Он достал из холодильника коробку пиццы (пощади желудок, Михалыч!) и… одноразовый шприц.

Эт-то что такое?! Я даже отпрянул. У меня со времен доктора Реваза Чантурии отношение к шприцам… м-м… сложное.

Коротенький шприц, «бочонок», на полкубика. Внутри – маслянисто-желтое. Ширяешься, Лева? Приобщился? «Кто там? – Я! – Я?».

– Это… это мне дали. На крайний случай. ОНИ.

Ну-ну. За что спокоен, так за то, что самоубийством Лева кончать не станет. Я же ему только-только предлагал вариант. Остальное – личная жизнь, как удачно заявил один деятель за Океаном. Слышали, знаем…

Побудь в кайфе, Михалыч, скучно ведь в одиночке, неизвестно сколько сидеть. А под кайфом и время – не время. Похмелье, правда, тяжелое. В период Афгана была возможность насмотреться: под кайфом нормальные русские парни такое вытворяли, что позже бились в истерике, рассудком повреждались. Естественно, байки ходили-бродили о том, как людей посредством одной-единственной инъекции превращали в зомби. Я в байки не верил и не верю. Слабака согнуть, сломать – пожалуй. Сильного – тоже, пожалуй. Но сильный все равно будет где-то в глубинах сознания сопротивляться. Да хоть бы и я! Мне «убийцы в белых халатах» вкатили чуть ли не десятирную дозу всяческой пакости – а я вот он. Это когда «печень по-русски» (иначе говоря, по-нашенски, по-зарубежному: ливер а ля рюс) сыграла большую роль в биографии Боярова А. Е. У личности всегда сохраняется выбор, если человек сохраняет себя как личность. Нельзя из человека сделать животное… Иное дело: кто-то изначально животное и есть, пусть и не всегда заметно на первый взгляд. Ну и никакая химия тут не нужна!

Пардон, отступил в сторону. Но, повторюсь, сложное у меня отношение к шприцам.

А у тебя, Лева? Да, ты же у нас слабак. Ладно, набирайся сил. Сиди. Кайфуй.

Вместилище, куда Перельман привел меня, дабы я его запер, было… э-э… вместительным. Попросторней камеры в Крестах (где я не был никогда и тьфу-тьфу-тьфу… но рассказывали…) – своеобразный запасник: резные обломки, перетянутые пыльные холсты «мордой» к стене, бронза, фарфор, пуфики, расшитые бисером. Много чего. Сиди. Кайфуй. Среди своего сокровища. Подвал. И запирается запасник солидно. Ежели за веревочку дернуть – не откроется.

Вид у Перельмана был жалконький. А прежде чем задвинуть дверь я этаким театральным жестом бросил туда же, в запасник, рассыпавшийся в воздухе букет розочек-цветочков.

– Зачем ты меня обсираешь, Саша? – промямлил бедолага, засыпанный розами.

– Я?! Запомни, Лев!.. Извини заранее за резкость! Единственное, что невозможно обосрать по определению, – это дерьмо. Бывай, Лев.

Он смолчал, только нищенски потянулся ко мне воздетыми ручонками.

– Я вернусь! – непроизвольно пообещал я в интонации пресловутого Шварценеггера. Фразка эта в Штатах столь же расхожа и употребима по делу и не по делу, как, например, в Совдепе жегловское «Я сказал!» или все то же саидовское «Стреляли…».

Но я употребил фразку по делу. Вернусь!

«Мерседес-ЗООЕ» – отличная тачка!

За полчаса домчал. Вот и проливчик. Рокавей-инлет. Из Квинса на Юго-Восток, минуя по касательной многознакомый Бруклин. Вот и проливчик. Узенький. Мост. Остров.

Судя по раскладке, не случайно Перельман в свое время указал мне именно сюда. «Где машину взять недорого, Лева?

– А вот!». Явка у них здесь? У них, у Конторы? Тогда тот, который мне «тендерберд» продал, тоже из них, из бойцов невидимого фронта. Ничего себе – невидимый! Может, там же и тогда же меня через подзорную трубу срисовали из укромного убежища (Тот самый! Бояров!), а то и «жучка» подсадили поглубже внутрь выбранной тем самым Бояровым тачки – где бы ты ни был, мы с тобой, сукин сын отечества!

Не исключено. Теперь же, при всей сумме накопленных знаний: исключено, что НЕ… Ну да «тендерберд» нынче испускает опознавательные сигнальчики посреди Манхаттана или оттуда, куда «птичку» отбуксировали. А я – в Левином «мерседесе». Только его и ждут здесь; давно ждут. Ан водитель – не Перельман-Буль. Бояров на заклание не пойдет! И если вот он я, то отнюдь не на заклание!

С той поры, как я сюда приезжал первый раз, больше года прожито. Но приблизительно помнил: куда. Указателей – минимум. Вдали от федеральных дорог. Большущий ангар – при желании в нем хватит места целый заводик расположить. Но желания не было. Вокруг да около – залежи побитых машин, внутри – пусто. Было пусто год назад. А сегодня?

Помнится, скептически хмыкал я, наблюдая, так сказать, видеопродукцию с тлетворного Запада, будучи прописан на животворном Востоке, в Питере: излюбленные декорации для массового и поодиночного мордобоя с ужимками-прыжками- стрельбой – это вымершие машинные залы, металлургические цеха, котельные емкостью с ха-ароший танкер – и все- то функционирует-вращается-лязгает! Хмыкал: а где там у них инженер по технике безопасности? где бойцы-вохровцы? где, наконец, притчевый «лесник», который «пришел да вышиб и нас и фашистов из леса»?! Ни одной живой души! Хоть ты переколошмать казенное оборудование до основанья, а затем…

Уже освоившись несколько в Америке, убедился: так оно и есть. Во-первых, сплошная автоматизация-роботизация (и не на уровне скрипучих роботов, вопрошающих друг друга: а где у нас гаечный ключ четырнадцать-на-девятнадцать?) Во-вторых, люди, разумеется, тоже работают (и еще как!), но от звонка до звонка – кончил дело, гуляй смело. Дураков нет в свой уик-энд на работе торчать-задерживаться! И зачем? Спереть что-либо для дома, для семьи? Отвертку? Тот же гаечный ключ четырнадцать-на-девятнадцать? Канистру гидролизного спирта? Говна-пирога! Все есть! А чего нет, в самой захудалой лавчонке предложат по бросовой цене и вслед кричать будут: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!».

Да взять то же самое автомобильное кладбище! В Питере десятки-сотни доморощенных миллионеров (в рублях, в рублях!) месяцами рыскают в поисках помятого крыла для «форда» – чтоб не шибко сильно помято было, чтоб выправить- отрихтовать-покрасить и про запас иметь. А тут… Эх-ма, сколько добра свалено – в три этажа! Не надо никакой гуманитарной помощи! Не надо никаких кредитов! Одно только это кладбище подарите – Совдеп век будет благодарен! И возродится из пепла. Не сразу, не сразу. Месяц-другой страна замрет, заводы-фабрики-пашни обезлюдят: все и каждый по гаражам, по сарайчикам попрячутся – из дерьма конфетку варить. Зато через месяц-другой – всеобщая и полная автомобилизация! Расцвет! Нью-нью-Васюки! Что для Штатов – мусор, для Совдепа – бесценный дар. Заодно и свалки американские расчистились бы. (Увы, но так. Сам наблюдал, насколько трепетно берегла одна… хм! приятельница бумажнопестрый стаканчик из «Макдональда», что на Тверской, – салфетки в него вставляла по торжественным дням… с каким-то испугом: не повредить бы. Что там приятельница! Целый город с каким-то испугом!.. Вся страна! Я другой такой страны не знаю… Увы…).

Кстати, автомобильное кладбище – тоже излюбленная декорация для мордобойной видеопродукции. Будь моя воля, выбрал бы чего попроще – чтоб обзор был, чтоб железки хреновы под ноги не попадались, чтоб сразу определить количество соперников (сколько их среди автомобильной рухляди засело в «секрете» – сосчитаешь ли?!). Не моя воля, не моя…

Вероятно, свой резон у Конторы был – именно здесь обосноваться, агентура наведывается под соусом «безлошадности», и какой русский не любит быстрой езды, было б на чем! и какой русский вот так с бухты-барахты купит ав… ав… аж в горле засмыкало от предвкушения!., автомобиль! Он, русский, еще поторгуется, еще в затылке и в кармане почешет, еще приедет-присмотрится и еще. Никаких подозрений. Вы что, не знаете этих русских?! К тому же явка на отшибе, к тому же пути-подходы к ней контролировать достаточно просто – пока по коридору в машинных джунглях проберешься к ангару, засевший на опушке тех же «джунглей» наблюдатель сто раз успеет доложиться по уоки-токи: «Е-едут! Е- едут!».

Вот-вот. Я-то уже – на «опушке». Вряд ли тут «секреты» через каждые двести метров – чай не белорусские леса! – но на въезде должны быть. Мне это надо? Мне – не надо.

Я по наитию приоткрыл дверцу и, проехав таким манером еще полста метров, по наитию же тормознул, не выключая мотора. В образовавшийся створ выскользнул и улегся под «мерседесом». День такой, знаете ли, – под машинами валяться.

А ход мыслей таков: кругом темень кромешная, даю гарантию – мой нырок-кувырок не засекли, Перельмана ждут именно на этом «мерседесе», то есть должны встречать, людей у Конторы наперечет (опять же не белорусские леса – Нью- Йорк! количество должно быть разумным и достаточным), следовательно, один-два бойца, больше – уже роскошь.

Какая команда отдана бойцам – не знаю.

Может, и такая: прибудет «мерседес», убедитесь в личности водителя и спишите на боевые потери.

Может, и такая: убедитесь в личности и немедленно доложите.

Второй вариант мне не улыбался – я предпочитаю сюрпризом объявляться.

Первый вариант – и вовсе неудобоварим: убедившись, что под личиной… э-э… личности водителя-Буля верзила-Бояров. с перепугу точно спишут!

И потому не стану я себя обнаруживать, пока они себя не обнаружат. Им вроде опасаться нечего: прибыл тот самый «мерседес», на хвосте – никого (это-то я тоже могу гарантировать – проверялся по пути), Перельман-Буль законопослушен – стопанулся и дверцу приоткрыл, мол, проверка она всем проверка… ну, припоздал чуток, с кем не бывает, трафик-на фиг!

А то, что в салоне автомобиля никого нет, обнаружится только при ближайшем рассмотрении, при таком ближайшем, когда волей-неволей бойцы себя обнаружат – тогда и я, пожалуй, себя обнаружу. Если же и здесь живет и побеждает отечественное распустяйство, то бишь Контора не выставила наблюдателей, тогда полежу-полежу да и выползу, и ножками-ножками до ангара. Лучше перебдеть.

И правильно! Шорох, шаги. Лежа на земле, улавливаешь каждое содрогание. Один? Двое?

Один.

Пляшущий точечный луч фонарика.

Ближе, ближе.

Рядом.

Остроносые ковбойские сапожки – совсем рядом, только руку протянуть. Я и протянул – цапнул за щиколотку и дернул на себя. Готов!.. Наш человек! Человек страны Советов, точно! Женщины при родах орут на своем родном, если верить классике жанра. Мужики не рожают, но их тоже можно вынудить проявиться: долбануть внезапно по башке или вот равновесия лишить посредством хвата-рывка. Трудно требовать даже от резидента, чтобы он в этом случае воскликнул на хорошо выученном английском: «Ах! Какая неожиданность!».

А тут не резидент, рядовой боец невидимого фронта, на подступах. Он воскликнул:

– Ёъ!!! – именно с твердым знаком после гласной. И брякнулся – головой обо что-то твердое.

Во всяком случае, когда я в мгновение перекатился-выкатился из-под «мерседеса», готовый добавить… добавки не потребовалось. Я подобрал фонарик, посветил в лицо – глаза снулой рыбы, рожа как рожа, ничем не примечательна, ранние залысины (очень ранние – бойцу от силы четверть века). А вот это уже более примечательно – «узи». Я понимаю: очень популярный израильский пистолет-пулемет. Но при том обилии и разнообразии огнестрельного оружия, которым помимо всего прочего богата Америка, дважды за одни сутки натыкаться именно на «узи» – наводит, согласитесь, на вполне определенные размышления.

Прихвачу-ка я его с собой. Вдруг пригодится? Бойцу- «ковбою» он теперь наверняка НЕ пригодится. Боец- «ковбой» нехай полежит на заднем сиденье, связанный ремнем безопасности. Если Бог не выдаст, если свинья не съест, – вернусь, и еще потолкуем. Когда вернусь. И если.

Никаких «если»! Я вернусь! Я не Арнольд перекаченный, но – вернусь. Переложил «томас» в карман, вынув из-за пояса, где он пригрелся под тишеткой. Попробовал втиснуть на то же место «узи» – нет, так недолго и отстрелить… м-м… пустячок. И что все они нашли в «узи»! Громоздкая, угловатая, тяжелая штукенция. Правда, двадцатизарядная. Да ведь чтоб укокошить человека, и одной пули хватит. Впрочем, смотря какого человека – на меня им обоймы явно не хватило…

Ну что? Есть план действий? A-а, предельно простой план! Свалиться, как снег на голову, обострить, взорвать ситуацию, а там… посмотрим. Вроде бы глупость. Но тут такое дело… Вероятно, не зря мозги – это два полушария. Как бы установленный факт: соображают они вполне обособленно. Мое нагонное бешенство – разумеется, стихийно. Однако стихия управляема или, на худой конец, контролируема. В запале я способен творить безумства: на танк с голыми руками? ну?! где ваш хлебаный танк?! щас я ему башню набок сверну, дуло узлом завяжу! А второе полушарие знай себе анализирует, поправку вносит, обеспечивает возможность отступления. Ничего нового не скажу. Две стихии: инь-янь. Каратэ-до. Что я буду распространяться на общеизвестную тему! Вот только общеизвестное – чаще всего то, что на себе не каждый испытал. А зачем испытывать – на то и общеизвестное! Но я испытал – иначе быть бы мне ходячей макиварой, а не сенсеем.

Танк не танк, но Контора – да, я на них иду с голыми руками, они у меня еще те! Тай-до! Справлюсь. И… почему нет – сдам федеральным властям. Зря, что ли, призывают- обращаются к русскоязычной общественности с призывом помочь своей новой стране. Мне нравится моя новая страна – должен ведь и я ей понравиться! А демагогия на тему: как- никак соотечественники, сукин сын, но наш сукин сын… – и есть демагогия, да! Я иначе воспитан: какой же он наш, если он сукин сын! хороши соотечественники – в земляка двадцать пуль выпускать, дюжину шпаны натравливать, под красавцев-мерзавцев подводить!!! Уж простите, братья во Христе, у меня всего две щеки, но я и по одной не позволю никому вдарить, а вторую подставить – и подавно. Так что, па-аберегись, православные, я – Бояров! Будете себя хорошо вести – сдам властям. Плохо себя поведете, пулями-дурами начнете разбрасываться – получите в ответ, но чуть с опережением. Здесь, У НАС в Америке, никто слова не скажет о вольно трактуемом в России превышении пределов необходимой самообороны. А зазря я не пальну (Афган! Зарок!) – все от вас и зависит, объясняться потом будете и не со мной, подробности письменно и Федеральному Бюро…

Тоже, к слову, хороши! Ф-фебрилы! Надо было не Боярова прятать с помощью джи-мэна Галински, а нейтрализовать тех, от кого решили Боярова прятать! Каждый норовит зонтиком прикрыться, стоит дождику капнуть, – и никто не додумается выключить сам дождик! Впрочем, оперативные разработки… э-э… оперативно разрабатывались. Согласен, согласен: я излишне мобилен был последнее время – успевай только агентов на совещания собирать. Надеюсь, моя мобильность сейчас-то мне на пользу пойдет. Где вы, фронтовики- невидимки?!

Пока крался к ангару по самой по обочине автонекрополя, все размышлял и размышлял таким вот образом. Назову: размышлял. Возгонял эмоции – так верней. Ибо сколько ни убеждай себя: с-сукины дети… голос крови укоряет: наши…

Ладно, уж как сложится. Шаг вперед!

В ангар проникнуть оказалось проще, чем в перельмановский домишко. Ангар куда необъятней, и входы-выходы у него не в единственном числе. Лето все-таки, жара все-таки, а Нью-Йорк, да будет известно, на одной широте, например, с Баку и южней, например, Ташкента. Ночью только с Океана прохладой поглаживает – грех не проветрить. Нараспашку. А кого опасаться? Перельмана, что ли?!

Будет вам сейчас кого опасаться! В грязи я, правда, извалялся, извиваясь промеж мазута-железа-резины. И так-то отнюдь не первой свежести, а тут еще и… Л-ладно, зато я – тут. Л-ладно, дорогие соотечественники, придется вам продемонстрировать на практике популярную в Америке игру «Грязный Гарри – против русских шпионов»! Гарри-Бояри! Бояри, а я к вам пришел, дорогие, а я к вам пришел! Бояри, а зачем пришел? Ах, вам непонятно?!

Ангар действительно оказался почти пуст. То есть старых машин довольно много, еще какие-то прессы, станки, груды кузовов-крыльев-покрышек. Но в сравнении с общей кубатурой – кучки строительного мусора в комнате без мебели. Дом на слом. Только мыши попискивают и тараканы шуршат.

«Мыши» попискивали и «тараканы» шуршали (ушки у меня на макушке) во-он там, левей, левей, обогнуть исковерканный «линкольн», ак-ку-рат-нень-ко высунуться…

Они! Не то слово! Настолько «они», что у меня язык отнялся! Еще и еще раз: здравствуй, жопа, Новый год! «Русский транзит», действие третье, те же и Бояров! Лицом ко мне расположился, барски-небрежно раскинулся на капоте какой-то тачки… Валька Голова! Пардон, Валентин Сергеевич Головнин. Пардон, может быть нынче – Степан Сергеевич Смирнов (редкая, однако, фамилия!). А спиной ко мне расположился в полный рост, уперев руки в боки, специфически переминаясь с ноги на ногу… Лихарев!!! Я тебя, падла, и со спины за версту, за милю узнаю! Вот так же он, падла, переминался, когда я еще впервые к нему попал на Литейный, когда меня Витя Белозеров за болвана подставил, – не смущенно переминался, а угрожающе, будто еле сдерживается, чтобы не засадить коленом, а то и носком ботинка промеж… подследственному.

Кроме этих двух знакомцев, сидели-посиживали слева- справа от Головнина два орла. Из Афгана их Валька вывез, что ли? Агентов Верных-Честных-Неподкупных? Уж этот типаж мне порядком намозолил глаза в Афгане! Пуштуны? Таджики? Сидели-посиживали они, как у них и водится, на корточках. Шпионы долбаные! По одной посадке вычислить – как два пальца об асфальт! Нет, скорее, не шпионы они, а презервативы – одноразового использования. Сам же я таблоидам снисходительно растолковывал: одиночки, да, имеются в наличии и представляют определенную опасность… в основном, заезжие – они не значатся в полицейских архивах и моментально испаряются из страны, сделав дело… чаще всего – убийство. Но имел-то я в виду обычную уголовку, а не Контору! Хотя… (еще раз) нужно быть гурманом, чтобы различать оттенки дерьма. Я не гурман. То-то колумбийский почерк в лофте на Бэдфорд-авеню был с афганскими завитушками. Так что отнюдь не интернациональный киллерский обычай – вбивать в глотку отрезанные гениталии… Афган и есть Афган. Так что смертники вы, орлы! И не потому, что я горю отмщением за Гришу-Мишу-Лешу. Мне отмщенье, но не аз воздам. Может, и привез вас на эту землю армейский сослуживец Головнин (Смирнов?), но обратно вывозить не будет – спишет на боевые потери, на кой вы ему сдались, презервативы одноразовые?! Недолго вам…

Однако что там у них происходит? Никак в толк не возьму. Если Лихарев здесь, то (по Хельге Галински) и ФБР где-то здесь позиции занимает. Не все же Боярову живцом быть, пусть и полковник-перебежчик на леске поплескается – и в глубь, в глубь. Докажите, полковник, искренность-чистосердечность вашего предательства – выводите на сеть. (Тогда Хеля – точно никакой не таблоид! Точно – джи-мэн! Не отдали бы фебрилы полковника на раздрай таблоидам, имея в виду попользовать Лихарева как живца. И документы, уворованные по крохам кагэбэшным офицером, не отдали бы на откуп таблоидам. Зачем засвечивать полковника Конторы? Он еще сгодится как раз в качестве полковника Конторы. Следовательно, Хеля – джи-мэн, а по совместительству – таблоид. Или наоборот. Перестановка двух слагаемых не меняет суммы. И неча пудрить: люблю-люблю… блю-блю… блюю… Или это третье слагаемое? А и хрен тебе, Хеля, бабена мать! То есть, строго говоря, что угодно тебе, но не хрен…).

Получается, мы с этой падлой, которая меня чуть не засадила в Питере, которая меня чуть не угробила во Франкфурте, – в одной лодке, если угодно… В полном соответствии с партийно-совковой моралью: против кого вы дружите? Упаси меня от друзей, а от врагов я сам… А враг на данный момент кто? Валька Голова? С которым мы вместе в Афгане? С которым столько пропито? Оно конечно – дерьма кусок! Но не будучи гурманом, я бы из двух кусков дерьма, Головнина- Лихарева, выбрал бы Вальку. А выбрать придется. Судя по происходящему. В толк-то я не возьму, осмысления объектов-субъектов не подоспело, но взгляд на них же, да, состоялся. И на этот, на мой, взгляд сейчас ка-ак… произойдет что-нибудь!

Валька, да, барски-небрежен, поза такая, но только поза. Знаю я подобную небрежность-расслабленность, сам горазд. И того же Вальку подтренировывал давным-давно. Голова- Головнин сейчас готов распрямиться пружиной. И пуштуны- таджики запросто могут с корточек взметнуться – знаю-знаю я их восточную отрешенность, сам горазд. Теперь Лихарев… Переминается он тоже не по доброте душевной. Возможно, и провоцирует на действие, тут-то и посыплются джи-мэны из всех щелей. Кроме того, руки в боки – тоже не просто поза такая: американцы, да, в заднем кармане бумажник хранят, но Лихарев – не американец, у него позади (правда, за поясом) «ствол», мне же видно – фалды пиджака, складки за спиной, видно-видно! Так что Лихареву достаточно одного движения, и «ствол» ляжет в ладонь.

Любопытно, кто все-таки из них первый? Очень бы хотелось досмотреть. Но не за тем я сюда поспешал, чтобы только смотреть. Вы тут меж собой разобраться не можете, а Бояров вынужден за кулисами торчать статистом в ожидании момента – как бы не прозевать с репликой «Кушать подано!» Ну так вот, подано и уже порядком остыло! Стану-ка я для вас тем самым притчевым лесником, надоели, бабена мать! Как выскочу, как выпрыгну – полетят клочки по закоулочкам! Вышибу и тех и других из «леса»!

Сказано – сделано. Я выскочил-выпрыгнул из-за «линкольна», держа в двух вытянутых «узи», взревел:

– Стоять! Бабена мать! Р-р-руки!

Называется: взять на испуг. Поливать честную компанию из «узи» и в мыслях не было (хотя парнишки, поливающие из «узи» меня на Восьмой-авеню, безусловно заслужили… но кто? пуштуны-таджики? Головнин собственной персоной?). На испуг не взял. Даже наоборот! Если можно так выразиться, то – одним полушарием мозга я взвыл от удара-отдачи по рукам, вторым полушарием запрыгнул назад, за «линкольн». Ладони трясло «газированными мурашками». Ногой подцепил какую-то железку и отшвырнул подальше в сторону – пусть гремит, сам ушел перекатом в прямо противоположном направлении. Застыл. Но… Кажется, им всем было не до меня. Пока что… Стрельба беспорядочная и оглушающая. Резонанс, доложу я вам! Да я сам резонировал-вибрировал на манер камертона, по которому вдарили. Счастлив мой Бог! А я-то брюзжал по поводу громоздкости-массивности «узи» – пуля угодила аккурат в него и вышибла у меня из рук. Значит, целили в голову – я же на вытянутых держал, перед собой, на уровне глаз. Вспышки не было. Значит, сквозь пиджак пальнули. Сквозь рукав? Лихарев не обернулся, не успел – начал поворот, но дальше я не видел, я уже запрыгнул назад. Значит… Валька? Однако и реакция у него! А какой иной реакции я ждал? То есть я ждал иной реакции, но – моя вина, мой прокол! Ам-мериканец новоявленный, беженец хренов! У нас в Ам-мерике, у нас в Ам-мерике! И стоило обнаружить земляков-соотечественников без англосаксонской примеси – взревел! ПО-РУССКИ!

В англосакса бойцы Конторы еще замешкались бы пулять (ФБР? полиция?). Но мой русскоязычный взрёв был равносилен для всех для них команде: «Пли!».

Язык отнялся, да, Бояров? Лучше бы он действительно отнялся – тогда бы руки не отнялись, они мне понадобятся как никогда. Иначе… иначе уже никогда не понадобятся. Да, я готов с голыми руками на танк, но при условии их работоспособности-функциональности. Пауза необходима – восстановиться, чуткость пальцев обрести.

Пауза и возникла. Только что грохот, визг пуль и – тишина. Относительная. Уши заложило, но: какие-то бесперебойные механизмы мерно гудели в ангаре, сквозняк-ветерок скрежетал чем-то плохо закрепленным, птица ночная гаркнула. Тишина.

Не нравится мне, ох, не нравится! Что там У НИХ? Волки от испуга скушали друг друга? Поглядеть бы. Но пока лучше не высовываться без крайней нужды…

… которая и случилась. Куда уж «крайней», куда нужней, если еще одна, мать-перемать, «птица ночная» гаркнула:

– Эй! Герой! Выползай! Р-руки! Без глупостей!

Я этот голосок из тысячи опознаю. Лихарев!

И дошло до меня, что без глупостей означает: ладошки за голову, мелкими шажочками. А то – выстрел в спину. Ага, в спину. Сказал ведь, уши заложило – но спина по- прежнему чуткая. Молодец какой тот самый залысый боец! Мало того, что выпутался (а вязал-то я его профессионально!), он еще и «ствол» где-то добыл – держал меня на мушке, соблюдая дистанцию, исключающую недавние захваты щиколотки, а также запястья, а также любых иных частей тела.

Высоковато, не допрыгнуть мне. Залысому бойцу сверху видно все, ты так и знай, Бояров!

Там вдоль стены на уровне метров восьми – мостовой кран и конструкция навесная, лестница-коридорчик. С этой- то лестницы он и водил меня на прицеле. А Лихареву, соответственно, проще некуда определить мое местонахождение даже сквозь преграды-нагромождения. То есть не сквозь, а – поверх: залысый боец стволом точнехонько указывает. Потому и не сработал отвлекающий звяк железяки, пусть бы я ее хоть на километр отбросил. Впрочем, железяк здесь хватает…

– Без глупостей! Не ясно?!

Ну-ну. Глупость – она относительна. Для кого как. Да, Лихарев больше доверился глазам, а не ушам. Что же я позволил ему увидеть? Ему и «вышестоящему» бойцу. А позволил я им обоим увидеть: отчаявшийся Бояров безоружен, попав меж двух огней, вцепился в малополезную хреновину «Узи» был бы более полезен, но где он? А вот «томас» за поясом под тишеткой еще очень даже пригодится. Следовательно, нет у Боярова иного оружия, кроме, подобранной железяки, хоть обыщите! Да нечего Боярова обыскивать – будь у него какое ни есть оружие, стал бы он нашаривать по полу гаечный ключ четырнадцать-на-девятнадцать. Глупость! Вот и не надо Боярова обыскивать. А железяку я брошу, брошу. Прошу простить – я машинально, я машинально…

Видите? Я послушен. Ладошки за голову, мелкими шажочками. Все видят? Глаза пошире разуйте. Видят не все. Оба пуштуно-таджика никогда уже не разуют глаза. Лихарев оказался метким полковничком. Не в пример нашей с ним франкфуртской разборке. По пуле в лоб схлопотали. А то и не Лихарев – залысый подручный с верхотуры. Поди разберись… Валька же Голова держал руку плетью, с нее изрядно капало, тут же скатываясь-сворачиваясь в пыльные темнокрасные шарики-кляксы. И пистолет у ног его валялся – не нагнуться, не взять.

Кто? В кого? Почему? А как же я? Некая в событийном ряде путаница. Легкая путаница, как в Библии. Каждый волен толковать по-своему. Потом, потом толковать буду – уцелеть бы!

– Ближе! Еще! – гаркал Лихарев. – Не ко мне! К нему!

Вот мы, Валя, опять плечом к плечу. Не думал, не гадал он (и я, впрочем, тоже), никак не ожидал такого вот конца. Свиделись. Чего там принято кричать? «Долой!» Или: «Ура!» Или: «Наши победят!» Какие наши, где эти наши?!

– Мордой вниз! Вниз! Мордой! – скомандовал полковничек тоном «карантинного» сержанта.

Валька подчинился беспрекословно и мгновенно (чему-то их все же учат! Служебной субординации, к примеру. Да и непросто своевольничать под прицелом двух стволов!) – упал по науке, на здоровое плечо, свистяще вздохнул (больно! другое-то плечо пробито!), перевалился на живот.

Ну и я – туда же. Не из ложно понятой солидарности – просто из положения «лежа» проще выхватить «томас».

– Ноги! Шире! Еще! Шире!

Куда уж шире! Совсем хорошо! Классическая позиция для стрельбы из положения «лежа». Только бы удался дуплет – слишком близко от меня полковник-перебежчик, слишком далеко от меня парнишка на лестнице. На кой Лихареву тыкать нас мордой в грязь? Или на манер волка из «Ну, погоди!» пока всласть не наиздевается, зайца схватить маленькое удовольствие? Так ведь именно потому все эти мультсадисты и прогорают – что в расейском сериале, что в тутошнем «Томе и Джерри».

Цап. Щелк! Вот оно что. Управляем был Лихарев исключительно рационализмом, а не эмоциями – да уж, чему-то их все же учат! Мы с Головниным оказались, так сказать, скованные одной цепью. Наручники – они же «наножники». Свобода передвижений, но ограниченная: для каторжной работы вполне, для бегства и скачек с препятствиями не вполне. Понадежней ядра. И не вздумай теперь, Бояров, палить из припрятанного «томаса» – ни тебе перекатиться, ни тебе прыгнуть. Эффект секундного исчезновения? Ха-ха! Вдвоем! Обнявшись и – в пропасть. Мишень – лучше не придумаешь: движущаяся, но неуклюже.

Движущаяся. Куда прикажете двигаться? Что за каторжная работенка предстоит? А работенка еще та…

Я волоком протащил сначала один труп, затем другой – пуштуно-таджиков. Протащил и впихнул в тот самый раздолбанный «линкольн», за которым хоронился не так давно. Лихарев командовал нами молча – чуть пошевеливал стволом, указывая на трупы, на «линкольн». Головнин мне не столько помогал, сколько мешал. Еще бы! Одна рука бездействует, капли пота проявились, бледность, свистящий полушепот «С-с-саш-ш-ш… С-с-саш-ш-ш…».

– Все! – заявил я, привалясь к «линкольну». – Хоть убейте, но с места не сдвинусь. Перевязать надо.

– Успеется! – ухмыльнулся полковничек. И по ухмылке понял я, что его «успеется» не по отношению к «перевязать», а по отношению к «убейте».

Ох, кагэбэшник, сдается мне, что превышаешь ты полномочия, дарованные тебе нынешними хозяевами! Где они, кстати, черт побери! Где Хельга, если уж так мною дорожит?! Где пусть не она, но ее коллеги?! Или им нужен момент истины офицера Головнина? Ну так ловите момент! Упустите – и ни слова не скажет вам офицер Головнин, павший во имя… во славу… короче, павший.

Долго я возился с Валькой – пиджак с него стаскивал осторожно, задел-коснулся раны. Он даже не ойкнул, а беззвучно рухнул в обморок. Не было печали! Однако любопытная система-перевязь у него – ремешочки-жгутики пружинные: пистолет из подмышки, из кобуры сам в ладонь прыгает… только пуста кобура, допрыгался.

– Пиджак! – гаркнул Лихарев. Мол, швыряй сюда.

Швырнул бы – и не к ногам, а в лицо, на миг ослепил бы, еще миг – снял бы одним выстрелом подручного с верхотуры. Но гарантия успеха должна быть стопроцентной. У меня же – процентов пятьдесят. Если бы не Валька полумертвым грузом на ноге! Так что швырнул я пиджак к ногам Лихарева… Тот прощупал его, извлек откуда-то из потайных складок… шприц, один к одному – «перельмановский». Обсмотрел, сунул в наружный карман того же пиджака и переправил мне по воздуху точным обратным пасом, волейболист хренов!

– Лови!.. Дай ему. Напоследок.

Я еле расслышал пальцами вену на локтевом сгибе Валькиной здоровой руки (пульс почти нулевой), вколол. Десятка секунд не прошло, как пульс ожил – мощные толчки. Но и кровь из простреленного плеча – мощными толчками. Ремешочки-жгутики сгодятся для остановки крови. Ну?

Валька ожил. Не знаю, что за препарат, но… мне бы такой! Не просто ожил – силы утроил! Причем глаза не бестолковые, а осмысленные. И огрызнулся осмысленно, хотя для непосвященного – бред:

– А ты меня Родиной не запугивай, понял?!

Это когда Валька, придя в себя, стал по-новой в пиджак облачаться (вероятно, в крови у штатных сотрудников КГБ – без пиджака ни шагу! а как же без него, если под ним кобура, даже если пустая!., то есть и кровь почти вся вытекла из офицера Головнина, но последние капли вопият: ни шагу без пиджака!).

– Живей! – гаркнул Лихарев.

– А ты меня Родиной не запугивай, понял?! – вполголоса процедил Валька и свойски подмигнул афганскому товарищу по оружию, Боярову Александру Евгеньевичу.

(Для непосвященных, не нюхавших Афгана: страшней угрозы не было, в устах старшего офицера, чем «В двадцать четыре часа отправлю на Большую Землю!» – то есть обратно, в Союз. Что там какие-то наряды вне очереди! И взъерепенившийся штрафник пер на рожон: «А ты меня Родиной не запугивай!». Парадокс! Хм, разумеется, парадокс для тех, кто не нюхал Афгана).

Нет, не товарищ ты мне, Валентин Сергеевич Головнин. Или Смирнов? Степан Сергеевич? Я – почти гражданин США, а ты – и есть сукин сын отечества, пугающего любого цивилизованного человека хотя бы существованием подобных Головниных-Лихаревых. Ожил? Взбодрился? За работу! Не так энергично, не так рьяно! Ишь, раззудись плечо, размахнись рука! Время надо тянуть! Понял? Ва-лен-тин!

Он не понял. Он даже чуть не брыкался прикованной ногой, когда я пытался притормозить, некоторым образом снизить накал трудового энтузиазма. Оно конечно, любой труд почетен, но вдохновенно грузить трупы в бездыханный автомобиль под присмотром двух стволов, догадываясь о сходном будущем для себя… как-то н-не греет.

Погрузили, утрамбовали, дверцу захлопнули.

Лихарев, не отводя от нас взгляда, махнул командно залысому подручному. Тот нажал на кнопку – мостовой кран пришел в движение, навис над нашими головами. А на конце троса – не крюк, но этакая загребущая клешня-хваталка.

Пополам перекусит запросто. Ну что, ей Богу, за игры в «Челюсти»! Стреляли бы уже в затылок, как нормальные люди! То есть… что я говорю! До хорошенького же состояния доведен Бояров, если стрельбу в затылок воспринимает: нормально! Хотя… все познается в сравнении. Грешен – душа в пятки, отпустите на покаяние!

Но то пока не по мою, не по нашу душу. Клешня-хваталка прикусила «линкольн»-катафалк и плавно перенесла груз на монолитную плиту. Я уже понял, что будет дальше с «линкольном». Я никак не хотел той же судьбы для себя. Потому старался следить больше за Лихаревым и за его подручным, нежели за прессом. А они волей-неволей отвлекались от нас с Головниным. Некоторый глазомер требуется даже при полной автоматизации, да и как же не посмотреть на такое! Какое? Я «видел» ушами: хрупающий скорлупочный звук – раздавленный салон «линкольна», раздавленные черепа… бульканье-скворчание – масло, тормозная жидкость, лопнувший желудок, вонючие кишки наружу… негромкий хлопок – покрышка испустила дух, прокуренные легкие напоследок выдохнули под многотонным гнетом. Бр-р-р!

Я «видел» ушами, но глазами отслеживал: вот еще бы на метр-два поближе к стеночке – и мы в мертвой зоне для залысого «крановщика». Еще бы градусов на пятнадцать отвернулся Лихарев – и не поймает боковым зрением, когда я задействую «томас». Только мне очень мешал сиамский брат- Головнин. Он, кажется, и не помышлял о возможности использовать шанс. Опять брыкался: мол, не мешай смотреть!

Было б на что смотреть… Хрум-хрум – и аккуратный кубик из металла, пластика, резины, человечины. Та же клешня-хваталка вцепилась в этот кубик, переставила на ленту конвейера и – прочь-подальше из ангара. Если такой кубик уронить ненароком в залив, трупы ну никак не всплывут. Да и где они, трупы?! Нетушки. И не было никогда. Хоть у кого спросите! Хоть у Лихарева, хоть у залысого помощника! А больше не у кого… С нас спрос короток – мы поедем следующим кубиком. Иначе зачем бы нам демонстрировать столь поучительное действо? Затем, чтобы Головнин раскололся подчистую, пока пресс не расколол Головнина. Это я понять могу, это я даже зауважаю: оригинальный метод дознания – ни уговоров, ни «сыворотки правды», ни полиграфа, ни угроз, ни пыток… а вот так вот – весомо, грубо, зримо: вы следующие, пожалте в авто! предыдущие, правда, с пулей во лбу были, но живьем даже интересней! пожалте, пожалте! М-мда, понять могу, принять – нет. Головнин нужен? Вот ваш Головнин. А я на кой сдался?! Да готов я, готов расколоться подчистую – знать бы о чем! Убедили, сволочи! Все скажу! Что говорить-то?!

Но Вальку Голову сволочи не убедили, судя по его реакции. Он, наконец, отвел зачарованный взгляд от сгинувшего кубика и обернулся ко мне. С ума сойти! Он был восхищен!

– Здорово, а?! – даже с некоторой обидой, что я не разделяю общих чувств.

Тут я и влупил ему в челюсть – у меня иные чувства, нежели у Головниных-Лихаревых.

Он упал, я – следом за ним. Скованные-то одной цепью. Элемент внезапности в таком повороте событий был – для обоих наших надсмотрщиков. Сверху, с лестницы рыгнуло короткой очередью – наугад, не прицельно. Лихарев тоже отметился одиночным выстрелом. Мимо! Мимо!

Обнявшись крепче двух друзей, мы с Головниным перекатились в мертвую зону, под кузов умершего своей смертью олдсмобиля. Я тоже хочу умереть своей смертью! Отстаньте! Вот ведь насели! С двух сторон палят, так ведь еще и Валя норовит глотку перегрызть, рычит ненавистно. Даром что обнявшись… По роже ему, видите ли, угодили, оскорбили смертельно! Ч-черт! И не отключить его никак! То есть это-то запросто, но куда я подамся с обмякшим стокилограммовым мешком?! И пяти метров не проползу. Достанут.

– ФБР! Бросай оружие! – рявкнуло ниоткуда и отовсюду.

Уф-ф-ф! Никак успели!

То ли залысый боец на верхотуре сильно дорожил автоматом «узи», то ли плохо учил английский в школе, в спецшколе – оружия не бросил и перенес огонь на тех, кто коротко и ясно потребовал этого не делать. Он еще какое-то время строчил очередями вполне наугад, а я воспользовался общим грохотом – выхватил наконец из-под тишетки «томас» и вдавил ствол под ребро Головнину:

– Тс-с-с… – убойный аргумент.

Валя моментально перестал рычать и скалить зубы, напрягся и замер. А я выстрелил. Нет, не в сиамского братца, а в перемычку наручников- «наножников». Отцепись, братец!

Отцепился. Мой одинокий выстрел потонул в общей канонаде И я стал уходить, уходить – бесшумным, стремительным пластуном. Казалось бы, теперь-то куда и зачем торопиться?! Отлежаться чуток под кузовом, пока фебрилы наводят порядок, а как стихнет все, подать голос и объявиться во всей красе, бросив оружие, – Бояров законопослушен, Бояров благодарен подоспевшим на подмогу федеральным агентам (могли бы и пораньше, засранцы!).

Но! Я достаточно хорошо знаю Лихарева. Я знаю, что он переметнулся. А еще я знаю, что он меня знает не хуже, чем я его. И чьи бы интересы он ни представлял нынче, имеется у черного полковничка личный интерес – отправить Боярова в так называемый лучший из миров. Нет уж! Мне и тут хорошо! То есть мне тут плохо, хуже некуда – но все же лучше, чем в лучшем из миров. Памятуя нашу с ним разборку во Франкфурте, когда он чуть пол-обоймы в меня не засадил «от имени и по поручению» КГБ, я не сомневался: уж здесь- то, в Нью-Йорке, он не упустит случая угробить Боярова «от имени и по поручению» ФБР. Говорю же, легкая путаница, как в Библии – и поди потом устраивай дознание, кто кого предал, Иисус Иуду, Иуда Иисуса?

Я полз и полз, а в затылок (вернее – в пятки) дышал офицер Конторы Валя Голова. Ему, да, есть смысл уносить ноги. Ну а мне… я уже объяснил. Выучка у него по части пластунских упражнений не хуже моей еще с Афгана, так что он не отставал. Кстати, немаловажная причина, чтобы незаметненько покинуть поле боя – Боярова могут ненароком шлепнуть, целя в Головнина. Ладно, братец, поспевай! Еще по давней ассоциации: «я тоже хочу умереть своей смертью» мелькнула мысль и повторяла она точь-в-точь мою фразу Льву Михайловичу Перельману незапамятных времен первого «транзита». И уж не знаю каким полушарием, но сообразил: если пристрелят кагэбэшника Головнина, а с ним заодно и Боярова, то никто не придет в частный домишко Перельмана и не размурует добровольного затворника – стучись, не стучись… Доброй ночи, Монтрезор!

Вот ведь какой я хороший! Посторонне мигнуло искрой где-то в подсознании, мальчишески-горделиво: вот ведь какой я! Молодец! Ну-ну, после будем дырки от бубликов распределять – как бы еще не заполучить дырку в себе любименьком!

– Ёъ! – екнул напоследок залысый боец и загремел по ступенькам многоступенчатой металлической лестницы, голова-ноги, голова-ноги. Судя по звукам, именно так. Все, парень, отходил ты свое в пижонских ковбойских сапожках. А неча, понимаешь, нарушать обычаи страны пребывания! Красивый древний американский обычай: сказано федеральными агентами «бросай оружие!» – значит, бросай.

(Вот и в Афгане мы профукали еще и потому, что полезли со своим уставом: встречаешься с каким-нибудь главарем банды, который за нас, и дежурно-вежливо спрашиваешь, мол, как ваше здоровье, многоуважаемый, а как здоровье вашей очаровательной супруги?., и мгновенно этот главарь становится не за нас после подобного кровного оскорбления!).

Афган всплыл не случайно. Приходилось нам (да-да, как раз с Валькой Головой) уползать от ашроров, презрев красивый древний русский обычай: ежели приперли, то немедленно становись в полный рост, рви рубаху и кричи «Стреляйте, гады!!!». Не-е-ет, хоть и некоторым образом мы из Кронштадта, но бессмысленные красивые жесты оставим на совести выдающихся киношников. Ползи, Бояров! Ползи, Головнин! Мы еще полетаем!

Так-таки пришлось полетать. Как в воду глядел. Собственно, потому и пришлось. В воду я и глядел, в проливчик Рокавей-инлет. Иного пути не было. Бегать по бережочку с подраненным Валькой на плечах? Возвращаться в ангар, где нас только и ждут (и не просто ждут, но и разыскивают!) фебрилы вместе с перебежчиком Лихаревым? Или перельмановский «мерседес» нащупывать в кромешной тьме среди автомобильных завалов, а потом прорываться с боем?

Брайтонский «бордвок» манил иллюминированной прибрежной кромкой – вот он, вот он, всего мили две, аки по суху, через проливчик. Погребли?

Из ангара мы выкарабкались через одну из многочисленных дыр (возможно, все двери-ворота перекрыты, но дыр тут великое множество – не врут видеобоевики, всегда отыщется э-э… отверстие, куда при необходимости протиснешься. А необходимость у нас была такова, что и в игольное ушко проскользнули бы, только избавьте от перспективки доказывать фебрилам: не верблюд мы, не верблюд!), из ангара-то мы действительно выкарабкались, дальше – вода. Лодка. Конечно же, лодка! С мощным мотором. Ну и хрен нам, а не лодка!

Да, она на цепи, на замке. Да, могу еще раз задействовать «томас» и перебить цепь. Да, могу покумекать над системой управления – при моем опыте автомобилиста плевое дело. Да, могу взреветь мотором и картинно протарахтеть… куда? В открытый океан? Или напрямки – Брайтон-Бич? ФБР – не богадельня, агенты Бюро – не идиоты. Если операция по захвату птенцов гнезда КГБ началась (а началась!), то и возможные концы ее отработаны. Отработаны джи-мэнами и обрублены кагэбэшникам. Ну там, не знаю, вертолет, оповещение по рации, система слежения…

И потому задача номер один: не проявить себя, не стать объектом слежения. Иначе куда бы ни приплыли, нас встретят. Так что – тише травы, ниже воды. Или – тише воды, ниже травы? В общем, тише и ниже. Полетели, Валя! В воду. И без плеска. А теперь, Валя, подгребай – подержись за лодку, я сейчас, я никуда не денусь, я только нашарю в лодке что-либо водоплавающее. Должны быть жилеты?! Америка все-таки! Если в супермаркете предусмотрена даже «соль с малым содержанием соли», то жилеты в лодке разумеются. Ага! Они.

Все. Я снова тут, я собран весь. Последний сигнал к отплытию прозвучал. С берега. Многочисленные шаги – профи, почти бесшумные. Ну да я сам профи, я расслышу. Поплыли. Не зашелохнем, не прогремим.

Т-тоже мне, Петька с раненым Чапаем! А Рокавей-инлет пошире Урала будет, пожалуй…

Глава 7

«Товарищу Павлу». И все. Мать-перемать! В далекой- близкой стране Советов и сторублевого перевода не получишь, пока грымза почтовая твои паспортные данные не перепроверит, твою физиономию с фотокарточкой не сличит, еще и допытается: откуда ждете?! А тут… золото килограммами – кому? «Товарищу Павлу». От кого? Он знает. Он один такой. И отправитель тоже один такой. Их знали только в лицо. То есть не каждый знал, а строго определенный тот, кому поручено-доверено. Официальный распорядитель – заведующий международным отделом ЦК КПСС. Текущие операции – заведующий секретариатом того же отдела. И во Внешэкономбанке строго определенный «товарищ», держатель партийного депозита – он обязан знать в лицо своего коллегу по хм… текущим операциям и откликаться только на его голос. «Держатель»- обычный служащий банка, не располагающий (якобы!) спецполномочиями. Впрочем, почему «якобы»? Он ведь даже «вертушки» не имел, звонил по надобности из обычного телефона-автомата… Любопытно, хоть двушками его снабжали, болезного? Или пятнашками… сколько стоит нынче в Совдепе звонок? Особо не разговоришься, учитывая «уши», от которых в родном Отечестве не гарантирован никто. Потому и общались «держатель» с «распорядителем» в манере заурядной фарцы: три кирпича, тонна гравия, пять зеленых, десять листов. А доставлялась валюта собственным автомобилем, без охраны особой – лишь бы внимания не привлекать, лишь бы конспирацию не нарушить.

Ч-черт! Знать бы! Мне-то по большому счету насрать и розами засыпать, но питерские гопники зубы в порошок сотрут, бессильно скрежеща ими, когда и если до них эта информация дойдет: эх! знать бы!

Ну да поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Стоило «распорядителю» получить от «держателя» посылочку, и тут же шла команда в ПГУ: присылайте гонца. Уже, само собой, не по телефону-автомату, а по «кремлевке», по защищенной правительственной связи. Прямым текстом: присылайте. Немедленно и присылали. Передача из рук в руки, под расписку. А в ПГУ – снова тщательный пересчет, составление сопроводиловки заграничному резиденту, опись содержимого. Случайности исключены (пой, Валя, пой!) – отвечать-то в случае… э-э… случайности не только перед начальством КГБ, но и перед ЦК, а это начальство посуровей будет. Ни одного провала за все время. Разведка могла погореть на любой иной операции, но не на переброске «золота партии». Подстраховка, подстраховка и подстраховка.

Далее: канал переправки. Если груз тянул на миллионы, то его вместе с письмом резиденту паковали в дипвализу. Опечатывали тут же, в ПГУ, спецпечатью дипведомства. А печать эта всегда у Конторы под рукой. Ну еще бы! Если даже какой-то там третий атташе – отставной десантник.

Известно, диппочта неприкосновенна, вскрытию-задержанию – обложению не подлежит. Как же, как же! Венская конвенция! Но в ПГУ страховались еще и еще – подобную вализу сопровождал к «товарищу Павлу» офицер-сотрудник, и не один, бывало. (Слушаю тебя, Валя, слушаю, продолжай).

Ну а после вручения посылочки адресату (расписочку, будьте любезны!), в центр шла шифровка о выполнении задания, а расписка – опять же диппочтой… В ПГУ сообщения резидента обрабатывались, приводились в соответствие со служебно-документальным косноязычием для ЦК и вместе с распиской – на Старую площадь. Операция закончена.

Ждите когда вызовут – отнюдь не для вручения наград, а для следующей операции. Коз-злы! Кто? Хороший вопрос! Все они козлы – со Старой площади. Да и… и разведка – козлы! Отпущения. Самим браться за подобные транзиты «староплощадные» не рисковали – ум, честь, совесть нашей эпохи незапятнанны. А черную работу нелегального курьерства передоверили Конторе. Засыплется чекист – партийные боссы посетуют и пообещают «мировой общественности» разобраться как следует и всыпать кому попало.

Коз-злы вонючие! У них у самих на Старой площади – свой спецотдел по изготовлению фальшивых паспортов, печатей, париков-бород-усов. И свой подпольный МИД – выправить чиновнику дипломатические бумажки, упаковать вализу, послать хоть к черту на рога… почему нет?! Потому, что не хо-очется к черту на рога, пусть разведка этим займется, на то она и разведка.

Так ведь разведка именно что – не на то!!! Ладно бы один Головин слишком умный, но ведь и генералы не только загривки наедали – еще год назад протест накалякали в ЦК, мол, негоже использовать дорогостоящую разведку в столь дешевых операциях! То есть дешевизна относительна: грузы многомиллионные, да и агенты Конторы жертвуют собой при малейшей «засветке» (точнее, Контора жертвует агентами – автоматически, был-нету), но по сути комбинация примитивна. Для того ли взращиваются лучшие аналитические умы?! (А для чего, Валя, для чего? Разобъясни недалекому-неразумному!).

Короче, эту бумагу-претензию сам Крючков сдуру подмахнул. Либо не вник, либо не прочел толком, либо решил: пришло время брать власть. Вышел большой бульдожий скандал. И – все по-прежнему. Вот и Головин прибыл четвертого дня в Нью-Йорк к «товарищу Павлу»…

Дальше Бояров может себе представить…

Не то слово, Валя, не то слово! Однако либо ты, Валя, мне сказал все, либо – ничего. Информация-свежачок, но второй свежести. И про золото знаю, и про вализы тоже, и дискету в руках держал, с дисплея считывал…

Что такое Валя?!

Обычно характеризуют: сверкнул глазами, осекся, выдал себя резким движением. Ничего похожего. Чему-то их учат! Не сверкнул Головин, не осекся, не выдал – но при упоминании о дискете я ощутил м-м… ауру, что ли? В общем, поймал: дискета для Валентина Сергеевича Головнина – сюрприз. Не сама дискета как таковая, но Бояров как таковой, уже державший ее в руках, уже посвященный в содержимое дискеты.

Да, Валя, да! А ты что думал? ФБР не дремлет! Хельга Галински начеку. И я начеку. Я и про Лихарева знаю, но… не скажу – лучше ты, Валя, поговори еще, а я сравню твои откровения с имеющейся у меня информацией! Иначе, тебя послушать, получается – в Конторе рыцарь на рыцаре рыцарем погоняет. Ишь, оказывается, нет предела возмущению честных кагэбэшников (вплоть до Крючкова): как смеет Партия марать белые одежды чекистов грязными махинациями?!

– Валя! Ты давно с Перельманом виделся? Или ты теперь Степа? Товарищ Смирнов?

– A-а, с этим жиденышем?! Да брось ты, Саша! Он бы тогда же на меня и настучал. Обрати внимание, ни у одного из них не оказалось «ствола». А зная тебя…

Внимание обратил. Тогда же, в вагоне. Интересный расклад получается: афганское братство крепче служебно-конторской дисциплины, товарищ Смирнов-Головнин меня спас. Мы давно и неплохо знаем друг друга, лишних слов не надо: он знает, что я знаю, что он знает. И вот: отсиживался Смирнов-Головнин в дебрях «Русского Фаберже», он и натравил на Боярова дюжину нью-йоркской шпаны, отзвонил там же и тогда же в присутствии Перельмана-Буля по известному каналу, а дальше как получится. А КАК получится, он, Смирнов-Головнин, спрогнозировал заранее и рад собственной прозорливости. Для сенсея-Боярова дюжина бойцов – разминка (если без «стволов»- а распоряжение от Смирнова-Головнина было категоричным: без «стволов»! якобы для «отмазки» в случае прихвата полицией. Незарегистрированный «ствол» – серьезно, нож – мало ли, колбаски порезать, ногти почистить). Так что не покушение организовал собрат по Афгану, а как бы, наоборот, предупредил Боярова: осторожно, друг! Бояров ведь не дурак, он должен сообразить – не случайная дюжина. Если же Смирнов-Головнин всерьез взялся бы решать проблему ликвидации фигуранта, на кой хрен ему такие сложности!

– Ну да, конечно! Прострочил автоматом из окошка автомобиля – и делу конец! «Каприз»-то угнанный, Валь?

– Угнанный, угнанный.

– И?..

– В смысле?

– То есть ты сам…

– Нет, что ты! Вот еще я угонщиком не был! Скажешь тоже!

– Валь? – я состроил мину: не валяй ваньку, речь не об угоне, речь об автоматной очереди.

– А! Конечно, сам! Тебя хоть царапнуло?!

Тьфу! Спаситель! Оно так, если бы очень захотели, то достали бы очередью. А теперь сиди-размышляй: сам ли Бояров очень захотел, чтобы не достали, собрат ли Головнин долбанул поверх головы! Да нет же, нет! Я сам! Я только сам извернулся в «тендерберде»! Без посторонней помощи! Можно назвать помощью, когда из тебя делают мишень, пусть и промахиваются?!

– А витрина здорово зазвенела, скажи? И манекену пуля точно промеж глаз, обратил внимание?

Обратил. Оно так, меткий выстрел – по витрине. Профессионал подгадал бы иной фон, чтоб шума никакого, а результат – труп. Как и приказано. Будь автомат в других руках, неизвестно еще… насчет результата. Возможно, возможно. Да, и вопрос лишний: не проще ли было Смирнову-Головнину как-то иначе посодействовать собрату по Афгану. Приказы не обсуждаются, но выполняться могут по-разному.

Взять хотя бы приказ по поводу… лофта на Бэдфорд-авеню. Проще нет, чем дождаться там искомого фигуранта, выманив предварительно оттуда мелкую шваль и переправив эту мелкую шваль хотя бы в небезызвестный ангар для «игры в кубики». Проще нет, чем пальнуть от живота из «узи» с глушителем по искомому фигуранту, лишь только он дверь откроет. Зачем бы оставлять массу следов, настораживать Боярова (сигналить ему, сигналить!) – ведь он, Бояров, насторожился, не так ли? Во-от!

Во всем этом была своеобразная логика. Но очень своеобразная. Но – логика. Я так понимаю, с иной логикой на службу в Контору не берут. Большое, знаете ли, спасибо маньяку-людоеду, рыщущему по городу с наступлением темноты на предмет скушать малыша – зато дети теперь вовремя домой бегут, засветло! Что бы мы делали без маньяка-людоеда! Как бы мы волновались: чем занимаются детишки на вечерних улицах, где шляются и с кем!

Ладно. Тогда вопрос, коли ты, Валя, искренен: кто навел черный «каприз» на актерский дом? Откуда и кому знать о моем появлении там?

Искренний ответ: не знаю.

Как так?!

Очень просто. Телефон-звонок-команда. Специфику конспирации Головнин объяснять не будет – Бояров сам не дурак. Каждый знает только то, что сочтено целесообразным знать. Сочтут завтра целесообразным вытряхнуть из общего мешка товарища Головнина – и вытряхнут. Одна надежда на чутье. А оно обостряется за годы и годы работы в Конторе. И вот чует нынче Головнин: жареным пахнет, воняет, смердит. Тот же Лихарев…

– Ты понял, Саша, что в ангаре произошло?

– Да как тебе сказать…

– И про Лихарева ничего не понял?

– Да как тебе сказать… – я-то понял, но как сказать? и зачем говорить, если вопрос риторический? казалось бы! знаем-знаем ваши риторические вопросики!

Лучше надеть маску «совок-дебил»… Что-то излишне комплиментарен собрат по Афгану, но и (не забыть бы!) офицер КГБ, резко пошедший в гору после нашего с ним последнего свидания в Совдепе – уже в ПГУ, не хухры-мухры! Что-то излишне откровенен майор (подполковник?) Смирнов-Головнин.

– Перельман вам чем помешал, Валя?

– A-а, это, каюсь, моя личная инициатива. Он лично мне помешал. Дятел!

– За что и держите, не надо мне тут ля-ля. От него же никакого вреда, кроме пользы.

– Кому?

– К… конторе… – интонация у Головнина прорезалась такая, что моя маска «совок-дебил» на минуточку перестала быть просто маской. Грешен, не понимаю!

– А какое я отношение имею к этой хлебаной Конторе?!! – оглушительным шепотом проорал Валька Голова.

Что-что-что?! Ну-у, это слишком! Вот уж ля-ля так ля-ля! Э! Достаточно на сегодня!

– Саня! Ты до сих пор не врубился?! Я ж тебе рассказываю-рассказываю!..

Есть такое. Имеет место быть. Но уже замечено мною: либо ты, Валя, сказал все, либо – ничего. А за язык я тебя не тянул. За шкирку, да, тянул, выволакивая на брайтонский «бордвок». Две мили – дистанция выматывающая, особенно когда плечо прострелено. И не две, поболее получилось, течением заносило куда-то мимо-мимо. И промерзли мы оба порядком, несмотря на августовскую теплынь.

Однако стоило нам обрести почву под ногами, Валька будто ожил. Во всяком случае уже не я его, а он меня поддерживал. С простреленным плечом плыть трудно, а при ходьбе оно как-то не очень заметно. Сказывается действие оригинального препарата – того самого, который я вколол Вальке, когда он был на последнем издыхании в ангаре.

– «ВИЛ-3», Валя? – уточнил я, дабы отчасти приподнять собственное самолюбие: мол, я-то, Бояров, поздоровей тебя, Валя, буду, просто пока устал, а ты, Валя, бодр и свеж не по причине природных данных – на фармакологии держишься.

– «ВИЛ-7», Саня… – уточнил Головнин.

Пользовали нас в Афгане этой мутней. Полигон и есть полигон – не только для испытания солдатиков в реальной боевой обстановке, не только для обкатки идиотических планов войсковых операций, но и для проверки новейших фармакологических препаратов. Ежели эксперименты на живых людях проходили удачно (с точки зрения специалистов-наблюдателей), то, я так понимаю, им, препаратам, давали зеленую улицу, но для очень и очень избранных. Ежели эксперименты заканчивались неудачно, всегда находилась сотня причин, объясняющих внезапное помешательство, безудержную дрисню, нескончаемые глюки: Афган, сурово тут! А в случае чего всегда имеется возможность списать подопытный материал на боевые потери. Парни наши в Афгане чихать хотели на всяческие нежелательные последствия – лишь бы СЕЙЧАС захорошело, а ПОТОМ хоть трава не расти. Типичная черта: на гражданке готовы выхлебать что угодно, был бы запах и градусы, – а после и ослепнуть, и оглохнуть, и ножки протянуть. Зато неплохо побалдели, а? Этил-метил- пропил-бутил-винил-бензол… А в Афгане при той психической и физической нагрузке сам Бог велел, а врач – Бог. Велел, выдал, рекомендовал. И правда, тонус моментально повышался, ребятишки чудеса творили (по большей части страшненькие). «Уколемся «вилкой»? – Давай!» «ВИЛ-3»- «вилка» в просторечьи. Как-то этот «ВИЛ» расшифровывался, наверное: валорис… иммуно… локаль… А может, и попросту, без затей, в честь ФИО? ВИЛ! В стране, где и стадионы, и детсады, и племенные совхозы, и метро (Ленинградский ордена Ленина имени Ленина…) нарекаются в честь самого человечного человека, могли недолго думая и препарат окрестить в ту же честь. Препарат, превращающий человека в зомби. Кстати, у так называемого идеологического противника аналог нашей «вилки» называется именно «зомби». По сути точней. Впрочем… По сути одно и то же. Чучело человечного человека и есть зомби: помер давным-давно, а, гляди, вечно живет, а, гляди, дела-то какие творит, спаси-сохрани! Вашим, товарищ, словом и именем!

«ВИЛ-3»- так было в Афгане. Я не пробовал, я соблюдал психическое и физическое равновесие благодаря каратэ-до, о чем уже не раз упоминал. Валька же… Вроде бы тоже не пробовал. Во всяком случае при мне. Но не исключаю – когда препаратик прошел проверку и был рекомендован для очень и очень избранных, Головнин попал в их число. Теперь, значит, «ВИЛ-7». Вероятно, еще более эффективный, но и без побочных эффектов. Любопытно, какой-такой «ВИЛ» всучили Перельману-Булю в знак особого доверия, в знак принадлежности к избранным? Любопытно, что там взаперти вытворяет тихушник-антиквар? Растормаживание мозговой корки- подкорки влечет некоторые… неудобства. Каждый «вилочник» раскрывается. Если ты глубоко внутри себя зверь, этот зверь и выпрыгнет. Если ты раб, то пока всю обувь хозяину не вылижешь, не успокоишься. Если альтруист, то на всех парах побежишь собственную кожу пересаживать первому встречному, у которого… ботинки прохудились.

Я не пробовал. Еще и потому, что… черт знает, каких чудовищ родит сон разума. Ну их!

Между прочим, перед налетом на Бэдфорд-авеню пуштуно-таджики приняли дозу, укололись «вилкой». Вот и… Звери выпрыгнули. Валька сказал, мол, сам ужаснулся – переборщили – но разве остановишь!

Между прочим, Валя, своеобразный побочный эффект на тебя оказал «ВИЛ-7»- язык развязался-развязался. Как же тебя в разведке держат? Этак ты каждому идеологическому противнику выболтаешь всю подноготную – и не потребуется иглы под ногти загонять! Да?

Нет. Не каждому. И не противнику. Зря, что ли, их, «конторских» парней, заранее обрабатывают и на ВИЛ-реакцию испытывают. Валентин Сергеевич Головнин (Степан Сергеевич Смирнов) – идеальный исполнитель приказов начальства, вот ведь что выяснилось. Стопроцентный «винтик». Приказано – исполнено. И никаких подсиживаний, темных замыслов о спихивании старших товарищей со служебных кресел для собственного утверждения в них, в креслах. То есть при размышлении здравом он, конечно, примеривался и так и сяк, но глубоко внутри тормозил: начальство! Примерять, да, – но примириться.

То-то после укола «вилкой» в ангаре Головнина обуял трудовой энтузиазм: Лихарев – старший по званию, Лихарев отдал распоряжение. «Здорово, а?!». То-то Валя рычал-скалился, когда я вынудил его нарушить приказ старшего по званию. Потом-то ясно – инстинкт самосохранения посильней «вилки» будет, ползи-ползи. Хотя… скомандуй тогда полковник Лихарев: «Майор! А ну, закрыть меня своим телом! Выполнять!», очень может быть, кинулся бы Головнин выполнять. Его счастье (или несчастье?), что черному полковничку не до того было, да и попал Валя меж двух командиров. Забавно, я для него – командир. Не зря, ох, не зря тренировал я в свое время Валентина Сергеевича. Каратэ-до. Почитание учителя, беспрекословное подчинение учителю – основа основ. Чему-то я его все же научил. Основам. И вот… Когда иного начальства не оказалось, Бояров-сенсей сгодился. Слушаю и повинуюсь, учитель! Э-э, нет, Валя, это я тебя слушаю, говори!

Повинуюсь!

Конечно же, все сказанное Головниным-Смирновым надо было делить надвое. «ВИЛ-7» – не «ВИЛ-3», да и многолетний «конторский» стаж вырабатывает столь искреннюю манеру вранья, что сам врешь и веришь! Я и разделил надвое: откровения о партийном мухлевании с валютой-золотом – да! забота о неприкосновенности сенсея – да, но…

Мне бы еще прокачать Вальку Голову, пока он под воздействием «вилочного» укола, мне бы еще кое-что и многое уточнить. Однако я-то «вилкой» не пользуюсь, неоткуда взяться приливу сил. Отлив. Ну да утром еще побеседуем, теперь вроде у Головнина обратного пути нет, теперь вроде он без меня никуда. Завтра пообщаемся – и бегать далеко друг за другом не надо, в одной гостинице живем. Живем, братцы-сиамцы!

А гостиница – «Pierre»…

Это было бы очень по-русски! Назло кондуктору! Заказать роскошный номер в чуть ли не самом фешенебельном отеле на Пятой-авеню (240 баксов в сутки!) и не поселиться. Обидно, да!

Хотя изжил-таки я другой «русский синдром», но было бы обидно. Подобно Ване Медведенко ни за что не поступил бы, но обидно. Ваня Медведенко – это весьма приметная питерская фигура была (впрочем, почему «была»?). Когда он заваливался в «Пальмиру» (не к ночи будет помянута!) пустой, то с порога орал: «На халяву я беспощаден!» и был беспощаден. Обслуга и постоянные клиенты терпели его с трудом и с удовольствием. Враль, приставала, матерщинник, эдакий «ужасный ребенок»- только годков за пятьдесят. Поговаривали и не без оснований: помимо основного рода занятий, является дядя Ваня куратором «Пальмиры» от известного ведомства. Во всяком случае, когда мне пришлось растаскивать кучу-малу, спровоцированную Медведенкой, убедился – при всей жирности и псевдонеуклюжести боцмана с торгового судна боец он еще тот. Драка-махалово удалась тогда на славу – и посуда вдребезги, и мордой об стол, и кровянка. Мишаня Грюнберг, покойничек, врезался тогда в самую гущу порядок навести – только и стриганул ногами, невольное сальто сделал, попав под руку дяде Ване. А Мишаня Грюнберг не из слабаков был, пусть и говнюком оказался в конечном счете. Я-то вмешался, утихомирил разгулявшуюся публику. И Медведенку утихомирил, но по-хорошему – взял на прием, обозначил и шепнул укоризненно: «Дя-а-адя Ва-аня!». А он мне контрприем обозначил, но не провел: «Спок, Шурик, спок!». Такой… будда – классическая фигура сенсея. Зачем боцману приличное владение наукой рукопашного бой – не на «Потемкине» ходит, не к подавлению бунта готовит. Да он и не скрывал принадлежности к известному ведомству. Настолько не скрывал, что создавал впечатление: врет! И советником тайным Хошимина он состоял, и в форме вьетнамского ополченца Кампучию прошел, и патрульных гвардейцев в Уругвае на хрен посылал (К слову! Большому и малому боцманским загибам Медведенко меня и обучил. Тем самым, которые я не к месту и не по адресу употребил… Марси… Надо бы Марси отзвонить. Пока не заснул!). Да, так вот настолько нагло он врал, что верить его байкам мог разве что ребенок. Ан заваливался в «Пальмиру» с чемоданом долларов и швырял их направо-налево пачками. Где взял? В опустошенном городе Пном-Пень набрал. Полпотовцы уже сбежали, но никто другой еще не вошел, если верить Медведенке, он первым был, вот ведь чемодан долларов! Раздарил, куражась, всем и каждому – бумажки… А через неделю снова объявился: верните, у кого сохранились! На кой тебе, дядя Ваня? Да я, дурак старый, выяснил: нумизматы за каждую такую бумажку червонец дают! Это ж сколько я червонцев разбросал!.. Ну-ну, весь наш персонал по-тихому к нумизматам побежал, а те их отослали к м-матери. Медведенко, одним словом! Советский боцман с фигурой сенсея и типично русскими выкидонами – как в «Национале».

«Националь». Застрял как-то Медведенко в Москве – при деньгах, в большом подпитии. Ночевать оказалось негде. Стар я, рассказывал, блядей снимать на вокзале. Короче, двинул нахально в «Националь», вложил в паспорт тысчонку и протягивает администратору (халявщик беспощадный, но щедрый, когда при деньгах!): мне, говорит, всего на одну ночь. Дева-администратор глазками на тысячу загорелась: «Ой, не знаю, как и быть. Все занято. Есть, правда, люкс. Но туда завтра должен въехать камерунский фирмач… Ладно! Вот ключ, но учтите – завтра ровно в десять утра, не позже, вы оттуда потихоньку спускаетесь. Не подведете?». Ни за что! Паспорт-то у девы, да и в Москве пик антиалкогольной свирепости, а Медведенко пьян, как… как Медведенко! Ну и, рассказывал, беру ключ, поднимаюсь. Открываю, и первая мысль: «Так нас, бля, фраеров и надо учить!». Комнатуха в два квадратных метра с потолком в те же два метра. Банкетка, швабра, ведро, выключатель отсутствует. И к деве не вернешься для скандала – вытурят на улицу и паспорт не вернут, что я, не знаю их, что ли?! Всю ночь проворочался на банкетке. Я ж как свиноматка, а банкетка ма-аленькая. X- холодно!.. Утром очухался – пить, умру! Где здесь хоть ведро? Пощупал окрест, наткнулся на ручку какую-то – открылось. Мать-мать-мать! Свет! Цвет! Простор! Пять комнат! Потолок для жирафы! Три кровати! Две ванны! Два биде! Ковры! Холодильник! А в нем водка-коньяк-джус-боржоми! Ясно, нет? Я вчера не в ту дверцу сунулся, в подсобку попал, где уборщики инструмент свой хранят. Мать-мать-мать! На часы глядь! Полдесятого! Что можно успеть за тридцать минут? Главное, опаздывать нельзя – действительно заявится иностранный фирмач, тут-то меня под белы ручки спровадят в ментовку. Ну, я – к холодильнику, в обе руки по бутылке и из горла – водка-коньяк-водка-коньяк. Все три постели разобрал, повалялся-побегал-попрыгал на них. На обоих биде посидел, фонтанчики попускал, на ковер плюнул. В общем, натешился. Ровно в десять ноль-ноль выхожу с каменным лицом – уборщик в «моей» ночной комнатухе шерудит. И я ему небрежно: «Э-э, любезный! Уберите номер!». Вот, бля, история!..

Историй таких у Медведенки было неисчислимое количество, и он как герой выглядел не в самом выигрышном свете. Жлоб, скандалист, пьяница, провокатор (кстати, некоторых участников той «пальмирной» общей свары загребли менты на выходе – оскорбляют, мол, своим видом человеческое достоинство! только того и надо было Медведенке, да и ментам… кто знает доподлинно?!) – а вот поди ж ты! Как, интересно, подействовал бы «ВИЛ-7» на российского распустяя Ваню Медведенко?

Однако я – не Медведенко. Хотя и долларами, видите ли, разбрасываюсь (240 баксов в сутки! и не каких-то там кампучийских!), и в роскошный номер, видите ли, никак не заселюсь.

Черт меня дернул заказать апартаменты аж в «Pierre»!

Нет, не черт. Подсознание. Гриша-Миша-Леша ведь лопотали о гостинице, до которой они «довели» московских лохов (другое дело, что за лохов они приняли Головнина-Смирнова сотоварищи). «Пьер»? «Пьерро»? А мне, когда я пальцем водил по телефонной книге в будке, было абсолютно безразлично, какой отель. Лишь бы обеспечить себе убежище от колумбийских детишек крестного папы-Карлы. Ну и по принципу «что-то знакомое» ткнул. Будто в кабаке здешнем, где карта блюд пугает иноязычной неизвестностью (в том же китайском ресторанчике давным-давно, в Чайна-тауне… Марси! Надо все же звякнуть Марси…) – выбираешь хоть отдаленно созвучное.

Вот и получилось, что мы с Валькой Головой – под одной крышей. Этажи разные, крыша одна.

Добрались мы до отеля без особых приключений, просто на удивление! Ночь безлунная, небо обложено. Ливень и хлынул, когда нам до берега метров пятьсот оставалось. Жара все эти дни стояла чисто ашустовская, нью-йоркская. Назрело, прорвало. Все что ни делается – к лучшему. Мы с приятелем – не дядюшки-Черноморы, мы просто под дождь попали, ага!

Я, правда, подумывал направиться к «Русскому Фаберже» – рядышком! Отсидеться, просушиться, да и… прибарахлиться – хозяин-то нынче замурован, и хозяин ли он теперь? А кто новый хозяин, не Смирнов-Головнин? Тем более! Но – такси. Будто нас только и дожидалось. А ноги мне уже отказывали. Валька вздернул большой палец, стопанул. Поехали.

Тебе куда? А тебе куда? Ах, какая неожиданность! Все что ни делается – к лучшему.

Отель действительно шикарный. Поскромней надо быть, Бояров, поскромней. Угол Пятой-авеню и Шестидесятой стрит. Йтальянистый Метрополитен-клаб и тут же – небоскребный отель с верхушкой типа шатра. Нет, не догоним Америку и не перегоним… Он, отель, небось, аж в тридцатых годах построен, а в Совдепе и в девяностых предел мечтаний и взлет архитектурной мысли – «Космос» на манер растянутого аккордеона… Эх, помнится, гуляли мы с Камилем Хамхоевым и с ребятами из сборной в «Космосе»! Внутри-то там ничего, вполне уютно…

Ну да и тут внутри уютно. – Мистер Боярофф? Вам пакет. Доставить в номер?

Мне? Пакет? Ах, да! Одежка! Сам же заказывал.

– Спасибо. Завтра. Утром.

– Мистер Смирнофф? Ваш ключ.

Деликатная вышколенность. Вышколенная деликатность. Видок у меня после всех сегодняшних злоключений мало соответствует столь шикарному отелю. И вообще! Тишетка, сникерсы, штаны непотребные, все в дерьме каком-то. «Вам пакет». С одежкой – не желаете ли привести себя в порядок? И Вальке: «Ваш ключ»… – рука у него снова плетью повисла, а второй рукой он эту «плеть» непроизвольно придерживал… – ключ от номера изящно был опущен в нагрудный карман пиджака. (Да, это вдвойне-втройне удача, что существует у людей Конторы рефлекс «без пиджака ни шагу!»- и простреленное плечо укрыто от посторонних глаз – дырочка? за гвоздь зацепился! – и ключ есть куда сунуть, не вынуждая джентльмена к болезненным телодвижениям. Счет оплачен, остальное – личная жизнь.

Лифт. Валька назвал свой этаж. Я промолчал. Демонстрация взаимного доверия: уж номер ключа профи Головнин (таки Смирнофф!) засек, как и я, впрочем, засек номер его ключа. Без слов ясно – мы сначала к Вальке. Хотя бы для того, чтобы дверь открыть. Как не помочь обезрученному собрату по Афгану! Заодно понюхать чем пахнет…

Запашок у него в апартаментах был казарменный. И порядок тоже казарменный. Только не солдатская казарма, а офицерская. У солдатиков-то если и воняет, то сапожным кремом, мастикой, портянками и поллюцией, а порядок у солдатиков идеально-уставной, иначе пожалте зубной щеткой сортир вычищать! Офицерье же распрягается вовсю: вонь перегарная, одеколонная, колбасно-копченая, табачная, конопляная, блевотная. Порядочек же в номере Смирнова-Головнина был такой, будто полдюжины Медведенков здесь тешилось, стремясь уложиться в полчаса. Бар-дак! И, естественно, картонка-табличка снаружи: «Please, Do Not Disturb!». Не лает, не кусает, а внутрь не пускает – у нас в Америке, в отелях такая табличка понадежней любого замка. То-то! Личная жизнь.

Посреди всего этого бардака мы с Валькой и сели. И я сказал: «Говори!». Старший сказал, сенсей распорядился. Валентин Сергеевич Головнин и посвятил меня во все вышесказанное.

Когда же я подскочил от возмущения (так вроде правдиво все изложил Валька Голова, и вдруг – он не имеет отношения к Конторе!!!), собрат по Афгану и проорал диким шепотом: «Ты до сих пор не врубился?! Я ж тебе рассказываю-рассказываю!».

Он же мне рассказывает-рассказывает: за все время не было ни единого провала при переправке «золота партии», а нынче – случилось… Гриша-Миша-Леша, Бояров, полиция. Это – звон. Откуда он – резидентуру не интересует, но волнует. Кто виноват? Головнин. Что делать? Загасить звон, лечь на дно. С чего начать? С ликвидации: Гриши-Миши-Леши, Боярова и… Головнина.

Он же мне рассказывает-рассказывает: Контора жертвует агентами при малейшей «засветке», из мешка могут вытряхнуть в любой момент! Головнин-Смирнов и сюда бы ни за какие коврижки не вернулся, если бы… если бы здесь оставались пусть самые расчудесные, но лишь коврижки. Ясно? Нет?

Он же рассказывает: дипвализы набиты под завязку! Не здесь, естественно, а в… в надежном месте. Но «ключик» от надежного места – здесь. И что это за «ключик», знает только Головнин, которому и поручено вручить груз «товарищу Павлу». Но вот стоит ли?

Он же рассказывает-рассказывает: там, за Океаном, в Совдепе творится НЕЧТО. Никто толком не знает, что? Но НЕЧТО. Головнин чует – жареное! Будь нынешняя ходка благополучной, майор Головнин, может, и вернулся бы на Родину. Однако есть ли смысл совать башку для очевидного откусывания, если… Да и на руках сумма приличная. Ты не представляешь, Саша, насколько приличная. Любые деньги когда-то кончаются, но если их по умному вложить, то… И «Русский Фаберже» тоже не тележка с «горячими собаками», «Русский Фаберже» даст такую прибыль!

Он же рассказывает-рассказывает: Перельман свое отыграл, а Степан Сергеевич Смирнов приказал срочно свернуться, фирму приказал передоверить указанному Смирновым лицу. Лицо же это – пока тайна. Даже не столько коммерческая, Саша, сколько жизненно важная для того самого лица. Перельман один-единственный знает имя «преемника» (ну и Головнин, разумеется!), нынешней ночью Перельман сыграл бы в «кубик», а «Русский Фаберже» перешел бы к… к частной фирме, ничего общего не имеющей с КГБ, разве что в прошлом, но отныне не желающей иметь ничего общего с Конторой.

– И вдруг вместо этого жиденыша-стукача являешься ты, черт бы тебя побрал! Где Перельман, Саша? Или ты его… Сам?..

– Сам. Я его… сам, – блефанул я. Не стал ведь собрат по Афгану уточнять, что – сам? Я Перельмана сам… запер в… надежном месте.

– Вот и отлично! – заключил Головнин. – Мы поладим, Саша? Мне кажется, мы поладим, а?

Я промолчал. Но утвердительно. Так он истолковал мое молчание. Ну-ну. Каждый судит по себе. Но – это моя жизнь.

Протянув паузу, я как бы посторонне сказал:

– Пойду-ка посплю. Глаза слипаются.

– На ход ноги? – предложил напарник (ему мнилось, что я уже напарник), вытрясая последние капли «Джи энд Би», которую мы усидели за беседой в ночи. Мол, выпьем и тем скрепим уговор, что намного дороже денег. На кого теперь полагаться Вальке Голове, как не на Сашку Боярова! На кого теперь полагаться Сашке Боярову, как не на Вальку Голову! Отверженные. Хм, Гюго.

– Давай! – согласился я. Опять же пусть он толкует последний непроизнесенный тост как угодно, но «Джи энд Би» был, есть и останется моим любимым горячительным, а тост… непроизнесен. Выпьем!

Я встал, стряхнул несуществующие крошки:

– Один не боишься оставаться? – из светской вежливости поинтересовался. Мы же не гомики, чтобы вдвоем в номере ночевать. Не гомики, и не совки, которым эка диковина переспать с однополым существом, запершись и обезопасив себя категоричным-нерушимым: «Please! Do Not Disturb!».

– До утра! – попрощался Валька, дав понять, что не боится оставаться один, даже если неожиданно нагрянут те, кому картонка-табличка не указ. – Уже пол четвертого. Спать нам от силы часов пять осталось. Спокойной… ночи. День будет трудный.

– Ага! – я чистосердечно зевнул и как бы невзначай: – А мне еще… а-ау-уа… – мол, дела-делишки.

Бытовыми необязательными репликами мы микшировали «громкость» событий минувших и грядущих. И уже на пороге, в спину он достал меня необязательной репликой, тоже сквозь зевок:

– Только рыжей не звони. Мы… а-ау-уа… всех наших слушаем…

Я машинально кивнул, даже не оборачиваясь, прикрыл за собой дверь с легким щелчком, пошел-пошел по коридору к лифту, надавил на кнопку вызова. Это как шальная пуля – заполучив ее, продолжаешь бежать и вопить «ура!», а метров через двести вдруг ноги подкашиваются, все кружится, и мысль: «Неужели!».

Последняя мысль.

«Рыжей не звони». Я знаю только одну-единственную рыжую, которой бы позвонил, сам пообещал: ОК! ЗВОНЮ! Валентин Сергеевич Головнин отсоветовал. Он, выясняется, тоже ее знает. И знает чуть больше, чем я. Он, конечно, ждал от меня, что я, будто в дурной мелодраме, подскочу, вытаращу глаза и стану допытываться подробностей. Он ждал от меня, что я вернусь, как только до меня последняя фраза в спину дойдет. Я не вернулся. А может, он и не ждал моего возвращения – иди, Бояров, отдыхай, ворочайся-мучайся, утро вечера мудреней, завтра придешь к Вальке Голове за милую душу: если не прельстила перспектива дележки умопомрачительной суммы, то помрачнение ума на почве коварства-и-любви так или иначе приведет обратно к собрату по Афгану за дополнительной информацией.

Сбрендил Валя? Вряд ли. «ВИЛ-7», разумеется, мозги отмораживает. Парней под воздействием «вилки» так и кличут: отмороженные. Но воздействие это не вечно. Уже в номере отеля Смирнов-Головнин был в уме-здравии. Говорливость его объяснима не только «вилкой», но и вполне трезвым расчетом: все отходные пути майору Конторы отрезаны, кроме кривой дорожки, по которой он предложил бежать вместе – а будучи давно и неплохо знаком с Бояровым, Валя Голова отдает себе отчет, что Бояров не впишется в тему, пока не овладеет разумной и достаточной информацией о ней. Шаг вперед, да… но с открытыми глазами.

Когда не знаешь, что делать, делай шаг вперед. Так я жил.

Когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Так напутствовала Марси. В противном случае понаделаешь глупостей.

А черт разберет, звонить – глупость? Или не звонить – глупость. Выслушай женщину и сделай наоборот. Выслушай кагэбэшника и сделай наоборот. Ну дозвонюсь – что скажу? Полчетвертого утра! Ты не спишь? А я-то думал, ты спишь. Ты слушаешь? А кто еще нас слушает? Или попросту: Марси, ты не агент ли КГБ? Нет? Ну слава Богу! А ты мне правду говоришь?

Конечно, нет! Какого, собственно, иного ответа мне ждать?! И в том случае, и… в другом. Каков вопрос, таков ответ. Марси – специалист по вопросу. Бре-ед! Она же коренная американка, ирландская кровь, до седьмого колена! Предками своими гордится – солдатами удачи, «дикими гусями», перелетевшими через Океан из Англии в незапамятные времена! М-мда, мисс Арчдейл. Дикие гуси. Летят. Гуси летят, Бояров… Спокойней! Она и по-русски только «алкач» выговаривает. Впрочем, Ким Филби тоже не в Рязани родился, стопроцентный англичанин – а поди ж ты…

Лифт был пуст. Я поднялся на свой этаж. Этаж был пуст. Отомкнул номер. 1703. Номер был пуст. Роскошный номер, на зависть любому Медведенке. Горячий душ, полный напитками холодильник. Я был пуст. Пуст и гол. Спать. Если получится. Получилось. Необъятное лежбище. Еще и с балдахином. Белый атлас. Сюда бы Марси… Хотя объявись сейчас и здесь Марси, я бы, вероятней всего, осрамился. Которые сутки без сна? Третьи? Спать. Утро вечера мудреней.

Мудреней? Или мудрёней? Поутру все вопросы, которые я вместе с головой упрятал под одеяло (детский атавизм), пробудились, закопошились, запросились наружу. Поднял меня Валька – звонком: пора!

– Ты у себя? – осведомился Валька.

Идиотский вопрос, для проформы. Нет, я не у себя! И это – не я! Чего б тогда уточнял! Хотя… насыщенность последних нескольких суток вынуждает проверяться даже у самого себя: где я, кто я? Верней, за кого меня держат? И кто держит?

– Полчаса у меня есть? – спросил я тоном, допускающим только утвердительный ответ. – Я спущусь.

– Только полчаса и есть, – обрадовал Валька. – Я поднимусь. И… не дури.

Вот это он добавил зря. У нас с ним могут быть разные представления о дури. Мы с Валькой вчера невольно выступили сиамскими близнецами, братья-то братья, но роль старшего брата я Головнину не поручал. Пусть он считает: мы поладили. Но я ему ничего не обещал. Полчаса. Дурить на манер Медведенки не стал, но порцию бурбона принял – мозги прочистить. Ковер не заплевал, но попрыгал по нему вволю – мышцы размять-разогреть. Глянул на кучку мокрого дерьма в изножье кровати – бывший мой наряд. Бывший, потому что пальцем не притронусь – а подать Боярову в боярские хоромы боярскую одежку. И завтрак подать! Подавитесь своим пориджем, мяса кусок подать! Да, и «Джи энд Би» подать! А то меня выбор напитков в холодильнике не устраивает, бурбон воняет! Бутылку, бутылку! Да, целую!.. Еще бы слесаря вызвать – браслетку на щиколотке распилить, саднит, зараза! Ну да как-нибудь сам. Как, кстати?

Так что первые четверть часа из отпущенных мне тридцати минут я вроде не дурил. А потом…

Наверное втрескался Бояров по самые по уши. Впервые. С кем не бывает. И со мной случилось. И без всяких сантиментов следует признать – втрескался. Ибо чем еще объяснить, что в головенке оба полушария затеяли этакое перетягивание каната: звони! – не вздумай! Знать хочу! Знать не хочу! Притом без всяких сантиментов следует отметить: не для удовлетворения любопытства, не для заполнения логических пустот, а ради душевного спокойствия, которое… вряд ли наступит. Сомнения гложут. Любое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. А я обвиняю Марси? Н-нет. Но – сомнения. И я просто хочу ими поделиться со специалистом по вопросу. А хочу ли я этого? При сложившихся у нас с Марси отношениях любое сомнение будет истолковано не в пользу сомневающегося, обвинителя. Паршивец Головнин! Чему-то их все же учат. Разделяй и властвуй. Примитив, но безотказный. И ведь не впервой. Помнится, в питерской больничке, когда Контора раскручивала меня по поводу убиенного-отравленного кагэбэшника, Валька сочувственно-иезуитски переспросил: «Постой-постой! Чью… м-м… девушку?». Фокус не удался, не рассорились мы, я и Серега Швед, но причина была тривиальной: мне по большому счету на тезку-Сандру к тому моменту было… э-э… как там любит выражаться Лев Михайлович Перельман? А что касается Марси – ее я действительно готов розами засыпать. И без, спаси-сохрани, предварительного действа. Но майор Конторы предупреждает: «Мы всех наших слушаем».

Ну и слушайте! А что я такого сказал:

– Это я! – не представляясь, лишь только трубка была снята. – Я в отеле…

В каком отеле, не успел… Марси перебила. То есть не Марси, а ее голос:

– Это автоответчик. В вашем распоряжении тридцать секунд. Если не затруднит, укажите время вашего звонка. Спасибо.

Пожалуйста! Я рефлекторно глянул на «сейку» и бормотнул со зла кретински-торжественным тоном питерской автоответчицы: «Восемь часов, двадцать две минуты!». С автоответчиком мисс Арчдейл говорит автоответчик мистера Боярова, на хрен! И с нажимом повторил:

– Эт-то я!

Если Марси все-таки дома, то отзовется, – тогда обменяемся подробностями. Если она действительно в отсутствии, то незачем автоответчику знать… особенно если «слушаем». Ну?! Отзовись! Ну?!

Стук в дверь. Ухо не сразу восприняло – звуки в телефонной трубке были важней. Но снова стук.

– Кто?!! – проревел я через всю огромную гостиную.

Чье-то робкое неразборчивое лопотанье.

Я положил трубку рядом с аппаратом. В четыре бесшумных маха преодолел расстояние до двери. На всякий случай, вжался в простенок (жизнь, черт побери, заставит куста остерегаться!) и еще раз недовольно-сонно рявкнул:

– Кто?!

– Ваш пакет…

Тьфу! Не раньше, не позже! Сейчас, момент! Я сунулся в ванную – полотенце. Обернул вокруг пояса. Отомкнул. Впрочем, на всякий опять же случай занял прежнюю позицию – в простенке. Рука от плеча – тай-до. Если не понравится мне гость, приложу дверью – покойный Мишаня Грюнберг на том свете э-э… еще раз помрет. От зависти. Я, знаете ли, поумнел со времен первого «транзита», я теперь сам хоть кого дверью прихлопну.