– Этого я не знаю. Я проснулась, и пистолет был у меня в руке. Но застрелила ли я его и почему – понятия не имею.

– Возможно, ты даже в него не стреляла.

– Да… может быть. – Она с тревогой посмотрела на Кройтнера. – Но ты думаешь, они поверят в это?

Кройтнер пожал плечами и сделал лицо, которое оставило мало надежды Ларе Эверс.

– Вот почему я приплела байку об изнасиловании. Это самооборона. Они не могут меня запереть, верно?

– В зависимости от того, смогут ли они доказать, что твоя байка не соответствует действительности. Что именно ты сказала?

Лара выложила ему все.

После того как она закончила, Кройтнер долго рассматривал в окно легкий снег, сыпавший с серого неба. Затем он вновь посмотрел на девушку. Долгое время они сидели и молча смотрели друг на друга. Кройтнер был практически уверен, что заявление Лары будет расценено как ложь, на основании вещественных доказательств и результатов вскрытия.

– Я действительно наговорила ерунду, правда? – Лара сжала губы, ее подбородок задрожал, и вскоре потекли слезы.

Кройтнер пошевелился на своем стуле, чувствуя себя неловко от того, что сидел в запертой комнате с рыдающей девушкой.

– Все будет хорошо. Если ты этого не сделала, они разберутся.

– Они ничего не смогут найти. Они просто узнают, что я солгала. – Слезы текли, и слова толчками отлетали от мокрого лица Лары. – Они мне больше не поверят.

Кройтнер хотел сказать нечто обнадеживающее. Но он ничего не мог придумать. Лара была права. Даже если раньше она этого не подозревала, теперь точно знала, что права.

Лара Эверс спрятала лицо в ладонях и плакала, плакала…

– Меня засадят в тюрьму?

– Ну да… – Конечно. Она будет находиться под стражей до тех пор, пока судебное разбирательство не закончится, а затем еще в течение долгого времени. – Я не хочу тебя обманывать. Немножко тюрьмы наверняка будет. Ты же уже бывала там, не так ли?

– Я больше не хочу туда! – Она потянула носом. Кройтнер вытащил бумажный носовой платок из своей форменной куртки и вручил его девушке. – Ты думаешь, в тюрьме так интересно? – Она вытерла глаза. – Это такое дерьмо, что ты даже не представляешь.

– В данный момент я не могу помочь тебе.

Лара Эверс встала, подошла к окну без ручки и посмотрела на улицу. Были видны горы, над которыми быстро бежали облака.

– Я должна выйти отсюда. – Она обернулась и посмотрела на Кройтнера. – Как мне это сделать? Ты наверняка знаешь какой-нибудь трюк?

– Отсюда никто не выйдет. Рядом с дверью сидит полицейский.

– Ты же с ним знаком. Можешь что-нибудь сделать?

– О чем ты? Если кто-то тебя упустит, ему мало не покажется. Никто этого делать не станет. – В этот момент Кройтнер сделал паузу, размышляя. Если Зеннляйтнер позволит девушке бежать, то получит по шапке вполне официально. Конечно, он не хотел бы так подставлять Зеннляйтнера. Однако после Зеннляйтнера заступает Грайнер. Все начинает выглядеть несколько иначе…

– Что?

Голос Лары почти пронзил Кройтнера. Потому что в тот момент в его сознании сложился план.

– Лео?

Кройтнер медленно повернул голову к Ларе Эверс и внимательно посмотрел на нее. Девушка была изворотливой и беспринципной и обладала достаточным количеством криминальной энергии, хотя в настоящий момент выглядела злобной одиннадцатилетней девчонкой. Кройтнер почему-то не верил, что она убила Вартберга. Он уже понял то, что большинство бы не разглядели. Но инстинкт полицейского, дистиллят из двадцати пяти лет опыта, сказал ему: это убийство бессмысленно. Тот факт, что она рассказала историю изнасилования, вполне в духе Лары Эверс. Она хотела быть слишком умной и вляпалась в нечто такое, что могло без всякой вины запрятать ее за решетку надолго. Это его проблема? Не совсем. Но если Кройтнер правильно оценил ситуацию, это была возможность помочь ей и в то же время реализовать заветный проект.

– Перестань рыдать и садись, – сказал он наконец. – И навостри уши.

Глава 19

Прежде чем попрощаться с Зеннляйтнером, Кройтнер убедился, что Грайнер скоро придет. Зеннляйтнер слегка удивился этому вопросу. Кройтнер сказал, что просто не хочет на того натыкаться.

После того как санитар вывел его из закрытого отделения, Кройтнер отправился на два отделения вперед и выяснил по карте на стене, где находится хранилище одежды. Там он наткнулся на уборщицу, которая едва понимала по-немецки и потрясенно смотрела на Кройтнера. Видимо, она приехала из страны, где поступать так было целесообразно, когда встречаешь человека в форме. Кройтнер оказался прав. Он смог спокойно выбрать белый халат и брюки и положить в сумку.

Вернувшись в коридор, Кройтнер заметил табличку, указывающую путь к кардиологии, проктологии и педиатрии. Последнее, как показалось Кройтнеру, лучше всего подходило для его целей. В детском отделении он открыл наугад двери в несколько палат и заявил, что ищет кого-то, пока не встретил одиннадцатилетнего мальчика с повязкой на глазах. Мальчик был один и удивился, когда его посетитель представился в качестве полицмейстера Тобиаса Грайнера. Он просто хотел проверить, как дела у мальчика, сказал Кройтнер. Выйдя из комнаты, Кройтнер прихватил кроссовки, которые стояли рядом с гардеробом.

После этого он отправился в сестринскую, где сидел фельдшер, играющий в Candy Crush Saga, который даже не поднял глаза от своего мобильного телефона, когда Кройтнер вошел в комнату. Кройтнер задал несколько несущественных вопросов, взял стетоскоп, висящий над стулом, и очки для чтения, которые нашел на тетрадке судоку, и попрощался.



– Сервус[8]. Я должен вернуться.

– Ах так?

– Пивные бутылки все еще там.

– Мать твою, я же напоминал тебе… – Зеннляйтнер с усталым видом отпер дверь.

Спортивная обувь была на четыре размера велика. Одиннадцатилетний злодей фактически имел сорок третий размер. Но Лара Эверс смогла компенсировать это туалетной бумагой. В ношении краденых туфель у нее был опыт. Остальное более или менее подходило. Пока Кройтнер складывал опустошенные бутылки в сумку, он уговорил Эверс дождаться смены охраны перед дверью. Это произойдет через пять минут. Если она не уверена, пусть подождет еще десять минут.



Тобиасу Грайнеру было тридцать два года, и у него имелся немалый опыт полицейской службы. Он проявлял усердие и был неподкупным. Не всем это нравилось, но начальство было им довольно, и он открывал список на продвижение по службе. Если он не допустит грубых ошибок, повышение в должности не заставит себя ждать. В не столь далекой перспективе он стал бы главой полицейского управления и начальником Кройтнера.

Кройтнер не нравился Тобиасу Грайнеру. Коррумпированный пьяница, который ничем не пожертвовал для службы в полиции, – таким был Кройтнер в его глазах. Кроме того, в первые годы Грайнеру приходилось страдать от издевательств своего старшего коллеги. Например, если он не хотел пить с другими. Оскорбление глубоко поселилось в его душе, и на протяжении многих лет ожесточение против Кройтнера неуклонно росло. В моменты бездеятельности, как сейчас, когда он просто сидел рядом с дверью, он забавлялся, мысленно объявляя Кройтнеру о его увольнении. Это были очень приятные мысли. Кройтнер брал взятки и был уличен агентом-провокатором (которого, возможно, даже подослал Грайнер, кто знает, детали еще не были вырезаны в камне). Он очень любезно просил Кройтнера сесть и спрашивал его о том, как тот поживает, чтобы усыпить его бдительность обманчивой безопасностью. Затем, казалось бы, безобидный вопрос об особых событиях в последнее время. Кройтнер, вероятно, ничего бы не заподозрил, отдаваясь своей детской наивности. Ну, может быть. Кройтнер не был таким уж глупым и десятилетиями развивал инстинкт ощущения грядущей опасности. Да, именно. Он почувствовал бы неладное и стал нервничать из-за этого вопроса. Он, Грайнер, в то время как Кройтнер неловко ерзал бы на своем стуле, жаловался на чрезмерную нагрузку или болтал о другой ерунде. Кройтнер сидел бы словно на горящих углях. А потом – из ниоткуда – возникает вопрос, не знает ли Кройтнер господина Такого-то. Нет? Странно! Этот господин, если он, Грайнер, правильно прочел протокол (он бы одновременно просматривал файл), был вчера остановлен из-за превышения скорости. Пьяное лицо Кройтнера побледнело бы, его взгляд стал бы недоверчивым и напуганным… В дверь постучали. Грайнер сказал: «Не сейчас», потому что не хотел, чтобы его беспокоили посреди этого важного разговора. Вновь раздался стук, и Грайнер очнулся от своего дневного сна. Он сидел на пластиковом стуле в больничном коридоре, окруженный запахом дезинфицирующих средств, и никого не видел. И опять постучали сбоку от него. Дверь в комнату Лары Эверс. Немного ошеломленный, он встал и посмотрел через глазок. В комнате находилась врач.

– Не могли бы вы меня выпустить? – сказала она.

Грайнер открыл дверь, доктор, которая показалась ему относительно молодой, но, возможно, она была интерном, вышла. Ему показалось знакомым лицо. Он, должно быть, встречал ее когда-то на вокзале.

– Я не знал, что кто-то есть внутри. – Грайнер взглянул на женщину, слегка смутившись. На ней были очки, белый халат и стетоскоп на шее, как у большинства врачей. Спортивная обувь была великовата для женщины.

– Ваш коллега впустил меня. Разве он не сказал вам?

Грайнер покачал головой и заглянул в комнату.

– Вы хотите оставить дверь открытой? – пробормотала доктор. – Это закрытое отделение. Почему, вы думаете, оно так называется?

Грайнер поспешил закрыть дверь. Еще не хватало, чтобы врач пожаловалась на него.

– Я дала ей успокоительное средство. – Доктор кивнула в сторону двери. – Она спит. Никто не должен будить ее в течение следующих двух часов.

Даже не дожидаясь кивка Грайнера, доктор устремилась прочь, подала фельдшеру, дежурившему у дверей, знак и покинула отделение через укрепленную дверь.

Через глазок Грайнер увидел, что Лара Эверс лежала в постели. Он сел на пластиковый стул и снова попытался завладеть нитями управления своим сном.

– Ты не контролировал вчера такого-то?

Правильно, это был вопрос, который привел бы к краху Кройтнера. Грайнер задал бы его с лукавой иронией. Или нет – с искренним изумлением. Так было бы лучше. Удивленно и озабоченно он задает вопрос. И самодовольное глупое лицо Кройтнера красиво и медленно…

Глава 20

– Это просто невозможно! – Выражение лица Тишлера стало растерянным после того, как Валльнер объявил о побеге Лары Эверс. – Что, ее не охраняют?

– Кто сбежал? – Кройтнер показался в дверях.

– Лара Эверс. – Валльнер помахал Кройтнеру. – Ты был у нее?

– Да, как раз иду из больницы, дай, подумал, загляну. Я надеюсь, с Грайнером ничего не случилось. Он получил какие-нибудь травмы?

– Насколько я знаю, нет. А почему Грайнер?…

– Он должен был ее охранять. – Кройтнер покачал головой, как бы отгоняя неуместные мысли. – Как это? Окна зарешечены, и дверь не открывается изнутри. Как можно убежать?

– Это меня тоже заинтересовало. – Тишлер оглядел комнату. – Где этот полицейский?



Валльнер возглавлял криминальную полицию Мисбаха, но начальником всей полиции был главный комиссар Дитер Хёнбихлер. В его кабинете теперь собрались Грайнер, Валльнер, Тишлер, Зеннляйтнер и Кройтнер, который навестил Лару Эверс незадолго до побега.

– Теперь успокойся и расскажи все с самого начала и по порядку.

Призывы Хёнбихлера были совершенно уместны, потому что Грайнер выглядел потрясенным. Побег вверенной ему преступницы дался ему тяжело.

– Я принял вахту у Зеннляйтнера. И… никаких особых происшествий не было. По крайней мере, он не сказал мне ни о чем подобном.

Хёнбихлер посмотрел на Зеннляйтнера. Тот покачал головой.

– И он не предупредил меня, что в комнате была врач. Я этого просто не знал.

Еще один взгляд на Зеннляйтнера.

– Там не было врача.

– Но я ее видел.

– Стоп, стоп, стоп! – вмешался Хёнбихлер. – Давай по порядку. Ты, стало быть, сел рядом с дверью палаты. Ты заглянул в палату?

– Да. Через глазок. Госпожа Эверс сидела на кровати. Затем я сел на стул. И через несколько минут раздался стук, и это была врач, которая хотела, чтобы я позволил ей выйти.

– У них есть ключи, – сказал Зеннляйтнер. – Они могут сами выходить.

– Я… я подумал, может, она забыла ключ. Может же такое случиться?

– Значит, ты позволил врачу выйти из комнаты, а потом?

– Потом она ушла.

– Ты знал этого врача?

– Нет, по имени нет. Но мне было знакомо лицо. Раньше я видел ее на вокзале.

– Ты убедился, что задержанная все еще оставалась в палате?

– Да.

– Как?

– Я посмотрел в глазок. Она лежала в кровати. Ну, так это выглядело. Я не пошел туда, потому что врач сказала, что госпожа Эверс спит и ее нельзя тревожить.

– Но она не спала?

– Нет. В постели… стало быть была не госпожа Эверс. Одеяло было сложено, и через глазок казалось, что кто-то есть в постели.

– Как выглядела доктор? – спросил Кройтнер.

– Метр шестьдесят пять, белокурая, в очках… – Он задумался. – Под тридцать. Нет, двадцать пять… или даже моложе.

– Так выглядит Эверс. Кроме очков.

– Это была врач! С такой штукой, чтобы слушать.

– Стетоскоп?

– Да. Это была врач. Точно-точно.

Хёнбихлер посмотрел на Грайнера с сочувствием.

– В отделении две женщины-врача, сказали нам. Одна седая, пятидесяти шести лет, другая брюнетка.

– Значит, она из другого отделения.

– Тобиас… – выражение Хёнбихлера теперь было отеческим, – доктор, которого ты выпустил, это была Эверс.

Стремление защитить себя заставило Грайнера открыть рот и совершить механические движения нижней челюстью, но ни слова произнести не удалось. Ему просто нечего было сказать в свою защиту. Грайнера провели, как салагу.

– Вот почему лицо врача показалось тебе знакомым, – завершил Хёнбихлер казнь Грайнера и вздохнул. Грайнер обреченно молчал. Хёнбихлер повернулся к Кройтнеру: – Ты разговаривал с ней раньше. Что-нибудь заметил?

– Эверс сказала, что признание было липовым, и запаниковала.

– Да, такое часто случается, лучше бы она держала рот на замке, – прокомментировал Тишлер. – Но признание сделано.

– Я не думаю, что убила она.

Тишлер посмотрел на Кройтнера.

– На чем основано ваше мнение?

– Я редко ошибаюсь.

– Тогда, возможно, вы должны стать судьей. Вы заметили что-нибудь помимо признания госпожи Эверс в невиновности во время вашего посещения?

Кройтнер сконцентрировался, как будто напряженно восстанавливал картину увиденного.

– На столе лежали очки для чтения. – Он проговорил фразу в пространство, затем скосился на Грайнера.

– Проклятье, очки! У нее есть очки для чтения. Меня это удивило, потому что она такая молодая. Она обычно не носит… – Фраза оборвалась, и Грайнер покачал головой, сокрушаясь из-за собственной глупости.

– В самом деле, – произнес Хёнбихлер несколько ворчливо. – По крайней мере, ты заметил.

– Дурацкая ситуация. Кто помог ей переодеться во врача? Как она смогла получить все вещи?

– Мы будем разбираться во всем этом досконально. – Хёнбихлер заметил, что лицо Грайнера стало белым как мел. – Мне жаль. Ты не хотел этого. Но мы не можем попросту замести все под ковер. – Грайнер, казалось, был близок к слезам. – Тебя не отстранят немедленно, но дисциплинарного расследования не избежать. – Хёнбихлер пытался утешить своего подчиненного.

«Но продвижение по службе ты можешь засунуть себе очень глубоко куда-то пониже спины», – подумал Кройтнер, и в его сердце выскочила пробка от шампанского. Затем он подошел к Грайнеру и положил руку ему на плечо.

– Выше нос. Каждому из нас случалось творить дерьмище.

После этих слов Кройтнер выплыл из комнаты. В его сердце было на удивление пасмурно, но откуда-то тянуло ароматом сирени.

Глава 21

Лару Эверс объявили в розыск, и каждый патрульный в округе имел ее фотографию уже через несколько минут. Но у Эверс было преимущество. Прошло больше часа, прежде чем Грайнер (между бодрящими фантазиями об увольнении ненавистного коллеги) усомнился в том, что доктор может выглядеть настолько молодо, что на ней были очки для чтения и что Зеннляйтнер ничего не сказал о ней при смене. До тех пор, пока не стало неопровержимым осознание, что в ситуации было нечто смешное, и он снова не заглянул в комнату. Достаточно времени, чтобы Лара Эверс оказалась почти в трех километрах от больницы. Оттуда было всего несколько сотен метров по едва проложенной дороге до сгоревшей фермы. Кройтнер сказал ей, где спрятаны ключи. Лару Эверс было уже не найти.

Между тем прокурор Йобст Тишлер все еще пребывал в хорошем настроении. Ведь он смог предоставить преступника на следующий день после убийства. Так, как любят СМИ. Корпеть неделями и все еще не найти виновного – журналисты от этого раздражаются, а следователи выглядят идиотами. В таком случае Тишлер должен был обеспечить осторожную политику интервью, чтобы полицию воспринимали всерьез в качестве органа, проводящего расследование.

– Я подведу итог, – сказал Тишлер, любовно поглаживая копию завещания Клауса Вартберга. – У нас есть подозреваемая, которая находится в доме жертвы с орудием убийства в руке сразу после преступления и чуть не приканчивает полицейского при аресте. Подозреваемая признается, но утверждает, что жертва напала на нее, и она защищала себя пистолетом, но в подтверждение этого нет никаких фактов. Напротив, явные следы говорят, что жертву убили во время сна. И есть мотив убийства: подозреваемая наследует, по-видимому, значительное состояние жертвы. – Тишлер собрал свои документы, копию завещания и бросил стопку на стол. – Конечно, нам придется дождаться лабораторных исследований и сделать доказательства неоспоримыми.

Он имел в виду необходимость снова поймать подозреваемую и устранить некоторые тривиальные несоответствия. И оставляет это Валльнеру и его деревенским полицейским.

Дело было ясно для Тишлера, и он казался малочувствительным к мелким возражениям. Поэтому Валльнер воздержался от того, чтобы Тишлер узнал, что в вечер преступления рядом с домом Вартберга был замечен неизвестный, и чрезвычайно обрадовался, когда прокурор попрощался с ними и уехал. Теперь можно было снова работать спокойно.

Прежде всего Валльнер создал специальную комиссию. Для этого потребовались государственные служащие из Розенхайма и Мюнхена. До сих пор он не знал, не обидится ли его народ в Мисбахе. В конце концов, все еще было похоже, что преступница уже была задержана. И если Лара Эверс сделала достоверное признание с окончательными данными о преступлении, орудии убийства и мотиве, объяснение таким и останется. И все-таки оставалось слишком много нуждающихся в разъяснении моментов.

Валльнер назначил встречу с сотрудниками на шестнадцать часов. Цель состояла в том, чтобы обсудить исходную информацию о жертве и Ларе Эверс. А пока Валльнер отправился с Майком к адвокату Баумгертелю, чей офис находился всего в нескольких минутах ходьбы от центра города.

* * *

Хуберту Баумгертелю было под сорок, он держал юридический кабинет вместе со своей женой. Хуберт Баумгертель-старший ушел на пенсию два года назад, но сохранил свою лицензию и порой работал в фирме, главным образом в области наследственного права, потому что за последние годы приобрел в округе определенную репутацию. Он также составил завещание Клауса Вартберга, но с клиентом говорил его сын.

– Люди всегда считают, что наследование – это что-то типа снотворного. Но я могу рассказать вам такие истории, мой дорогой! – Баумгертель покачал головой, как будто стараясь прогнать из памяти воспоминания.

– Итак, вы составили завещание для мистера Вартберга. – Валльнер попытался перейти к делу.

– Да, точно. Кстати, вы знаете, кто хуже прочих, когда речь идет о наследовании? Вы знаете, кто они? – Комиссары сознались в своем невежестве. – Супруги! В семье – да, ну, есть споры, логично. И все-таки в какой-то момент все родственники соглашаются. Но супруги, которые даже не принадлежат к семье, ни за что не согласятся. Они самы-е худ-ши-е провокаторы.

– Да ну? – удивился Майк, и Валльнер заподозрил, что он на самом деле нашел пустую болтовню Баумгертеля интересной.

– Пару лет назад в окружном суде был мой коллега. Беспроблемное наследование. Стороны были в основном согласны. В рассмотрении оставалось только сравнение, и дело должно было быть закрыто. И что, вы думаете, происходит в перерыве на переговорах?

Майк пожал плечами:

– Началась драчка?

– Еще лучше: один наставляет свой револьвер, немаленькая штучка, сорок пятый «смит-вессон», и стреляет. Два трупа. Едва не пострадал мой коллега. Слава богу, смог убежать в пустой зал суда. Наследование! Вот так бывает.

– В газете что-то писали об этом, – смутно вспомнил Валльнер. – Ландсхут?

– Да! Там-то все и произошло! Как на Диком Западе.

– Нижняя Бавария в своем репертуаре, – добавил Майк к общему клише.

– Но давайте обратимся к мистеру Вартбергу. Вы знали его какое-то время?

– Мой отец раньше был с ним связан. Строительные дела. Ничего особенного. Но поэтому он и пришел к нам.

Адвокатская секретарша принесла поднос с кофе. Баумгертель налил Майку и себе, пока они разговаривали.

– Вы знаете, есть ли у него родственники?

– Предположительно нет. Я спросил его о правомочных лицах. У него не было родителей, детей, внуков. Есть ли братья и сестры, племянники или кузены, я не знаю.

– Ну, по крайней мере, не нашлось кого-то из близких, кому он хотел бы передать наследство. Вы знаете, почему он все завещал Ларе Эверс?

– У меня сложилось впечатление, что ему понравилась девушка и он хотел помочь ей встать на ноги. По-видимому, ей было тяжело. Проблемное детство, домашнее образование и так далее. Но он ничего не говорил об этом.

– Создалось ли у вас впечатление, – Майк угостился второй чашечкой кофе, – что он был сексуально заинтересован в девушке?

– Прежде всего, мне нужно будет проверить, как это соотносится с моей обязанностью хранить тайну. Но ответа все равно не получится. Я думаю, что это было продиктовано скорее отцовскими чувствами. Конечно, я точно не знаю, что между ними было.

– Знала ли госпожа Эверс, что она наследница?

Баумгертель подумал. Затем решительно покачал головой:

– Не могу себе этого представить. Он очень хорошо знал, что молодая женщина, скажем так, психически несколько нестабильна. Он даже не захотел получить копию завещания для себя. Потому что неизвестно, кто прочтет его, сказал он, если оно будет лежать у него дома.

– Похоже, что много разных людей приходило к нему в дом, – удивился Валльнер.

Адвокат пожал плечами:

– Возможно.

– Насколько нам известно, господин Вартберг жил очень уединенно, и только два человека имели ключ от его дома: уборщица и Лара Эверс.

– Ну, тогда, по-видимому, он не хотел, чтобы госпожа Эверс узнала что-нибудь о наследстве. Но, как я уже сказал, все это только догадки.

– Скажите, – Валльнер задумчиво поигрывал своей ручкой, – завещание было составлено всего две недели назад. У вас создалось впечатление, что есть причина, чтобы сделать это именно сейчас?

– Вы имеете в виду, что он ожидал смерти?

– Например.

– Он ничего такого не говорил. Меня это не удивило. Мужчина за шестьдесят. В этом возрасте и составляют завещания. – Баумгертель сделал глоток кофе и задумался. – Теперь, когда вы спрашиваете, я вспомнил нечто, показавшееся мне немного странным. Я сказал, просто так, чтобы поддержать разговор: «Она обрадуется, эта молодая дама». И он произнес в ответ, больше для себя: «Да, мне кое-что нужно компенсировать».

– Но вы не попытались узнать подробности?

– Боже упаси. Я не хотел смущать этого человека.

Валльнер и Майк посмотрели друг на друга и согласились.

– Спасибо, – сказал Валльнер. – Большое спасибо.

– Тогда у меня есть просьба к вам, если позволите.

– Конечно. Что случилось?

– Одна из наших сотрудниц не выходит на работу уже два дня и не подходит к телефону. На электронные письма она тоже не отвечает. Это необычно. Дама долгое время работает с нами и очень надежна.

– Как зовут женщину и сколько ей лет?

– Сильвия Марек. Недавно ей исполнилось шестьдесят.

– Мы можем узнать, не произошел ли несчастный случай или еще что, – сказал Майк. – Кстати, я предлагаю вам отправить кого-то в квартиру или позвонить соседу или дворнику, чтобы они посмотрели.

– Да. Действительно следует это делать, – обеспокоенно сказал Баумгертель.



В шестнадцать часов Валльнер и его люди встретились на совещании, чтобы рассмотреть имеющиеся сведения и решить, что делать дальше. Джанет занималась подозреваемой Ларой Эверс.

– Для девятнадцати лет у девушки очень насыщенная история жизни. – Джанет указала на папку перед собой, в которую продолжала смотреть. – Родилась в Берлине в 1997 году, ее мать была зависима от наркотиков и умерла через год после родов. Ребенок передан в детский дом, удочерен в возрасте двух лет, но через несколько месяцев удочерители погибают в автомобильной катастрофе, а ребенок помещается у приемных родителей в Ингольштадте. В возрасте десяти лет от приемных родителей возвращается в детский дом. Предположительно, приемным родителям было тяжело с девочкой из-за ее поведения. Тем не менее подразделение по вопросам благосостояния молодежи подозревало в злоупотреблениях приемного отца и предполагало, что приемная мать хотела положить этому конец. В двенадцать – новая приемная семья, на этот раз в Айхштетте. Там сразу не сложилось, и она убегает. В пятнадцать – в детдоме в Мюнхене. В том же возрасте – первое обвинение в хранении наркотиков. Год спустя обвинительный акт за нанесение тяжких телесных повреждений. Она заколола молодого человека ножом, потому что он якобы украл ее мобильный телефон, – дело, которое так до конца и не прояснено. С тех пор она не попадала в полицию. Это, конечно, не означает, что ничего предосудительного не сделала за это время.

– Мы нашли пятьдесят граммов травы в ее квартире, – сказала Тина, – и немного кокса. Были и некоторые довольно ценные вещи, которые она едва ли могла купить: ручка Монблан на сумму около тысячи евро, хрустальный графин и – в это трудно поверить – своего рода яйцо Фаберже. Мы подозреваем, что она украла эти вещи у Вартберга. Может быть, он ей их подарил. Или это было платой за оказанные услуги, – добавила Джанет.

– Есть ли какая-нибудь подсказка? – спросил Валльнер. – Сексуальные контакты между ними? Адвокат говорит, что это скорее отношения отца и дочери.

– Мы не нашли ничего, что указывало бы на половые сношения, – ответил Оливер, коллега Тины. – Никаких презервативов, никакой спермы, ничего.

Наконец Валльнер сообщил о разговоре с адвокатом Баумгертелем и его предположении, что Лара Эверс ничего не знала о своем наследстве.

– Кстати, – продолжал Валльнер, – у Вартберга не было детей, и родители, вероятно, умерли. Мы как-нибудь продвинулись в этом вопросе?

Майк взял слово и положил перед собой папку.

– Ну типа того. У меня имелось определенное подозрение, которое было подтверждено сегодня. Но давайте по порядку…

Глава 22

Берлин, лето 1996 года

Разбирательство по делу Александра Шухина было затруднено. Жертва все еще находилась в отделении интенсивной терапии. Шухин сломал ему ножкой от стула несколько костей лица, а также левую ключицу. У Зиттинга от чтения медицинского отчета возникло неприятное чувство в желудке. Что заставило этого человека так изувечить свою жертву? Что случилось бы, не вмешайся патруль? Судья ответил на эти вопросы следующим образом: жертва находилась в наркотическом состоянии (анализ крови выявил кокаин и амфетамины) и напала на Шухина. Он вынужден был защищаться от агрессивного атакующего, который не захотел отпускать его даже после нескольких попаданий, освободиться удалось только после массированных ударов. Этот отчет был подтвержден свидетелем Фогтом, который якобы случайно оказался неподалеку. Сама жертва не могла этому противоречить, все еще пребывая без сознания. И поэтому, по мнению судьи, самое большее, следовало ожидать осуждения за превышение необходимой защиты и не было никаких оснований удерживать Шухина под стражей. Он покинул тюрьму свободным человеком.

Дело не отпускало Зиттинга. Он лежал в постели Сильвии ночью, ее теплая рука была на его груди, дыхание щекотало шею, в свете фонаря на потолке танцевали листья липы, стоящей перед окном, – и думал о человеке в реанимации. Что стояло за этим? Неужели Шухин хотел его убить? Если да, то почему? Был ли Нольте всего лишь мелким мошенником, чьи люди сражались с другими мелкими мошенниками? В какой бизнес ввязался Зиттинг? С тех пор как пронес сотовый телефон, он знал, что Нольте был более серьезен, чем предполагал его внешний вид. Был ли он настоящим преступником? Зиттингу хотелось бы избежать вопросов, которые ставило поведение Нольте. Но он больше не мог.



На следующее утро Зиттинг смотрел на свое обезглавленное яйцо к завтраку и ничего не говорил. Аппетита не было. Его мучил вопрос о том, как сложится теперь его жизнь. В какой-то момент он понял, что таращится на яйцо, и посмотрел на Сильвию, сидящую по другую сторону стола. В ее глазах Зиттинг увидел глубокую озабоченность. Он улыбнулся, отложил ложку и сделал паузу.

– Я не говорил с Нольте… о телефоне.

Сильвия кивнула. Она знала это с самого начала. Зиттинг сказал ей, какую сделку заключил с Нольте. Она слушала, позволяла ему говорить и не подгоняла, когда он прерывался. Она не была потрясена, разочарована или ошеломлена. Она слушала, как слушают кого-то, кто излагает большую глупость и не знает, как продолжить. Когда Зиттинг закончил, она сказала:

– Это означает, что, если ты не работаешь на него…

– Мне конец.

– Если он осуществит свою угрозу.

– Он это сделает. Хотя бы из принципа. Такие люди не терпят сопротивления.

Сильвия долго размышляла, вмешивая сгущенное молоко в свой кофе, глядела в окно и мешала дальше. Затем она вынула ложку из чашки, сделала глоток и сказала:

– Ты должен это сделать.

– Работать с Нольте?

– Нет. Уходить. Прямо сегодня.

– Ты так легко говоришь. – Он отчаянно посмотрел на нее. – Быть адвокатом – это моя жизнь.

– Будь адвокатом. Не преступником. Он будет требовать от тебя все больше и больше. Уже ради того, чтобы ты оставался зависим. Тебе придется не просто лгать и жульничать. Может быть, однажды он захочет, чтобы ты кого-то убил.

– Сильвия – это не мафия. И уж точно убивают у них не адвокаты.

– Ты будешь марионеткой преступника каждый день. Каждый день ты будешь делать грязные вещи или помогать их сделать. Либо ты на этом сломаешься, либо привыкнешь. Я не знаю, что хуже. – Ее глаза стали большими, черными и влажными. – Я потеряю тебя.

Рот Сильвии неуверенно дернулся, и первые слезы потекли по ее щекам, капали в кофе. Она вытерла лицо одной рукой и всхлипнула, отвернувшись от Зиттинга. Он сидел, как парализованный, за кухонным столом и смотрел сквозь Сильвию. Она была права. Последнее, что ему осталось, он не мог выбросить вон: его чувство собственного достоинства. Зиттинг встал и подошел к двери.

– Что ты собираешься делать? – Сильвия казалась испуганной.

– Я поеду к нему.



Зиттинг не поехал к Нольте. Еще в машине он получил эсэмэс. Нольте хотел поговорить с ним. В девять в офисе. После беседы в офисе Нольте, его тон изменился. Он больше не спрашивал, есть ли у Зиттинга время, он просто запланировал встречу и ожидал, что Зиттинг будет доступен. Если бы у него были другие встречи, ему пришлось бы отложить их.

Нольте пришел один, как всегда. Водитель ждал в машине. Сильвия ушла утром по делам. И Зиттингу самому пришлось управляться с кофеваркой. Нольте выглядел веселым. У него были планы.

– Я хочу докупить эти три дома, и тогда половина улицы будет принадлежать мне. – Нольте указал на кадастровый план улицы во Фридрихсхайне, где находился его офис. – Возможно, я куплю и другую сторону. В данный момент это не стоит почти ничего, шестьсот за квадратный метр. Потом нужно будет вложить от шести до восьми сотен в ремонт. И продать я это могу за две с половиной тысячи. Если район привлекателен. Я выкидываю русских. Туда въезжают итальянцы, а затем в некоторых домах откроют несколько хороших магазинов. Это будет следующий Пренцлауэр-Берг.

– Может быть. Но два дома здесь, – заметил Зиттинг, – заняты и выглядят не очень привлекательными.

– С панками как-нибудь договорюсь.

У Зиттинга было смутное подозрение, что в преддверии сделки обнаружится несколько серьезно раненных домовладельцев.

– Сейчас очень важно избавиться от русского ресторана. И тут вы входите в игру.

– Прежде чем продолжать, мы должны кое-что уточнить, – сказал Зиттинг и отодвинул от себя чашку кофе.

– Да? – Лоб Нольте прорезали морщины. – Я думал, что мы на днях уже все обсудили.

– Да, мы поговорили о многом. Но, возможно, я выразился не достаточно ясно, за что прошу прощения.

Глаза Нольте немного сузились, совсем чуть-чуть на самом деле, но заметно.

– Вы потребовали от меня лояльности, – начал Зиттинг самую трудную часть разговора. – Это ваше право. Как ваш адвокат, я узнаю вещи, которые являются конфиденциальными. И все, что я узнаю, подпадает под условие адвокатского молчания. В этом смысле вы сможете располагать моей неограниченной лояльностью. Если же эта лояльность вами понимается в каком-то другом смысле, мы должны уточнить, насколько далеко она должна заходить.

– Я требую абсолютной лояльности. И думаю, что я уже это говорил.

– Мне жаль. Я не мог вспомнить формулировку. Так или иначе… если под этим подразумевается, что я должен быть готов сделать что-то незаконное, то…

– То?…

– Это явно выходит за пределы моей лояльности. Я не готов.

– Я просил вас сделать что-то незаконное? – Нольте бросал быстрые взгляды во все углы офиса. Впервые он немного нервничал.

– Нет, вы не просили. Во всяком случае, не expressis verbis[9]. – Зиттинг заметил беспокойство Нольте. – Здесь нет микрофонов, если вы об этом беспокоитесь.

– Хорошо. Тогда мы можем говорить свободно. Честно признаться, я не знаю, что должен прояснить этот разговор. Можете ли вы просветить меня?

– Я просто хочу разъяснить вам, что, хотя могу быть вашим адвокатом, я не являюсь частью вашей организации. Я соблюдаю этические и правовые принципы. Обязательства перед моими клиентами имеют определенные ограничения. И во время нашего разговора у меня сложилось впечатление, что вы уничтожаете эти ограничения.

– Если так, то что?

– Тогда нам придется прекратить наше сотрудничество.

Нольте кивнул и посмотрел на Зиттинга с насмешливым изумлением:

– Этот табак слишком крепок для такого раннего часа. – Он наклонился вперед. – Вы действительно хотите прекратить сотрудничество со мной?

– Только если вы настаиваете на определенных требованиях, касающихся моей профессиональной практики. Но так, как я вас понял… ну, думаю, я правильно вас понял.

– Возможно, не полностью. А именно, что мы… скажем так: развиваем наши деловые отношения в таких случаях.

– О да. Эта часть мне полностью понятна. – Зиттинг взял свою кофейную чашку обеими руками, как будто хотел держаться за нее, и посмотрел на светло-коричневую жижу на дне. – Знаете, мне нравится быть адвокатом. Это то, что я всегда хотел делать и что делаю лучше всего. Мне будет больно, если я больше не смогу практиковать. Но это не будет катастрофой. Катастрофой будет, если я не смогу больше смотреться в зеркало, не чувствуя себя подонком.

– Вы недооцениваете приспособляемость человеческой психики.

– Может быть. Может быть, в один прекрасный день я больше не стану возражать против того, чтобы быть преступником. Вероятно, даже Аль Капоне хорошо спал – я не сравниваю себя с ним. Но я не хочу быть таким.

Нольте слегка запрокинул голову и смотрел на Зиттинга.

– Я ценю людей с принципами. Но только если это разумные принципы. Ваши принципы глупы и псевдоидеалистичны. Вы упустили свои жизненные цели в светлые годы. А теперь цепляетесь за то, что у вас есть принципы. Принципы! У церкви есть принципы, у коммунистов есть принципы. И те, и другие убили миллионы во имя этих принципов. Поверьте мне, принципы не имеют ценности. Они дерьмо. Язвы на заднице человечества.

– Почему вы хотите, чтобы именно я работал на вас? Есть масса хороших юристов, которые готовы что угодно делать за деньги.

– Потому что я так решил. И если я что-то решаю, то стараюсь это сделать. Это мой принцип.

– Да, есть разные принципы. Попросту ваши мне не нравятся.

– Жаль. Очень, очень жаль. – Нольте встал. – Спасибо за кофе. – Он знаком задержал Зиттинга, который хотел встать. – Сидите. Я выйду.

– Конечно, неиспользованные авансы будут возвращены. Я пришлю вам квитанцию, – сказал Зиттинг Нольте.

Нольте повернулся в дверях.

– Да, пожалуйста. И сделайте это поскорее – пока еще можете.

Глава 23

Мисбах, 1 февраля 2016 года

– Прежде всего, в доме нет ничего, упоминающего о членах семьи, – начал Майк свой доклад о личных причинах убийства Вартберга. – В его адресной книге нет о них записей, по крайней мере, не значится никто по фамилии Вартберг. Всем остальным я позвонил. – Перед Майком была открытая папка со списком телефонных номеров. – Среди них не было родственников. Семейных фотографий нет. Ноль. Это довольно странно. – Майк продолжал листать папку, она была не очень толстой. Он остановился на официальном бланке. – Единственное, что указывает на происхождение Вартберга, – это его свидетельство о рождении. Он предоставил его в мэрии. Вартберг переехал сюда в 2008 году из Англии. Как известно, там нет никаких обязательств по регистрации и, соответственно, никакого сертификата. Многие мэрии в таких случаях требуют свидетельство о рождении. Так оно и было. Затем я сделал запрос в Гиссен, где, как утверждается, родился Вартберг в 1951 году. Они ничего не смогли найти. В этом году в Гиссене не родился никто, кого звали бы Клаус Вартберг. В Гиссене никогда не рождался кто-либо с таким именем. Даже родители, упомянутые в свидетельстве о рождении, никогда не жили в Гиссене.

– Дело потихоньку начинает становиться интересным, – заметила Тина. – Мы должны проверить свидетельство о рождении.

– Уже сделал, – сказал Майк. – Я еще сегодня утром подумал: что-то не сходится, и отправил сообщение в Земельное криминальное управление, попросив их немного ускориться. И что вы думаете? – Он указал на почту в своем мобильном телефоне. – Эта штука – подделка. Довольно хорошо сделанное, но явно не настоящее свидетельство о рождении. Другими словами, господин Вартберг, по всей видимости, не господин Вартберг.

В течение нескольких секунд в комнате царила тишина.

– Ну, человек изменил свою личность, – наконец сказала Джанет. – Кто обычно это делает?

– Вчера вечером я разговаривал с господином Петценбергером, компьютерным фриком, – вступил в разговор Валльнер.

– Чувак?

– Он самый, Майк. Молодой человек прошелся цифровыми методами по личности своего соседа Вартберга. И также пришел к выводу, что с ним что-то не так. Он считает, что Вартберг был агентом или участником программы защиты свидетелей. Может быть, он прав. Ты углубись в это, будь добр.

Запрос был адресован Майку.

– Я так и делаю. Но могут возникнуть сложности, особенно если он был агентом.

– Кажется, он не был ни агентом, ни в программе защиты, – возразила Тина.

– Почему?

– В обоих случаях вы получаете новую личность от государства. И с правильными бумагами. Если свидетельство о рождении выдает государственный орган, тогда лаборатория не разпознала бы его как подлог.

– Верно замечено, – кивнул Майк. – Но я все равно проверю.

– Хорошо, да. Что еще мы нашли в доме Вартберга? – Валльнер посмотрел на Оливера и Тину, которые провели судебную экспертизу.

– У нас есть папка с вырезками, – сказала Тина. Все они относятся к компании недвижимости «Шварцвассер». Точнее, к банкротству фирмы в 1997 году.

– Что тогда случилось?

– Компания «Шварцвассер лтд» существовала с семидесятых годов. Она была основана в Берлине и управляла большим портфелем недвижимости. Сама по себе солидная компания. Но затем, в 1996 году, «Шварцвассер» купила еще одну компанию по недвижимости под названием «АуЗП». И год спустя, в 1997 году, эта «АуЗП» впечатляюще разорилась, потянув за собой и «Шварцвассер». «АуЗП», вероятно, уже при покупке была обречена. Во всяком случае, проводилось расследование против некоторых ответственных лиц.

– Упомянуты ли имена, которые мы знаем? Например, Вартберг? – Валльнер написал слово «Шварцвассер» в своем блокноте.

– Мы еще не все прочли. Но в том, что я видел до сих пор, – нет. Что неудивительно, если Вартберг – не настоящее его имя.

– Во всяком случае, это разорение его очень интересовало, – сделала вывод Джанет. – Так что, возможно, связь есть. Вероятно, он был одним из владельцев компании или банкротом. Тебе придется копать глубже.

– Как давно существовала эта компания?

– Это было в 97-м.

– Почти двадцать лет. – Валльнер рисовал узоры в своем блокноте. – Потери были довольно большими. Вопрос: что это нам дает?

– Мы можем узнать, кто был жертвой, – сказал Майк. – И это, в свою очередь, может дать нам информацию о том, кто убил Вартберга, если это была не Лара Эверс.

Валльнер откинулся назад и покусывал ручку.

– Может быть, это позволит нам продвинуться дальше, – предположила Джанет. На ее планшете была фотография. Она подтолкнула планшет к середине стола, чтобы все могли посмотреть на нее. Фотография показывала фургон сзади. Машина стояла на обочине, на островке, ограниченном небольшими сугробами. – Это то, что послал нам господин Петценбергер.

– Это снято ночью? – спросила Тина.

– Да. Он использовал штатив и длинную выдержку.