Главарь банды жадно смотрел в небо. Потом лицо его исказила гримаса. Он сорвал с головы каракулевый треух и хлопнул им оземь.

— Эх, бита карта! — И злые слезы скатились по обросшему лицу. Плечи бандита поникли. Не стало отчаюги — главаря, не знавшего жалости и снисхождения. Теперь это был лишь арестант.

* * *

Утром на Рыженко было совершено покушение. К счастью, пуля лишь легко задела плечо. Стрелявшего схватили. Им оказалась... Евгения Колобова!

Это была последняя страница дела «Червонный туз».

А. ВАЛАЕВ

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ



Начальник оперсектора Ставропольского ОГПУ Гофицкий обладал удивительной притягательной силой, которая действовала на окружающих, где бы и с кем он ни работал: в красногвардейских отрядах и в отряде Котовского, в 12-й армии, где командовал ротой интернационального батальона, в комиссариате киевского боевого участка. В 1920 году партия направила Гофицкого на работу в органы ВЧК. Он стал начальником особого отделения и военкомом отдельной Башкирской кавалерийской бригады, потом заместителем начальника особого отдела в Первой Конной армии. Затем — Средняя Азия, Кубань. В 1925 году он был заместителем начальника Северо-Кавказского краевого управления милиции, руководил работой уголовного розыска в Ростове-на-Дону.

Трудные были те времена. То тут, то там ощеривались дула кулацких обрезов. Великое множество крупных и мелких банд гнездилось на раздольных просторах. У работников ОГПУ дел было по горло. В сальских степях особенно свирепствовал со своей шайкой бандит Ключкин. Сын кулака, он люто ненавидел Советскую власть. В его логово, как мухи на падаль, слетались всякие деклассированные отщепенцы. Ключкинцы отличались неслыханной дерзостью, а тесная связь со станичными и хуторскими богатеями помогала им уходить от преследования.

Но пробил наконец и его час!

...В тот вечер Виктор Оскарович Гофицкий засиделся на работе допоздна. Густая ночная темень за окном уже скрыла знакомые предметы: деревья, куст сирени, угол соседнего дома. Из-под двери комнаты, где обычно работали начальник секретно-политического отдела Старшевский и секретарь Гофицкого — Тарасов, пробивалась узкая полоска света.

«Сидят», — укоризненно покачал головой начальник. Еще четыре часа назад он велел своим товарищам отправляться домой. Ослушались. Он устало вздохнул и снова углубился в изучение карты. Надо было выяснить, как Ключкину удалось уйти во время последней стычки. Ведь кажется, все предусмотрено до мелочей. И вот — на тебе! Нашел какую-то лазейку. Да, он хорошо знает эти места. Но перехитрить его все же надо. А для этого — изучить каждый овражек, каждую балку, каждый лесок.

Петровский район велик по размерам. В любом селе у Ключкина свой человек — осведомитель. Кулаки и подкулачники, словом, все, кого поприжала Советская власть, если и не принимали в налетах банды прямого участия, то тайно помогали ей. Все это отребье настолько обнаглело, что даже устраивало открытые манифестации. Две недели назад глухой ночью «загорелась» Лысая гора в селе Петровке. По тайному сговору все, кто сочувствовал банде, в условный час сошлись на горе и зажгли на деревянных крестах множество свечей. Свет их был виден далеко в безветренной тьме. Он явился условным сигналом, после которого бандиты устроили страшную резню. Много преданных Советской власти людей погибло в ту ночь. Но еще больше было таких, кого охватил суеверный страх: ведь сами видели, как горели кресты на горе. Кое-кто нашептывал доверчивым сельчанам, что, дескать, неспроста все это: кара господня пришла на землю.

А то вдруг обнаружился в селах «бродячий монах». По хатам ходил, подаяние выпрашивал, а сам вражеские разговоры с людьми вел, «слово божье» проповедовал. Знал «монах», какие струйки у людей затронуть. Когда его поймали, стало понятно, что мы имеем дело не просто с озверелым убийцей, потерявшим человеческий облик, а с матерым и неглупым врагом. Но чем умнее враг, тем больше вреда он принесет, тем, значит, быстрее надо с ним кончать!

По приказу, пришедшему из центра, кулаков с семьями выселяли на север. Очищали степь от дряни. Тоже трудная операция была. Свезли их всех в Спицовку, на железнодорожную станцию. Ключкин, как узнал про переселение, рассвирепел. Понял, какой поддержки лишился. Налетел на станцию, да поздно...

...Я только вошел в кабинет Гофицкого, как резко зазвонил телефон. Виктор Оскарович взял трубку. По мере того как он слушал, взгляд суровел, губы сжимались. Закончив разговор, посмотрел на светлую щель из-под соседней двери, позвал Старшевского и Тарасова.

— Садитесь, братцы. — Он внимательно взглянул в наши осунувшиеся лица. — Опять Ключкин. На Медведское налетел. Жертв много. Хаты, хлеб пожег... Не будет нам с вами покоя, пока эта сволочь по степи разгуливает!..

Мы склонились над картой, сплошь исчерченной красными пометками.

...Вставало раннее июльское утро. Воздух был густо напоен ароматом яблок. В хатах пахло свежеиспеченным хлебом, а на бахчах — спелыми дынями. Виктор Оскарович выглянул из окна во двор: там уже толпились люди — оперативники, партийные активисты, комсомольцы — все, кому предстояло участвовать в операции. Он посмотрел ни часы: пора. Достал из сейфа оружие, проверил его, сунул в кобуру.

Надо было торопиться. После бойни, учиненной в Медведском, Ключкин, заметая следы, перебазировался в Туркменский район. В управление пришли сведения о его точном местонахождении.

Спустя полчаса по железнодорожной ветке из Ставрополя на Петровку пошел специальный поезд, за паровозом всего один вагон с опергруппой и прицеп с машиной Гофицкого. В Петровке группу ожидали с нетерпением. Как только мы прибыли, несколько автомашин двинулось вслед за газиком Виктора Оскаровича.

Он сидел на заднем сиденье, рядом с начальником секретно-политического отдела полномочного представительства Азово-Черноморского края Ельшиным.

За последнее время лицо Гофицкого сильно побледнело — сказались бессонные ночи. И сейчас, покачиваясь на мягком сиденье, он отдыхал, рассеянно следя, как ходит волнами под легким ветерком бархатное море разнотравья. Сзади надсадно гудели грузовики.

Первыми подозрительную группу людей на горизонте заметили товарищи, ехавшие на переднем грузовике. Степь ровная, точно стол, далеко видно.

— Они! Больше некому плутать здесь.

Грузовики свернули с дороги и прямо по степи, наращивая скорость, помчались вслед уходившим. Те, заметив погоню, бросились наутек. Но расстояние между ними и машинами быстро сокращалось. Шоферы выжимали из моторов все, что могли. Поняв, что скрыться не удастся, бандиты залегли. Нестройные выстрелы загрохотали, когда машины с опергруппой были еще в пределах недосягаемости. Видимо, у бандитов не выдержали нервы. Этот их промах и предрешил исход короткого боя. Была уничтожена почти вся группа.



Но среди убитых и захваченных в плен самого атамана не оказалось. Выяснилось, что Ключкин с другой группой бандитов уходил по дороге в степь. Оперотрядовцы двинулись вслед за машиной Гофицкого, продолжавшего путь в сторону границы района.

Шофер Коля Мартыненко сбавил газ, поджидая, когда их нагонят отставшие. Виктор Оскарович понимал: уцелевшие ключкинцы не могли далеко уйти, они где-то рядом. Вот впереди на дороге показались две линейки. На них — человек восемь. Возницы неистово нахлестывали лошадей.

— Жми, Коля! Это те, кого мы ищем. Их немного, справимся.

Виктор Оскарович стоял во весь рост в кузове с карабином в руках. Когда приблизились к пароконной линейке, он крикнул:

— Стойте! Сдавайтесь! Вы окружены!..

И когда двое, спрыгнув на землю, бросили обрезы и подняли руки, с передней линейки громыхнул выстрел. Гофицкий выронил карабин, прижал руку к груди и, тяжело осев, перевалился за борт машины. А с линейки, передергивая затвор, соскочил сам Ключкин. Он не увидел, как окружила бандитов опергруппа. Короткий бой — и все было кончено. Бандиты были разгромлены.

И когда утонул в степном мареве звук последнего выстрела, все мы подошли к своему боевому другу. Осторожно, будто боясь разбудить, подняли тело Виктора Оскаровича и положили в кузов пробитой пулями машины. Медленно двинулось траурное шествие по притихшей дороге.

А над степью, утопая в небе, пел свою нескончаемую песню жаворонок — вольная и свободная птица.



А. БОЛДЫРЕВ

ПЕРЕГОВОРЫ.

НА ХУТОРЕ КУРАЧЕЙ




Потомственный рабочий Аким Болдырев стал на защиту революции с первого дня ее существования. В девятнадцатом его приняли в ряды большевистской партии. Когда был объявлен набор в народную милицию, Болдырев, еще не оправившись после тяжелого ранения, пошел работать туда. Сначала его назначили начальником Новороссийского окружного управления милиции, затем перебросили на Дон, в Сальск, где он стал политическим комиссаром и начальником окружной милиции.
Много лет отдал Аким Степанович Болдырев любимой работе. Сейчас он — персональный пенсионер, живет в Волгограде, пишет воспоминания о тех суровых днях и героической борьбе своих товарищей. Два отрывка из его записок мы предлагаем вниманию читателей.


ПЕРЕГОВОРЫ

Заря только-только занималась. Ночные тени еще метались по степи, ища овражки и ложбинку чтобы отлежаться в них до следующего вечера. Всадники ехали медленно, осторожно. На душе у комиссара было неспокойно. Волновала предстоящая встреча с бандитами Андрианова. Удастся ли задуманное? Допустят ли к самому главарю? И с чего начать разговор с ним?

Комиссар тряхнул головой, прогоняя тревожные мысли, взглянул на Доценко, отметил про себя: «Экий же ладный мужик! Хорошо, что взял с собой именно его. Уравновешенный, спокойный, смелый. Да и с Андриановым они — старые знакомые».

На взгорках тревожно перешептывались под ветром травы. Еще не просохшая роса скрадывала звуки. Но стоит солнцу высунуться из-за горизонта, как ночная прохлада исчезнет и тогда каждый звук будет стозвонно перекатываться по выжженному пространству степи.

— Скорей, — торопил комиссар. — А то, неровен час, заметят.

Всадники свернули на зимовник бывшего коннозаводчика Королькова.

— Далеко еще?

— Да нет. Сейчас переедем речушку, а там близко...

Жутковато, тревожно молчала степь, полная неожиданностей.

Вдруг громыхнул выстрел, за ним другой. Мимо. «Они, — мелькнуло в сознании комиссара, — бандиты!». Инстинктивно рванул и тут же осадил коня:

— Стой! Не стреляйте!

Из-за кустов выскочили шестеро вооруженных. Один схватил под уздцы лошадь:

— Кто такие? Откуда едете?

— Из Великокняжеской, от окружного военного совещания. Важное дело к Андрианову.

Ошеломленные бандиты молчали.

— Ну, чего глаза вытаращили? — крикнул Доценко. — Перед вами комиссар сводно-кавалерийских отрядов по борьбе с бандитизмом Степан Бондаренко. А ну опустите винтовки! По стойке «смирно» стоять полагается перед начальством.

Бандиты послушно опустили винтовки. Только белобрысый парень с наглыми глазами угрожающе двинулся вперед...

— Ладно, гражданин начальник, к атаману вас доставим, а вот оружьице отдайте.

Степан расстегнул ремень с кобурой, бросил на землю. Доценко нехотя передал шашку и наган. Окружив комиссара и начальника милиции, бандиты направились к хутору Дубовому.

Двигались молча. Пока все шло удачно. Как-то встретит Андрианов? Степан ехал к нему уже в третий раз. Он припоминал свои первые неудавшиеся «визиты».

А было это вот как. Республике Советов шел от рождения четвертый год. Интервенты с белогвардейцами, как ни старались, не сумели накинуть ей на шею смертельную петлю. С внешними фронтами было покончено, но оставался внутренний фронт. Вся мразь, вся нечисть, жаждавшая возвращения к старому, собиралась в банды, свирепствовала. От упоминания одних имен Андрианова, Дарогана, Вербицкого, Сыча, Маслака мирное население на Дону и Ставрополье приходило в ужас. Бандиты врывались в хутора и станицы, грабили, изуверствовали над женщинами, стариками, детьми. То тут, то там в степи раздавались выстрелы, унося в могилы советских и партийных работников. Специальные отряды, сформированные из народной милиции, сбивались с ног, мечась по степи в поисках банды. Но, странное дело, после очередной удачной операции бандиты словно проваливались сквозь землю. И милиция, гнавшаяся за ними буквально по пятам, прибывала на пустое место. Они были здесь, в степи, дома. Рассасывались по хуторам, по медвежьим углам. Некоторое время отсиживались поодиночке в своих семьях, у родственников, а потом опять мгновенно собирались в кулак, чинили погромы, терроризировали мирное население.

Особой жестокостью и изощренностью отличались андриановцы. Все попытки изловить и уничтожить их были безуспешны. Чоновцы (так звали бойцов особых частей) выбивались из сил. Люди, полуголодные, измученные, не спали порой неделями. И ни один из них не был гарантирован, что через час не получит пулю в спину, из-за угла. Надо было менять тактику. Тогда-то членам окружного военного совещания — штаба по борьбе с бандитизмом — и пришла в голову мысль попробовать убедить главарей банд сдаться, вернуться к семьям, обещав им жизнь и свободу. Решили начать с Андрианова. Это чрезвычайной трудности дело взял на себя Степан Бондаренко.

Долго искал посредников, через которых можно было бы пригласить кровавого атамана на «свидание». Наконец договорились встретиться в казачьем хуторе Ремонтном, за Котельниково. Ехал, а на душе было скверно. Кругом враги. Кто знает, чем кончится эта дипломатия. Может, убьют, может, пытать будут. Да и говорить с убийцами противно. Но ничего — встретили мирно, проводили в хату. Вошел Андрианов, высокий, плотный, глаза черные — посмотрит, что выстрелит. Только разговор начали, вдруг врывается в горницу парень да как заорет:

— В балке у него отряд! Порубать нас хотят!

Все бросились на комиссара. Ну, решил, смерть пришла. Отскочил к стене, выхватил револьвер!

— А вы что думали, с голыми руками к вам прибыл? Если хоть раз выстрелю, все погибнете! Давайте лучше продолжать переговоры...

Куда там! Повскакали «дипломаты» на коней, и — давай бог ноги. Пришлось снова гоняться за атаманом, через третьих лиц назначать ему «рандеву». А он заосторожничал. На уже известные квартиры перестал наезжать. Потом дошел слух, что видели его раз в Новоселовке, на берегу Грузского озера. К кому там атаман мог бы наведываться? Всех перебрали. Остановились на священнике. Решил комиссар еще раз попробовать.

Выехали поздно, в одиннадцать ночи. Зима уже во всю хозяйствовала: метет — ни зги не видно. Рта открыть нельзя — снегом забивает. Ветер с ног валит. Возница — местный был — говорит:

— Не доедем, товарищ комиссар, повертать надо.

— Ты чем думаешь?.. Чтоб к утру в Новоселовке были! Или тебе своих не жалко? Слышал, небось, как Андрианов лютует.

Возница рванул поводья. Светать начало, кое-как к месту все-таки добрались. Нашли дом священника. Постучали. Услышали: возня за дверью, а не открывают. Комиссар прикрикнул. Приоткрылась дверь, в щелке — заплывшее жиром женское лицо.

— Кого надо?

— Батюшку.

— А сами-то кто будете?

— Да открой, старая, зла не сделаем. Советская власть...

— О господи!..

Лицо исчезло и в просвете отворившейся двери появился сухонький старичок в рясе. Весь какой-то черно-серый, ну совсем как ворон.

— И что это ты, мать, своих не признала. Заходите, гости дорогие. Кипяточек сейчас соорудим. Промерзли, небось?

Степан широко шагнул в сенцы и сразу приступил:

— Вот что, отец, по делу я. Знаю, батька Андрианов у тебя бывает. Вот ему записка. Передашь, как придет.

Старик всплеснул руками:

— Бог с тобой, мил человек, мы люди тихие, с нечистью не водимся. — А сам — глаза в сторону.

— Ладно, не трясись! Я не спрашивать с тебя пришел, помочь прошу. А откажешься — обязательно спросим, зачем бандитов привечаешь. — Сунул попу бумажонку и вышел. Теперь Степан уже не сомневался, что атаман здесь действительно бывает.

А встретились они через неделю в той же Новоселовке. Сопровождали комиссара андриановцы прямо с выгонов: подвоха опять боялись. В самую богатую хату ввели. Увидел Степан «батьку» и обрадовался: почернел тот, осунулся, глаза еще острее стали. Значит, сговорчивее будет.

Два часа тогда говорили. Ерепенился атаман, все еще царьком здесь себя чувствовал. Хотелось порой комиссару выхватить наган да всадить заряд в эту сволочь, погубившую столько добрых людей. Ненавистью весь загорался. А нельзя! Одного кокнешь, другой «батька» объявится. Бандиты только злее станут. Сдерживал себя. Наконец договорились, что банда сдаст все оружие, снаряжение и возвратится в села, к своим семьям, а Советская власть гарантирует каждому жизнь и дает по строевой лошади.

— Уговорил! Пиши охранную грамоту! — хлопнул его по плечу Андрианов.

...Ехал тогда комиссар назад, в окружную станицу, удаче радовался. А спустя три недели, как снег на голову, прискакал в окрвоенсовещание вестовой, бросил у крыльца взмыленную лошадь, на самом лица нет.

— Опять Андрианов с шайкой объявился. Вчера в балке у соседнего хутора трех наших нашли. Изуродованы до неузнаваемости. А по хуторам из хаты в хату ползет слушок, что готовит атаман план захвата Великокняжеской.

Уже позже узнали работники милиции о том, что произошло. Оказалось, вернулись андриановцы к своим куреням, в родные семьи, на Дон, а местные власти не поверили выданным комиссаром документам и давай хватать людей да в тюрьму отправлять. Рассвирепел Андрианов, мигом своих собрал. Откопали оружие, что не сдали окрвоенсовещанию, а припрятали на всякий случай, и подались на Черные земли.

До чего же горько было тогда комиссару. Снова змеею ползла тревога по степи. И днем хаты на запорах держали. На улицу выходили с оглядкой. Совсем жизни от бандитов не стало.

...Вспомнил комиссар и вчерашнее заседание.

До поздней ночи сидели, все детали обдумывали. Дым в комнате — коромыслом. На столе — гора пепла от самокруток. Изложил он товарищам свой план: без предупреждения явиться прямо в логово бандитов, к самому атаману, и еще раз попробовать уговорить его. Это был риск, серьезный риск. Ведь после случившегося бандиты считали комиссара обманщиком, кровным врагом. Степан все понимал и все-таки решился на этот шаг, удививший даже его бывалых, привыкших ко всему соратников. А подтолкнуло его вот что: некоторое время назад совсем неожиданно в милицию явились бандиты — братья Ковалевы. Заявили, что хотят добровольно сдаться. Холодно встретил их комиссар, радости своей не показал, а в душе все ликовало: «Ага! Значит, и бандитам уже осточертела их жизнь, коли сами на мировую идут, через страх возмездия переступают. Поняли, гады, свою обреченность!».

— А почему мы должны знать, что вы вправду решили честно народу служить? Если действительно хотите, докажите это. Живым или мертвым доставьте Вербицкого.

Сказал и подумал: «А что, если не придут снова? Расстрелять их есть за что!» И тут же остановил себя: «Эх, Степан, как тебя партия учит? В каждой дряни хоть кусочек человеческого, а живет. Надо это человеческое в подлой душонке отыскать да на белый свет вытянуть. Вот так-то!».

Ровно через неделю братья Ковалевы доложили: нет больше в живых Вербицкого. И это оказалось правдой. Тогда-то и окрепло в комиссаре решение еще раз попытать счастья с Андриановым.

— А что, если Андрианов не поверит? — Председатель окрвоенсовещания Советкин взглянул на Степана: — Понимаешь, чем может кончиться?

— Двум смертям не бывать, одной не миновать! Чувствую, поверит.

— Ну что ж, до утра недалеко. Отдохни на дорогу. Кого с собой возьмешь?

— Доценко.

Советкин посмотрел в сторону темноволосого, крепко сбитого начальника милиции.

— А ты как смотришь?

Из-под широких, кустистых бровей озорно блеснули глаза.

— А мы с Андриановым — старые «приятели». Он за мою голову давно награду обещает. Поеду, долги сквитаю.

...Комиссар очнулся от мыслей. Дорога круто свернула за пригорок и сразу открылся хутор, будто припрятанный в поросшей кустарником лощине. У плетня стояло несколько привязанных лошадей. Одни бандиты чистили оружие, другие спали под акацией. Два полуголых, устроясь на брошенных на землю седлах, играли в карты. Как только всадники въехали во двор, их сразу окружила толпа.

— Эгей, да никак «снегири»?! — взвизгнул чубатый бандит по-бабьи высоким голосом. «Снегирями» население прозвало серые с красным верхом форменные кубанки, которые носили работники милиции.

— Демьян, отколь такой богатый улов?

— Замолкни ты.

Из окна на шум высунулась заросшая голова, широкие плечи, упакованные в офицерский френч, из-под которого снежно белел воротничок сорочки. Знакомо и удивленно стрельнули темные глаза.

«Андрианов!».

— Бона, какие куропаточки в гнездо к орлу пожаловали! — с видимым удовлетворением протянул он. — А ну, ко мне «дорогих гостей», на красную скамью!

Внутри у Степана что-то холодно сжалось. В просторной, хорошо обставленной горнице было светло и чисто. Атаман сидел у стола. Лицо его было искажено злобой. Он успел уже надеть на голову папаху, поверх френча затянул широкий армейский ремень, на котором поблескивали маузер и шашка в серебряной оправе.



— Ну, сказывайте, зачем еще пожаловали? Или жить надоело?

— А тебя, видать, не учили, как гостей встречать! — усмехнулся комиссар, глядя прямо в острые глаза Андрианова. — Нас к тебе серьезное дело привело, не безделица. А расстрелом не пужай. Этого и в царских тюрьмах не боялись. Так что — будет разговор? Или коней поворачивать?

Улыбка покривила губы атамана.

— Уж так и поворачивать! Давай потолкуем. Только с глазу на глаз, без свидетелев. Эй, Костенко, — крикнул он одноглазому бандиту, торчавшему в дверях, — проводи-ка начальника в соседнюю горницу. Вишь, плакали твои денежки, сама главная милиция сюда пожаловала.

Дверь за Доценко закрылась.

— Гляжу я, смелый ты, комиссар. А что, если я кликну сейчас своих ребят да в расход тебя? Нам есть за что сквитаться...

— Нет, ты этого не сделаешь.

— Что так решил? — насмешливо сощурился атаман.

— Знаю! Ты ведь только во гневе дурак, когда с плеча рубишь. А так голова у тебя хорошо работает, — с хитринкой польстил Степан. — Я к тебе не счеты сводить явился. В тот раз ошибка вышла. Всех твоих уже выпустили, наверное сам знаешь. Одумайся, тогда простят и тебя, и твоих людей.

Андрианов вскочил и схватился за маузер. Лицо его потемнело от злости.

— Не пугай! — закричал он. — Я и пуганый, и стреляный!..

Степан спокойно выжидал, пока у Андрианова пройдет приступ гнева, пока выкричится. Теперь Степан уже знал твердо, что возьмет верх. Из двери напротив в горницу вошла молодая баба. Румяная, тугая коса змеей на затылке. Атаман осекся, грузно сел, стащил с головы папаху. Она взглянула на незнакомца, удивленно вскинув крылья бровей, и плавной, чуть качающейся походкой ушла обратно. «Хороша», — невольно про себя подумал Степан и тут же услышал:

— Что, комиссар, приглянулась? Слыхал я, до сих пор не женатый ты. Так вот случай, может, и окрутим? А?..

Усмехнулся про себя Степан, подумал: «Сообразил, что разорался зря, теперь напряжение снимает». И в тон Андрианову отшутился:

— Да нет. Пообвык уж я в холостяках-то. Так оно сподручнее. — И сразу посерьезнел. — Твои вот без тебя, небось, мытарствуют. Не жаль детей? Сколько их у тебя? Жена, наверное, все глаза проплакала?

— А ты не исповедуй, не священник, — зло огрызнулся атаман.

— Это верно! Только я не исповедую. Посоветовать хочу. Про Ковалевых слыхал?

Андрианов молчал, курил, собрав гармошкой кожу на крутом лбу.

Степан раздумчиво продолжал:

— А почем знать, что и твои завтра с тобой вот так же не сделают... Сам понимаешь, швах ваше дело. Маслак на том свете горшки чистит, приятели его разбрелись. Дароган и Сыч последние деньки догуливают. Это точно тебе говорю. А нас, как видишь, сколько вы не били, не убывает. Так что пораскинь мозгами, собирайся, едем. Меня прислали сказать, что военное совещание ждет тебя в Великокняжеской. Самого.

— Ждет... Не врешь?

Комиссар пожал плечами. Андрианов напряженно задумался.

— Пожалуй, я поеду. Мне есть о чем с вами потолковать, — хитро улыбнулся. — Но ты с начальником тут останешься. Если что...

Степан выслушал, подумал, предложил:

— Пусть Доценко ждет здесь, пока ты не вернешься, а мне лучше поехать с тобой. Для тебя безопаснее.

Атаман выпрямился:

— Хорошо, едем! Эй, Андрюшка, черт мазаный, седлай моего коня. За меня здесь останешься. Да гляди, коли хоть один волос упадет с головы начальника, своей башкой поплатишься...

* * *

Летят годы над степью. Быстро летят. Та она, степь, и уже не та. Давно умерла тревога, которой она полнилась в те далекие времена. Темными ночами не слышно больше выстрелов. Разве что забредший охотник пальнет когда по шарахнувшейся птице или зайцу. Спокойно спит ночами степь. И только травы помнят. Вечерними зорями по-прежнему шепчутся они на взгорках, поверяя друг другу, уже как легенды, были тех лет: о том, как искупил свою вину перед народом бывший бандитский атаман Андрианов, как привел он с повинной своего дружка Дарогана вместе со всей шайкой, как помог уничтожить банду Сыча и других выродков, которые не хотели сдаваться на милость народу-победителю.

О многом помнят и могут нашептать травы, если послушать их хорошенько. Помнят многое и люди, те, кому довелось работать в первом наборе милиции молодой Советской республики. Как драгоценные реликвии хранятся в их семьях «снегири» — серые кубанки с красным верхом и маленькой алой звездочкой. А стены все еще украшают старые сабли и шашки, потускневшие от времени, участницы жесточайших схваток за то, чтобы новорожденное государство могло жить, дышать, расти, здороветь.

НА ХУТОРЕ КУРАЧЕЙ

Горе гнездилось под каждой крышей. И журавли в тот год не приносили счастья.

Хлеб... Он снился по ночам. О нем грезили наяву. О, как божественно пахла крошечная, всего в пятьдесят граммов, черная горбушка! Солнце, обычно доброе и ласковое, словно решив сжечь дотла орошенную кровью грешную землю, палило нещадно. Погорели посевы. С горя земля как-то состарилась, вся изрезанная морщинами глубоких трещин. И только ветер-суховей злорадно подвывал в степных оврагах: угу-у, угу-у... Голод душил города и каждый день прибавлял свежие холмики на станичных погостах. Бедняки ели сухую траву, кору с деревьев, древесные опилки. И мерли. Самое страшное зрелище представляли дети. Нестерпимо горели их измученные голодом глаза. Они погибали быстрее взрослых.

* * *

...Впервые Михаил Свешников почувствовал себя маленьким и слабым, оставшись наедине с необъятной степью. Сначала он шел размашисто, быстро. День, два, три. Потом почти полз. По балкам, оврагам. Нестерпимо хотелось есть. Но, как на беду, по пути встречались лишь кулацкие курени. Подходить к ним даже близко Свешников опасался: форма сразу бы выдала сотрудника милиции. К утру четвертого дня он понял, что так и не дойдет до своих. Прилег отдохнуть в траву. Сколько лежал, кто знает. Обступили его горькие думы. Много месяцев бандиты за ним охотились. Все никак на одной дорожке столкнуться не могли. А тут — на тебе! — маленькая оплошность, влип. Едва отбился, бежал. Ночь помогла. Оружие вот только у них осталось. Поначалу степь спрятала, надежно укрыла его. А теперь выпускать не хочет.

Новый приступ голода вернул Михаила к действительности. Он стал настолько сильным, что сначала притупил, а потом и совсем уничтожил ощущение опасности. И, завидев хату, Михаил поднялся во весь рост, двинулся прямо к ней.

Из-за плетня громыхнул цепью и басисто залаял лохматый пес. Вышел хозяин, немолодой крепкий седоусый казак. Зло глянул:

— Чего надо?

Михаил попросил поесть. Тот минуту подумал, потом сказал:

— Ладно. Только сначала помоги телегу подмазать.

Загнал в будку пса. Свешников втащился во двор. Напрягая последние силы, приподнял ось, снял колесо. Хозяин вернулся в дом и вышел оттуда с ведром. Подойдя к Михаилу, зачерпнул деревянной лопаточкой из ведра фунт... коровьего масла и долго, старательно мазал ось телеги. У Свешникова помутилось в глазах. Казак выпрямился, насмешливо смерил его взглядом и процедил сквозь зубы:

— Ну вот, поглядел на мое добро, тем и сыт будь. А теперь проваливай, не то пса спущу!

Едва сдержался Михаил, чтоб не плюнуть в самодовольную, наглую рожу кулака. Повернулся и поплелся прочь. А вечером набрели на него свои. Подобрали.

...Уже через полгода, зимой, еще раз довелось Свешникову побывать у того же казака в хуторе Курачей. И произошло это при необычных обстоятельствах.

Отряд милиции преследовал большую банду. Долго гонялись. Наконец загнали их в Калмыцкие степи, подальше от родных хуторов. К полудню разыгрался настоящий буран. Сначала кони еще каким-то образом угадывали дорогу, потом совсем сбились. Среди бела дня теряли друг друга. И, чтобы отыскать, палили в воздух из винтовок, ориентируясь по звуку. Так случилось, что я и Свешников оторвались от своих и, вместо того, чтобы попасть в хутор, где стояли наши, очутились как раз у хаты Мишиного «приятеля». Об этом мой спутник догадался только тогда, когда хозяин впустил нас в дом.

«К кулаку попали. Держи ухо востро», — подмигнул мне Свешников. Не зная еще в чем дело, я насторожился. Михаил сразу же уселся в темный угол, стараясь прикрыть лицо, а я, промерзший до костей, поспешил к печке. Такая позиция безопаснее: отсюда все видно как на ладони. Кто знает, какой «сюрприз» готовит нам случайная степная обитель? А были мы, надо сказать, в башлыках, тулупах, кубанках. Гимнастерки без всяких знаков отличия. Видим, старик стал в тупик. И осторожненько так спрашивает:

— Из каких же вы будете, люди добрые?

Я смекнул тут, что к чему, ухмыльнулся многозначительно:

— Да из всяких, батя.

Михаил спросил:

— А что, не проходили ли через ваш хутор красные?

Старик довольно заерзал на скамье.

— Как же, как же! Вчерась отряд махнул, — и уже доверительно: — Да вы не бойтесь, ушли они.

Поймался дед на удочку. Слово за слово, и разговор завязался. Казак не узнал Свешникова, и. тот спокойно занял место за столом. Да за каким столом! Для «дорогих гостей» хозяин не пожалел ни белого хлеба, ни свинины, ни огненного первача-самогона. Мы пили и ели, а наш хозяин, угощая и уже изрядно захмелев, рассказывал:

— А вчерась у меня один ихний ужинал. Дак чуть не сблевал, бедняга. Я его таким дерьмом потчевал, аж глядеть противно. «Нет, — говорю ему, — родименький, мучицы, да и вообще ничего нет. Сами, того гляди, с голоду попухнем». И в доказательство своих слов, самодовольно блестя сытыми, пьяными глазами, он приволок из чулана кусок черствого хлеба из лебеды и лепешку совершенно неясного происхождения.

Выпили еще по стаканчику. Хозяин совсем разоткровенничался. Хихикая, сообщил, что спрятано у него в надежном месте сто мешков зерна.

— Лучше сожгу, а красным не отдам!

Вышла из соседней комнаты жена (видно, за дверью подслушивала), поздоровалась и дернула мужа за рукав: нечего, мол, лишнее болтать. Он огрызнулся:

— Не суйся, баба! Свои гости.

Метель тем временем утихла, и мы, расспросив, где разыскать «своих», прихватив в дорогу хлеба и сала, предложенного «гостеприимным» хозяином, ускакали в ночную степь. А на другой день, разгромив банду, решили снова навестить кулака. Теперь уже со всем отрядом. Увидев нас в сопровождении нескольких сот красных кавалеристов, он затрясся от страха.

— А ну, дед, показывай-ка свои сто мешков!

Старик подчинился, повел в балку и указал место, где закопал хлеб. Зерно реквизировали. Когда мешки грузили на хозяйские же телеги, Свешников не удержался и сострил:

— Эх, легко на них ехать будет: коровьим маслицем, родименькие, смазаны.

Только теперь узнал хозяин своего давнего гостя. Злобно сверкнул глазами и весь как-то сник...

И. КОРЧМА

ФАКЕЛ.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ



ФАКЕЛ

Сели выйти в Сальскую степь и припасть к ней ухом, можно услышать, как дышит земля: растут озимые, шуршат, пробиваясь к солнцу, степные травы. И еще можно уловить тревожный топот коней, не заглушенный вереницей далеких лет. То там, то здесь застыли в степи обелиски над братскими могилами. Под одним из них покоится прах человека героической судьбы — Федора Арсентьевича Долгополова, первого начальника милиции станицы Платовской (ныне Буденновской). Имя его стало легендой, олицетворением стойкости и верности Советской власти.

Когда вспыхнула революция, Долгополову было около пятидесяти. До этого он всю жизнь гнул спину на коннозаводчиков, бился в нужде.

...В тот день, когда в Платовской стало известно о провозглашении Советской власти, на площади собрались станичники. Пришел и Долгополов. Станичники стояли группами, курили самокрутки, взволнованно переговаривались. А над управой хлопал на ветру царский флаг.

Федор Арсентьевич принес откуда-то лестницу, поставил ее к стене, не спеша забрался на крышу и решительным жестом сорвал трехцветное полотнище.

Казаки смотрели, задрав головы, и молчали. Долгополов подошел к краю крыши, скомкал царский флаг и швырнул вниз, под ноги толпе. Рядом с Долгополовым возникла фигура Михаила Лобикова, начальника почты, того самого, который задолго до этого дня стал рассказывать станичникам о Ленине. Лобиков вытащил из-за пазухи большой кусок красной ткани, достал из кармана гвозди и молоток. И вдвоем, на глазах всей станицы, они приколотили к упругому древку алый стяг революции.

...Через несколько дней на общей сходке выбирали революционный комитет. И снова Долгополов вышел вперед, сорвал вывеску станичной управы и, неровными буквами написав на доске непривычное еще слово «Ревком», приколотил ее у входа в станичный Совет.

В Платовской установилась Советская власть, был сформирован партизанский отряд, который смог бы при необходимости встать на ее защиту. Для поддержания внутреннего порядка было решено выбрать милицию. Федора Арсеньевича Долгополова назначили старшим. Председатель ревкома Дмитрий Петрович Сорокин вручил ему наган и шашку, которой раньше позванивал урядник.

— Бери, Арсентьевич, и носи с честью.

В те тревожные годы милиции часто приходилось вступать в открытые схватки с бандитами, среди белого дня нападавшими на степные хутора, на проезжих. Приходилось брать приступом самогонщиков, которые отстреливались из винтовок и наганов. Станица походила на военный лагерь. У калиток — оседланные кони. И молодые, и старые ходили с винтовками за плечами. И, случалось, подвыпивший казачок с обнаженным клинком или винтовкой лез через плетень сводить счеты к соседу.

Звали милицию. Долгополов спешил на место происшествия.

Как-то по улицам Платовской провели шестерых белых офицеров. Разведка партизанского отряда захватила их в соседнем конезаводе. Пленных допросили, заперли в сарае. Председатель ревкома поручил милиции их охрану. На пост стали три милиционера — половина всего личного состава. Это могло показаться излишней предосторожностью, но Долгополов понимал, что его люди еще слабо подготовлены, а враг хитер.

И не ошибся. Как только наступила ночь и станица затихла, на улицах появились офицеры, скрывшиеся от партизанской разведки на конезаводе. Они шли на выручку своим. Вел их станичник по фамилии Мокрицкий. Беляки напали на часовых, связали и увезли с собой. Но случилось так, что один из милиционеров, притаившись за дверью сарая, остался незамеченным. Как только стих топот лошадей, он кинулся к колокольне, и над спящей станицей поплыл тревожный голос набата.

В ревкоме в ту ночь никто не спал. Только что созданный партизанский отряд станицы Платовской выступил в свой первый поход — отбивать увезенных станичников. Белые не выдержали натиска, отступили. Милиционеров нашли связанными в конюшне.

Нечего и говорить, что первый бой, пусть даже недолгий и легкий, дал почувствовать станичникам, что они — сила. Каждый понял: попади он в беду, можно рассчитывать на помощь товарищей.

...Однажды в ревком поступили сведения, что к Платовской подходит казачий генерал Гнилорыбов. У него пятьсот сабель и четыре полевых орудия, в отряде — кадровые офицеры, юнкера и верные Временному правительству казаки.

— Что будем делать, станичники? — спросил Сорокин.

— Встречать генерала на Маныче! Пусть назад повертает!

— Согласен, — ответил Сорокин. — Бой ему надо дать, но у него орудия, а у нас одна винтовка на троих да два пулемета всего. Вот что, хлопцы: будем держать белых, сколько сможем, а в Царицын пошлем нарочных просить помощи у Красной Гвардии. Не откажут.

Когда поднятый по тревоге партизанский отряд станицы Платовской выступил на Маныч, в другую сторону помчались, пригнувшись к седлам, два всадника — сын начальника милиции Аркадий Долгополов и его товарищ Иван Яхно. Путь их лежал в красный Царицын — волжскую крепость революции. А тем временем Долгополов собрал милиционеров и сказал:

— Мы теперь должны держать ухо востро. Кроме нас, защищать станицу некому. Казаки уходят навстречу врагу.

Платовские партизаны окопались у моста через Маныч. На бродах поставили пулеметы. На рассвете показался противник — сначала небольшой разъезд, а затем и основные силы. Вскоре на высотку выкатили пушки, и вокруг окопавшихся станичников взметнулись столбы земли.

Но беда пришла с другой стороны. Часть отряда подло изменила и перешла на сторону врага, и белые, минуя мост, без боя вошли в станицу.

К станичному Совету подъехал генерал Гнилорыбов, распорядился:

— Собрать на сход всех до единого!..

Кто шел добровольно, а кого и под конвоем вели. Схватили и Долгополова. Тут же стояли женщины, старики и подростки, оставшиеся в станице. Гнилорыбов с крыльца крикнул в толпу:

— Кто повесил флаг?!

Платовцы молчали.

— Кто, я вас спрашиваю?!

И опять недружелюбное молчание. К генералу подошел сухопарый офицер и что-то сказал на ухо. Генерал кивнул. Офицер повернулся к толпе:

— А ну, где тут начальник почты? Выходи!

Станичники против воли обернулись к Михаилу Лобикову. Лобиков твердым шагом вышел на площадь.

— И ты, борода, выходи, — поманил офицер Долгополова.

...Они стали рядом: начальник почты, молодой еще, в форменной тужурке, и кряжистый Долгополов в ватном вылинявшем полупальто.

— Ваших рук дело? — сквозь зубы спросил Гнилорыбов, показывая на крышу Совета, над которой полоскался кумачовый флаг. Сами повесили — сами и снимите, сукины дети! Я покажу флаги!.. А ну, кому говорю?!

Долгополова толкнули прикладом к лестнице. Секунду он колебался, затем медленно полез вверх. Осторожно снял красное полотнище с древка, на вытянутых руках поднял его к небу и громко крикнул:

— Вся власть Советам!

Люди замерли. Один из казаков вскинул было винтовку, но Гнилорыбов остановил его, зловеще произнес:

— Нет, он умрет другой смертью.

А Долгополов стоял на самом гребне крыши, на виду у всей станицы. Красное знамя, словно живое, билось в его ладонях. Потом он поднес его к губам, поцеловал и не спеша спустился вниз.

Начальника станичной милиции и начальника почты увели немедленно.

Под страхом смерти гнилорыбовцы потребовали от станичников сдать властям оружие. Но тех, кто приносил его, домой уже не отпускали. Потом арестованных построили и повели в степь...

Генерал Гнилорыбов отдал станицу на разграбление своим солдатам. Беляки ходили по дворам, требовали самогон, насильничали, грабили.

Над скорбящей станицей спустилась ночь, но до рассвета доносились из степи выстрелы и крики о помощи.

А в это время в Царицыне красногвардейцы вкатывали на железнодорожные платформы орудия. Два эскадрона кавалерии заводили в вагоны лошадей. Пятьсот винтовок с примкнутыми штыками стояли в пирамидах возле запасных путей. Красный Царицын посылал отряд на помощь станице Платовской.

Красногвардейцы прибыли через три дня. Они выгрузились на разъезде около Пролетарской и степью пошли к Платовской. Аркадий Долгополов и Иван Яхно вели отряды кратчайшим путем.

Утром царицынцы, ударив по станице из орудий, ворвались на ее прямые улицы. Белые бежали в панике.

...Едва утих бой, из погребов и подвалов вышли женщины. С плачем, с криками побежали люди к Куцей балке. Белые за три дня расстреляли там 365 станичников — всех, кто принес оружие и кто был в списках, выданных писарем Совета — предателем Гончаровым.

Среди плача и стонов ходил потрясенный Аркадий, отыскивая отца. И лишь впоследствии удалось восстановить подробности казни.

* * *

...Рано утром начальника милиции станицы Платовской вывели на станичную улицу. Заря распласталась над степью. Долгополова потащили через площадь дальше, за околицу... Уже скрылась за поворотом крайняя улица. Пошли овраги. А его вели все дальше и дальше. Пряно пахло степное разнотравье. Почему-то этот запах, знакомый и любимый с детства, вызывал у него сейчас головокружение. Утреннее солнце зажигало в лужах, оставленных недавним дождем, ослепительные искры.

Куда его ведут? Если расстреливать собираются, то почему не в станице?..

Слева расступились заросли густого терновника, открыв изрезанный трещинами склон Куцей балки. Она была полна народа. Всех, кто еще уцелел в Платовской, бандиты согнали сюда. Люди стояли молча. Долгополов, собрав в железный комок остатки сил, шел, высоко подняв голову. Толпа молча расступилась, давая ему дорогу, и сразу же смыкалась сзади.



Его поставили рядом со связанным начальником почты Михаилом Лобиковым. Офицер с золотыми погонами, похлестывая плеткой по голенищу сапога, что-то говорил молчавшей толпе. Федор не слушал, но чувствовал, когда его связывали с Лобиковым спина к спине, когда обкладывали их пучками сена. Он смотрел на солнце, на верхушки тополей, качающиеся под ветром, на маленькую черную точку в небе — птицу, счастливо купающуюся в лучах утреннего солнца. Он взглянул на людей только тогда, когда в лицо ему плеснули из ведра керосином. Ну что ж, вот и конец, надо достойно смерть принять.

И над балкой, опережая вспышку огня, взвились страстные слова:

— Люди!.. Правда за нами! Победа за Советской властью! Верьте ей!

Два человека, скрученные воедино проволокой, мгновенно вспыхнули ярким факелом. Он горел, этот живой факел, раздуваемый порывами ветра и казалось, пламя его зажигает сердца людей ненавистью к врагам революции, зовет к отмщению, к борьбе!

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Банда Ключкина налетела, когда уютное село Медведское мирно спало, укутанное в зелень тучных садов.

Бандиты ломали двери сараев, уводили скот, тут же приканчивая хозяев, пытавшихся уберечь свое добро.

Скоро Медведское представляло собой страшную картину. Совет и почта были разгромлены. На улицах и во дворах лежали убитые активисты и сельчане. В разных местах в небо поднимались столбы густого черного дыма.

Дом участкового уполномоченного милиции Алексея Пойманова окружили бандиты. Они хотели застать хозяина врасплох. Но Пойманов не собирался дешево отдавать свою жизнь. Из хаты навстречу осаждавшим загремели выстрелы. В щель ставни Алексей видел, как залегли враги. Он не знал, сколько сможет продержаться — патронов мало. А тут еще жена, двое сынишек.

Ключкин давно охотился за уполномоченным. Этого человека он боялся и задался целью прежде чем уничтожить, взять его живым. Расположившись на противоположной стороне улицы и наблюдая за ходом затянувшейся осады, главарь нервничал: помощь уполномоченному могла появиться в любой момент... Наконец, приняв решение, атаман выругался и, пришпорив коня, подлетел к своим, бросил:

— Жгите!

Бандиты притащили охапки сена, банку с керосином...

Алексей уловил запах дыма и сразу понял, что случилось. Сердце его тоскливо сжалось. Как быть? Дети малые, жена... Стало слышно, как зловеще потрескивают высохшие за лето доски обшивки. Ставни занялись быстро. Стекла лопались с глухим звоном. Густой, едкий дым заполз в комнаты, лез в глаза, нос, горло, вызывая слезы и приступы удушливого кашля. Теперь Алексей даже не мог стрелять. Пойманов оглянулся на жену, детей. Все трое сидели на лавке у печки. Сыновья, крепко прижавшись к матери, испуганно и с надеждой смотрели на отца. Надо было что-то предпринимать. Но что? Выйти самому и ценой жизни спасти своих? И вдруг ему в голову пришла мысль. А что, если...

— Марья, иди сюда!

Бандиты ждали, когда ворвавшийся наконец в хату огонь выкурит ее обитателей. И вот дверь отворилась. На порог с плачущими детьми на руках вышла женщина. Одежда на них дымилась.

— Ну, а мужик? — злорадно крикнул Ключкин. — Решил поджарить себе пятки?

— Он не выйдет, — обреченно сказала жена Пойманова и заплакала.

— Брешешь, чертова баба!.. Не надейся, что уйдем. Подождем, пока выскочит.

Бандиты, сгрудившись возле атамана, ждали. Огонь полыхал все сильней. По сведениям, полученным от верного человека, уполномоченный милиции должен быть дома.

Ключкин со своими головорезами ушел лишь тогда, когда на месте бывшего дома осталась одна печь, одиноко стоявшая посреди обгорелых развалин.

Марья глядела на пепелище ничего не видящими от горя глазами. Опомнившись, бросилась к печи и рванула заслонку. Там, внутри, обмотанный одеялами, скорчившись, полусидел Алексей, крепко прижав к груди наган. Голова бессильно свесилась на грудь. От удушья он потерял сознание. Подоспевшие соседи помогли вытащить его из печи и привести в себя. Вид у Пойманова был ужасный. Вместо одежды — полуобгоревшие клочья, кожа во многих местах вздулась огромными волдырями, волосы на голове подпалены. Придя в себя, он обнял жену, сыновей и счастливо выдохнул:

— Живы?!

Потом нахмурился, прислушиваясь. Тяжкий стон стоял над селом. В каждой хате голосили бабы, оплакивая близких. Дым стлался по земле, окутывая саваном сады, дома.

Пойманов оглядел пепелище родимой хаты, людей, стоявших вокруг в скорбном молчании, и черным от копоти кулаком погрозил вслед скрывшейся банде.

* * *

Весть о находчивости участкового уполномоченного и его счастливом спасении облетела округу. Он быстро поправлялся. Места ожогов затянулись молодой кожей, волосы на голове начали отрастать. Товарищи при встречах весело хлопали его по плечу:

— Слыхал? Ключкин, говорят, как узнал, что ты из-под самого его носа ушел, так в припадке зашелся. Везучий ты, Алеша! Видать, две жизни у тебя на роду написаны.

Не пришлось Алексею Пойманову прожить две жизни: такое уж было время. Но та короткая жизнь, что была ему отпущена, прожита этим человеком ярко и красиво!

...Сентябрь 1930 года был жарким не по-осеннему. Алексей Пойманов ехал в окружной центр на совещание. Время от времени он пришпоривал коня.

Неожиданно за крутым поворотом из зарослей низкорослого терновника на дорогу выскочили трое.

Рванул Пойманов из кобуры наган и выстрелил почти не целясь. Успел заметить, как пошатнулся один из бандитов. И в тот же момент услышал звук ответного выстрела, почувствовал, как сам сползает с крупа все еще мчавшейся лошади. Последнее, что он видел, было ослепительно-яркое солнце, которое вдруг почему-то золотым мячиком скатилось с неба и упало за синий-синий горизонт...

Так погиб участковый уполномоченный Алексей Пойманов, погиб за счастье своего народа, за его будущее.