайт. Институт стратегических исследований, штат Вирджиния, США. Профессия — аналитик. Вам обо мне должен был рассказать господин Шлоссер.
Запах собственного пота оскорбил Джовейна. Изнеможение накатило на него: он скрыл лицо в ладонях. «Фейлис, Фейлис!»
— Спецслужбы? — Андрея Николаевича абсолютно не интересовало, кого представлял гость, но беседу как-то следовало поддержать. С утра лидера украинской оппозиции то морозило, то бросало в жар. Белая футболка, надетая на голый торс, пропотела, и теперь от неё исходил неприятный, как казалось Козаченко, запах.
Но нет, есть еще работа, работа есть всегда. Дело Восмайер Тесс Рейман, быть может, случай предельный, но в нем – первое предупреждение. Бунт в вооруженных силах не представляет прямой угрозы Скайгольму, который способен испепелить своей молнией любое подразделение; но недовольство на Земле… Ему необходимо было переговорить с людьми, которым он мог доверять, кто поддерживал его дело. Он позвонил помощнику… День этот собирался окончиться глубокой ночью.
— Нет. Что вы? — Хайт вскинул руки, — Чисто научная деятельность. Иногда занимаюсь филантропией. И к названным вами структурам никакого отношения не имею.
5.
На закате женщины оставили Карнак. Вечер был ясный и морозный.
Андрей Николаевич снова лёг на подушки. Слабость в теле давала о себе знать.
Западный горизонт скоро угас, оставив небо зеленым. Быстро стемнело.
На востоке небо уже стало пурпурно-черным и низкий Иледуциель тихо светился над голыми костяными вершинами леса. Когда селение осталось позади, на дороге под ногами застучала мерзлая почва, захрустели подернувшие лужи тоненькие льдинки, зашелестели опалые листья.
— Да, я помню нашу беседу с господином Шлоссером. И он действительно упоминал ваше имя.
Их было около сотни, простых брежегских домохозяек, девиц и бабушек , вдруг ставших какими-то странными под капюшонами своих плащей. Фонарей они не брали – дорога была всем знакома, а обратный путь будет освещать луна; но при каждой была свеча и все нужное, чтобы воспламенить ее. Они шли без особого порядка, разговаривать тоже никто не запрещал, но каким-то образом толпа сложилась в процессию, и негромкая речь панихидой висела над нею.
Гость хлопнул ладонью по портфелю, который держал на коленях.
…Богохульство… дурное предзнаменование… ослепленное святостью… убийца… отмстить, чтобы бедные призраки смогли успокоиться…
— У нас будет серьёзный разговор, потому мне бы хотелось, чтобы мы, как у вас говорят, расставили всё точки над «і». Вы подумали над предложением нашего немецкого друга?
Розенн старалась напомнить себе – то, что случилось вчера, было только бунтом, а то, что предстоит этой ночью, останется простым жестом.
— Вы хорошо говорите на украинском языке. — так, подумал Андрей Николаевич, теперь мне, когда я дам согласие, судя по всему, станут диктовать условия.
Геанцы намеревались устроить в Карнаке свой центр, предназначенный для разделявших их верования, безусловно, надеясь на новообращенных.
— И не только на нём. Кстати, вам также большой привет от господина Велера. Freedom World. Надеюсь, помните?
Капитан Джовейн не скрывал своих намерений; он будет «поощрять культурный обмен» и «гарантирует свободу вероисповедания всех верований и философий». Ни одно сообщество не могло запретить сооружение геанского центра на земле купленной и оплаченной. Носился слушок, что казна Капитана помогала подобным приобретениям, что отвечало его правам, однако не нравилось морякам и земледельцам, уже прознавшим о том, что более контроля за бурями не будет. Но более глубокий корень тревог, думала Розенн, лежал в консерватизме этих пейзан. Джовейн не понимал этого. Карнак… что ж, Карнак не так уж удален от космополитического Кемпера и сам является морским портом…
— Естественно.
Джовейн старался изобразить, что понимает все зоны истории мира, но не имел реального представления о древности. Ему и в голову не приходило, что люди обладают правом сохранять собственную природу, имеют право на нетерпимость.
— Как видите, мир тесен. И не без добрых людей. Итак? Что мне передать?
— Да. — Козаченко утвердительно тряхнул головой. — Я принимаю его предложение. Но с некоторыми условиями.
Словом, на прошлой неделе группа местных жителей, вооруженных ножами, гарпунами, косами и дубинками, велела группе рывших землю наемных рабочих прекратить работы и убираться. Мэр Карнака отверг протесты, полученные из Иледуциеля, и процитировал гарантии автономии в союзном договоре. Чтобы защитить работников, терранская армия послала подразделения; собралась толпа, швыряла камни, стреляла, трое молодых человек из города остались на земле мертвыми. Работа вновь прекратилась, и обкатанные умиротворяющие фразы порхали между мэром, Местромором и господами наверху.
— Никаких условий. — Хайт вскинул свою большую голову. — Абсолютно никаких. Ни сегодня, ни завтра.