Клиффорд Саймак

Проект «Ватикан»

Пролог

До дома оставалось ещё полчаса ходьбы, когда Томаса Декера остановил Шептун.

— Декер, — проговорил Шептун внутри сознания Декера. — Я поймал тебя. На этот раз я тебя поймал.

Декер одним прыжком отскочил в сторону с лесной тропинки, резко вскинул ружьё и приготовился встретить опасность лицом к лицу.

Ничего и никого. Густые заросли деревьев и кустарника вплотную примыкали к тропинке с обеих сторон. Ни дуновения ветерка, не шелеста крыльев вспорхнувшей птички. То есть — ничего. Все замерло, как будто так было вечно.

— Декер!

Окрик прозвучал внутри его сознания. Прозвучал? Нет, он не слышал, конечно, ни крика, ни шёпота. Сколько раз он встречался с Шептуном и так до сих пор самому себе не мог ответить — действительно ли он слышал что-то. Он просто улавливал и понимал слова, возникавшие в определённом участке мозга, ближе ко лбу, повыше глаз.

— Ничего у тебя не выйдет, Шептун, — «сказал» он невидимому собеседнику, разговаривая с ним точно так же, как тот с ним, не произнося слов вслух, но выстроив фразу внутри сознания, чтобы Шептун мог «услышать» её. — Сегодня я с тобой не играю. Прошлый раз был последним… Все, хватит, наигрался я с тобой.

— Трусишка Декер! — не унимался Шептун. — Трус, трус, трусишка!

— Пошёл ты знаешь куда со своими трусишками? — воскликнул Декер. — Выйди-ка, покажись, вот тогда и поглядим, кто из нас трус. Все, Шептун. Конец тебе нынче.

— Ты трус! — не унимался Шептун. — В прошлый раз я от тебя был всего-то на расстоянии выстрела, а ты стрелять не стал. Трус, Декер — трус.

— Мне незачем убивать тебя, — буркнул Декер. — И вообще я не охотник убивать. Но, бог свидетель, Шептун, я сделаю это — только для того, чтобы избавиться от тебя наконец.

— Да? А если я тебя опережу?

— Навряд ли. У тебя для этого возможностей было предостаточно, и ты их все упустил. Все, хватит торговаться. Ты хочешь меня убить не больше, чем я тебя. Тебе охота ещё поиграть — а я устал, проголодался, домой хочу и не собираюсь гоняться за тобой по лесу!

Теперь он понял, где прячется Шептун, и сделал несколько осторожных шагов по тропе к густым колючим кустам.

— Повезло тебе сегодня, Декер, — заискивающе проговорил Шептун. — Сколько камешков нашёл хороших. Может, даже алмазов.

— Знаешь же отлично, никаких алмазов я не нашёл. Сам же рядом был. Я тебя чувствовал. Ты все время за мной следил.

— Ты так упорно ищешь, — продолжал Шептун. — Тебе должны время от времени и алмазы попадаться.

— Я алмазы не ищу.

— А если найдёшь — что с ними делать будешь?

— Шептун, ну что пристал? Будто не знаешь, что я с камнями делаю?

— Ты отдаёшь их капитану корабля, чтобы он продавал их на Гастре. А он тебя надувает. А сам их втридорога загоняет.

— Похоже, — согласился Декер. — Мне-то что? Ему деньги нужнее, чем мне. Он хочет капитал скопить, мечтает участок купить на Померанце. А тебе что за дело, Шептун?

— А ведь ты не все камушки ему продаёшь?

— Это точно. Лучшие себе оставляю.

— А мне могли бы пригодиться кое-какие камушки из тех, что ты себе оставляешь.

— Вот это новость, Шептун! Тебе-то они на что?

— Ну… Обтачивать там, шлифовать, изменять…

— Ты ювелир, Шептун?

— Не то чтобы такой уж опытный. Так, любитель.

Теперь он был просто уверен, где именно прячется Шептун. Если бы тот хоть чуть-чуть пошевелился, он бы его прикончил. Его не проведёшь этой болтовнёй об алмазах и их обработке. Зубы заговаривает, подразнить хочет. Не выйдет.

«Давно пора было покончить с ним, — думал Декер. — Таскается за мной везде, дразнится, смеётся надо мной, грозит, заставляет играть в салочки, совсем уж дурачка из меня сделал!»

— А вот я бы мог показать тебе ручеёк один, — сказал Шептун, — где камушков много-много, Один там большой такой лежит — изумруд. Уж как мне его заполучить хочется… Возьми для меня этот изумруд, а сам можешь брать все остальные, а?

— Сам возьми, — отрезал Декер. — Знаешь где — пойди да возьми.

— Не могу я, — пожаловался Шептун. — У меня рук нет дотянуться, пальцев нет схватить, сил нет поднять. Ты должен сделать это для меня, Декер. Почему нет? Мы же товарищи с тобой, правда? Мы так долго вместе играли, разве мы не товарищи? Мы так давно знакомы. Ну что тебе стоит?

— Ох, доберусь я до тебя, — проворчал Декер. — Вот только покажись ещё разок, увидишь!

— А то, что ты видел в прошлый раз, был вовсе и не я, — сообщил Шептун. — Это была тень, призрак, очертания, которые я принял, чтобы ты подумал, что это я. Но вот когда ты увидел это и не выстрелил, я понял что ты — друг.

— Вот уж не знаю — призрак или что другое, только учти — в следующий раз пальну, уж ты не сомневайся.

— А мы могли бы дружить, — проговорил Шептун. — Считай, детство вместе прошло. Гуляли, играли. Узнали друг дружку. А теперь, когда мы выросли…

— Выросли?

— Наша дружба выросла, Декер. Больше играть не надо. Это была просто шутка. Наверное, зря я так шутил с тобой. Но шутка была дружеская, правда-правда, честно.

— Шутка? Ты спятил, Шептун.

— Да-да, шутка. Ты не понимал этого, а все-таки играл со мной. Не всегда от души, не всегда весело, но играл. Знаю, часто ты проклинал меня, ненавидел, был готов убить, а все-таки играл. Но теперь шуткам конец, и мы вместе пойдём домой.

— Домой? Вместе? Только через мой труп. В хижину я тебя не пущу, и думать забудь!

— А я много места не займу. Мне бы в уголке пристроиться, и все. Да ты меня и не заметишь. А мне так нужен друг! Мне трудно найти друга. Такого, чтобы на меня настроен был…

— Шептун, зря время теряешь. Чего бы ты ни добивался, говорю тебе — зря время теряешь.

— А нам было бы хорошо вместе… Я бы камушки твои точил и разговаривал бы с тобой одинокими ночами, и мы много чего могли бы рассказать друг другу. Ты, к примеру, мог бы помочь мне с Ватиканом…

— С Ватиканом?! — изумился Декер. — Господи, Ватикан-то тебе зачем?

Глава 1

Погони не было, но Джейсон Теннисон спешил. Его флайер перелетел через невысокую горную гряду, амфитеатром окружавшую Гастру с запада. Разглядев первые огоньки ночного города, он нажал кнопку и катапультировался. Толчок оказался неожиданно резким. На мгновение его окружила полная, беспросветная темнота, но вскоре поток воздуха изменил направление, и он снова увидел огни. Ему показалось, что вдали промелькнул силуэт его флайера. Так ли это было или только показалось — неважно. Он знал, что флайер пролетит над Гастрой, слегка захватив поверхность океана, омывавшего побережье около крошечного городка, и возьмёт курс от берега. Миль пятьдесят от силы — и флайер упадёт в воду. А вместе с ним исчезнут все следы доктора Джейсона Теннисона, бывшего придворного врача маркграфа Давентри. Радар на космической базе Гастры наверняка уже засёк флайер, но, поскольку тот летит очень низко, радар вскоре потеряет его из виду.

Парашют замедлял падение. Восходящий поток воздуха подхватил его, повлёк обратно, в сторону мерцавших в отблесках городских огней пиков гор. Крепко держась за стропы, Теннисон пытался сообразить, где приземлился. Похоже, что его относит к южной границе космопорта. Он затаил дыхание и мысленно взмолился, чтобы это было именно так. Просунув руку под стропы, он крепко прижал к груди чемоданчик с медицинскими инструментами.

«Пусть все будет хорошо! — мысленно повторял он. — Пусть все идёт как идёт!»

А до сих пор все шло на удивление гладко. Всю дорогу ему удавалось вести флайер низко, он нёсся в ночи, старательно облетая феодальные поместья, откуда его могли засечь неусыпные лучи радаров — в этом мире, где кипели непрерывные междоусобицы, каждый все время был начеку. Никогда нельзя было предугадать, откуда в следующий раз нагрянут райдеры.

Теннисон пытался сообразить, близко ли земля, но было так темно, что он ничего не мог разглядеть. Он заставил себя расслабиться. Приземления можно ожидать в любой момент — расслабиться нужно обязательно.

Город остался где-то севернее; прямо перед ним сияли огни космопорта. Внезапно огни накрыла чёрная мгла — и Теннисон ударился о землю. Ноги в коленях подогнулись от толчка. Он повалился на бок, прижимая к груди драгоценный чемоданчик. Парашют медленно опал. Теннисон поднялся на ноги, быстро отстегнул стропы и сложил парашют.

Было темно. Огни космопорта закрывали огромные здания складов. Все сходилось — это был южный край космопорта. Если бы он все заранее планировал, лучшего места для приземления и придумать было нельзя.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и он увидел проход между двумя складами. Кроме того, он разглядел, что складские здания покоятся на невысоких сваях. Вот где можно спрятать парашют. Сложить получше и засунуть как можно дальше. Если удастся отыскать какую-нибудь палку, можно и поглубже затолкать. Только это и было нужно — запихать парашют под склад, чтобы его не заметил случайный прохожий, вот и все. Тогда он сумеет выиграть время. Он-то сильно опасался, что придётся рыть яму либо искать заросли погуще, а тут — такая удача. Нужно было спрятать парашют так, чтобы его не смогли найти хотя бы несколько дней. А под складом его не найдут несколько лет.

«Теперь, — подумал Теннисон, — нужно найти корабль и каким-то образом попасть на борт. Может быть, придётся подкупить кого-нибудь из команды, но это как раз нетрудно. Немногие корабли — большей частью, грузовики, прилетевшие на Гастру, — возвращаются сюда не скоро, а кое-какие и не возвращаются вовсе».

Только бы попасть на корабль — и он в безопасности. Если только кто-нибудь не разыщет парашют, никаких других доказательств того, что он спрыгнул с флайера, не будет.

Надёжно упрятав парашют и отцепив от груди чемоданчик, он пошёл между складами. В конце прохода он резко остановился. Прямо перед ним стоял корабль. По спущенному трапу вверх карабкались пассажиры — инопланетяне всех мастей, которых встречали и провожали внутрь корабля странные, похожие на громадных крыс, существа. Цепочка пассажиров загибалась за корабль, и крысы-охранники покрикивали, поторапливая с посадкой.

«Корабль, похоже, скоро стартует», — подумал Теннисон, глядя на него и удивляясь. Пассажирский лайнер на Гастре — явление редкое, их тут по пальцам можно сосчитать, а этот… он и на лайнер похож весьма отдалённо! Старая такая развалина, закопчённая, корявая какая-то. Название было намалёвано чуть повыше люка, и Теннисон с большим трудом разобрал буквы. Посудина носила гордое имя «Странник». Краска местами облупилась, а кое-где её покрывал толстенный слой ржавчины. В общем, так себе кораблик. Не тот, который выбрал бы уважающий себя путешественник. Но, взирая на это чудовище без восторга, Теннисон прекрасно отдавал себе отчёт в том, что ему-то как раз выбирать не приходится. Главное, что корабль вот-вот должен взлететь, так что нечего рассуждать о том, как он выглядит. Только бы попасть на борт, а все остальное неважно. Если удача будет сопутствовать ему и дальше…

Теннисон вышел из прохода между складами. Справа от него, за складом, луч света выхватывал из мрака дорожку, параллельную периметру лётного поля. Осторожно пройдя несколько метров вправо, Теннисон увидел, что свет горит в окнах портового бара.

В цепочке пассажиров произошло смятение. Инопланетянин, смахивавший на паука, — сплошные руки и ноги — заспорил о чем-то с крысоподобным членом команды, ответственным за посадку, за что немедленно поплатился: Теннисон увидел, как его бесцеремонно выкинули из очереди и один из крыс-гигантов шёл за ним следом, подгоняя несчастного палкой.

Складское здание окутывала мгла. Теннисон быстро скользнул вдоль стены и остановился. Надо обойти его и подобраться к кораблю спереди: в темноте можно приблизиться к трапу и дождаться удобного момента.

Он решил пройти мимо бара уверенным шагом, будто имел на то полное право. Даже если его заметят — все равно идти и не обращать внимания.

Паукообразный чужак исчез, а охранник, прогнавший его, снова встал на свой пост у трапа.

Миновав угол склада, Теннисон двинулся по дорожке, ведущей к бару. За баром лежало пятно чёрной тени от второго склада. Добраться бы незамеченным, тогда авось, и до корабля удастся добежать. Теннисон не боялся, что его не пропустят, — в таких портах, как Гастра, охрана особой строгостью не отличалась.

Ну, вот он, бар. Заглянув в одно из трех окон, Теннисон заметил вешалку, на которой висела чья-то куртка. Он остановился как вкопанный и уставился на надпись «Странник», вышитую золотом на нагрудном кармане. На крючке чуть повыше висела фуражка с такой же надписью на околыше.

Повинуясь внезапному озарению, Теннисон рванул дверь бара и вбежал внутрь… За столиками вперемежку сидели люди и инопланетяне, некоторые выстроились у стойки. Все были заняты своими делами.

Двое-трое людей повернули головы, рассеянно посмотрели на вошедшего, и больше никто не обращал на него внимания.

Он быстро схватил куртку и фуражку и выскочил за дверь. Ожидая окрика, он весь сжался, но было тихо. На ходу нахлобучив фуражку, он сунул руки в рукава куртки.

Пассажиров около корабля уже не было — судя по всему, посадка была окончена. Единственный крысоподобный матрос стоял около трапа. Быстро и решительно Теннисон зашагал по лётному полю к кораблю.

Охранник, конечно, мог остановить его, но вряд ли. Куртка и фуражка надёжная маскировка. Вряд ли охранник заподозрит в нем «зайца». Люди ведь с трудом различают инопланетян одного рода, для них они все на одно лицо. То же самое и с чужаками — для них все люди одинаковы.

Теннисон подошёл к трапу. Крысоподобный отсалютовал.

— Пожалуйте, сэр, — сказал он хрипло, — Капитан уже про вас спрашивал.

Глава 2

Через некоторое время Теннисон был обнаружен одним из крыс-матросов в тесной каморке, куда он забился, ища, где бы спрятаться. Матрос без лишних слов отвёл его к капитану, который сидел один в отсеке управления, развалившись в кресле пилота. Рядом стояли ещё два кресла. По всей видимости, необходимости работать за пультом лично у капитана не было — корабль летел сам.

— Что это значит? — поинтересовался капитан.

— «Заяц», сэр, — ответствовал матрос-крыса. — Я нашёл его в маленькой кладовой на корме.

— О\'кэй, — кивнул капитан. — Оставь его тут. Ты свободен.

Матрос направился к двери.

— Мою сумку, пожалуйста, — напомнил ему Теннисон.

Тот повернулся, не выпуская сумку из лап.

— Дай мне сумку и проваливай, — буркнул капитан. — Убирайся, слышал?

Матрос отдал сумку и поспешно ретировался. Внимательно изучив содержимое сумки, капитан поднял голову и в упор посмотрел на Теннисона.

— Так, значит, вы — Джейсон Теннисон, доктор медицины?

Теннисон молча кивнул.

Капитан опустил сумку на пол рядом с креслом.

— Нечасто мне попадаются «зайцы», а уж врачи точно ни разу не встречались. Ну, доктор, поведайте мне, голубчик, что же такое у вас приключилось?

— Долгая история, — ответил Теннисон. — Не хотелось бы вдаваться в подробности.

— Если я не ошибаюсь, вы сидели в кладовке с самой Гастры. Вы же там прошмыгнули на корабль? Зачем же вы там так долго сидели?

— Я, собственно, уже подумывал выбраться, — проговорил Теннисон. Ваш крысоподобный друг просто немного поторопил события.

— Он мне не друг, — отрезал капитан.

— Простите, ошибся.

— Людей тут маловато, — сообщил капитан, почесав затылок. — Чем дальше, тем меньше людей. Такие дела. Приходится пользоваться услугами этих ублюдков — как ни крути, корабль-то кто-то должен вести, правильно? Ну, и потом я ещё целую кучу этой нечисти везу на Харизму.

— Простите — куда?

— На Харизму. Именно туда, куда мы направляемся. А вы разве не туда собрались?

— До этого мгновения я даже не слыхал о такой планете.

— Значит, вам просто нужно было убраться с Гастры куда-нибудь подальше, так?

— Вы абсолютно правы, капитан.

— Попали там в беду?

— Не то слово. С жизнью мог расстаться.

— И кинулись на первый попавшийся корабль?

Теннисон кивнул.

— Садитесь, — сказал капитан, указывая на одно из свободных кресел. — Что стоите? Выпьете чего-нибудь?

— Не отказался бы, — признался Теннисон. — Было бы неплохо.

— А скажите, — поинтересовался капитан, — кто-нибудь видел, как вы забрались на корабль?

— Не думаю.

— Вы совершенно в этом уверены?

— Понимаете, я заскочил в бар. Там, в космопорте. И… ну, в общем, прихватил по ошибке чужую куртку и чужую фуражку. Я ведь очень торопился.

— Ага. Теперь понятно, куда девались куртка и фуражка Дженкинса… Дженкинс — мой первый помощник, — добавил капитан.

— Я верну куртку и фуражку, — пообещал Теннисон. — Они там остались, в кладовке.

— Да… странновато все-таки выходит, — покачал головой капитан. — Даже не поинтересовались, куда корабль летит. А ведь вы, похоже, не в восторге от того, что окажетесь на Харизме.

— Господи, да куда угодно, лишь бы подальше от Гастры! — воскликнул Теннисон. — За мной гнались. Впрочем, может быть, и не гнались, но мне так казалось.

Капитан взял стоявшую рядом с ним на столике бутылку и протянул её Теннисону.

— Ну, стало быть, так, мистер, — сказал он. — По идее, в мои обязанности входит процитировать вам выдержку из свода законов. В статье тридцать девятой, пункте восьмом, говорится, что всякий безбилетник должен быть задержан и доставлен в тот порт, где он проник на корабль и где его положено сдать с рук на руки портовой администрации. Во время пребывания на борту корабля он обязан беспрекословно выполнять распоряжения капитана, дабы оправдать свой безбилетный проезд. Знакомы ли вы с таким порядком, сэр?

— Смутно, — покачал головой Теннисон. — Я знаю, что без билета летать нельзя. Но, должен вам сказать…

— Сначала я вам ещё кое-что скажу, а вы послушайте, — прервал его капитан. — У меня такое, если хотите, чувство, что… В общем, как бы я ни увяз в делах с инопланетянами, я считаю, что люди при любых обстоятельствах должны держаться друг за дружку. Нас тут мало, потому я и думаю, что нам следует поддерживать друг друга в беде, невзирая на прегрешения, если они, конечно, не слишком гнусны…

— Прекрасно сказано, сэр, — улыбнулся Теннисон. — Так вот что я хотел вам сказать, но не успел. Видите ли, сэр, я не просто безбилетник.

Капитан устремил на него стальной, непроницаемый взгляд.

— А кто же? Не безбилетник, так кто же вы?

— Ну, скажем так — у меня просто не хватило времени, я очень торопился и не успел купить билет, чтобы отправиться в путь честь по чести. По ряду причин, которые я вам вкратце объяснил, я никак не мог пропустить старт вашего корабля, а посему попал на борт не совсем обычным путём: меня пропустил ничего не подозревающий член команды, который принял меня за вашего помощника…

— Да, но вы спрятались.

— Это как раз объяснить легко. Я опасался, что вы не дадите мне времени объяснить причины такой поспешности и выбросите меня с корабля ещё до старта. Поэтому я прятался и ждал, когда такая возможность исчезнет.

Вячеслав Рыбаков

МОРАЛЬ И ПРАВО — ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ…

…Еще ты дремлешь, друг прелестный? Пора!.. А. С. Пушкин
— Исходя из всего, что вы тут наговорили, должен ли я сделать вывод, что вы согласны оплатить свой проезд?

1

— Безусловно, Только цену назовите.

Мораль возникает на целую эпоху раньше права. В течение этой эпохи она — основной регулятор межчеловеческих и межгрупповых связей. Ее авторитет и стабильность ее освященных временем норм делают совокупность индивидуумов единым, более или менее слаженно функционирующим организмом; не будь этого авторитета, не будь этих веками кристаллизовавшихся норм, связи людей мгновенно обернулась бы постоянными, ничем не сдерживаемыми попытками взаимоподавления.

— Ну, — ухмыльнулся капитан, — это мы с удовольствием. И будьте уверены, лишнего не запрошу.

Мораль вызревает стихийно, в мучительной череде проб и ошибок, и пронизывает всю бесконечно сложную ткань общественных отношений насквозь.

— Вы необычайно благородны, сэр.

Право же является продуктом сознательной конструкторской деятельности. Оно способно регулировать только те области человеческой жизни, до которых дотянулась мысль конструктора; только те, на которые конструктор по той или иной причине решил наложить лапу.

— Доктор Теннисон, — сказал капитан, — вы бы лучше выпили. Сидите, понимаете, бутылку держите. Просто зло разбирает на вас смотреть. Ну, давайте, давайте, вперёд!

Личные, эмоционально насыщенные представления «о добре и зле, справедливости и несправедливости, чести и бесчестье» являются главным фундаментом морали, непременным условием ее существования; без них любой свод этических требований есть лишь пустой набор ничего не значащих фраз. Представления эти складываются на основе личного же опыта, то есть внутри непосредственно воспринимаемой ячейки мира. Но когда общество становится настолько большим и сложным, что возникает необходимость во взаимодействии многих таких ячеек, начинается стихийный поиск компромиссов между моделями поведения, базирующимися на различных пониманиях ценностей морали.

— Прошу прощения, капитан. И в мыслях не было расстраивать вас. — Теннисон поднял бутылку и осторожно глотнул. — Потрясающе. Что это?

— Штука такая — «скотч» называется. Сорт виски. Впервые произведено ещё на матушке Земле.

— Вы имеете в виду Древнюю Землю?

В процессе такого поиска происходит, с одной стороны, взаимообогащение моделей морального поведения. С другой — нащупывается граница, за которой некоторое поведение, вполне моральное с точки зрения того, кто его совершает, никоим образом не может рассматриваться моральным теми, по отношению к кому оно совершается. Подобные ситуации возникают, если поведение это явно чуждо, немыслимо, как бы даже противоестественно — словом, все делается совсем не так, как мы бы делали! Поэтому тот, кто пытается счесть его морально допустимым, рискует сразу оказаться чужаком по отношению ко всем своим. Руководствуясь, вполне возможно, самыми гуманными соображениями, он собственными руками буквально ставит себе на лоб клеймо: «Я не ваш! Я не за вас!» А если это происходит в ситуации явного противостояния? Это же все равно, что внаглую ляпнуть: «Я — против вас!» Наиболее наглядный пример такого рода (хотя, увы, уже и не первой свежести, ибо скоро статьи пишутся, да не скоро издаются) — это, скажем, когда Ковалев, кажется, сочувственно называет Басаева благородным разбойником Робин Гудом наших дней[1].

— Именно, — подтвердил капитан. — Прародину человечества.

— Признаться, меня страшно интересует Древняя Земля. Вы там бывали, капитан?

Значит, внутри любого общества существуют группы со своими представлениями о морально допустимом и морально недопустимом поведении, это неизбежно. Не бывает абсолютно однородных в этом смысле коллективов. Даже в минимальной по численности семье приходится искать компромиссы. Скажем, жена считает, что муж — лентяй, зарабатывать мог бы и побольше, а вместо этого только и знает, что перед телевизором сидеть; муж считает, что вкалывает до седьмого поту, а благодарности ни на грош, и даже отдохнуть вечером не дают… И при этом, скажем, разводиться они никак не хотят. Какой выход? Да только улыбнуться друг другу и произнести хором: «Ничего, как-нибудь выдюжим».

Капитан медленно покачал головой.

— Мало кому из людей выпало счастье ступить на её священную поверхность. Нас мало, мы рассеяны по Вселенной, и лишь немногие отваживаются на паломничество, о котором каждый из нас мечтает всю жизнь.

А в большом, этнически и социально неоднородном обществе? Все группы неизбежно начинают ставить перед собою какие-то свои цели и предпринимать какие-то свои действия. Пока между группами существует баланс, их действия лишь делают более прочным, устойчивым, динамичным и перспективным весь социальный организм (у него больше степеней свободы, больше «запас свободного хода»). Когда же государство начинает примеривать венец единственного хранителя общего единства, компромисс резко нарушается и группа, волею судеб оказавшаяся в данный момент у власти, начинает навязывать свои представления и ценности в качестве универсальных и единственно верных.

— Ну да, — кивнул Теннисон и снова отхлебнул из бутылки.

В периоды усиления государства, осуществления масштабных военных или политических акций подразумеваемые моралью права и обязанности начинают казаться антигосударственными, распыляющими усилия населения. Особенно ярко этот закон проявляется в момент первого конфликта государства с традицией. Стремление государства превратить себя в высшую ценность буквально бросают его в атаку на традиционные модели социальных связей, а она неизбежно подразумевает атаку на существующие моральные ценности.

— Ну, вернёмся к нашему разговору, — предложил капитан. — Боюсь, у меня не найдётся для вас приличного места на корабле. Каюты, а их у меня в обрез, набиты до отказа. Даже моя личная занята целой компанией этих страхолюдин, которых я везу на Харизму. После полёта надо будет обязательно дезинфицировать весь корабль, чтобы и духу их тут не осталось. А, пустое дело, — сказал он, махнув рукой. — Годы пройдут, а эта вонь, наверное, все ещё будет тут держаться.

— Зачем же вы их туда пустили?

Однако если она оказывается слишком успешной, то оборачивается деморализацией подданных и быстро приводит к результату, прямо противоположному тому, на который рассчитывали теоретики государственности — к ослаблению государственного аппарата, просто-напросто повисающего в пустоте. Ведь любой человек с твердыми моральными устоями в ответ на свежевыдуманные выдумки правителя первым делом ответит что-нибудь вроде «Петербургу быть пусту.» Что с таким человеком делать? Уволить, естественно. Причем, желательно, и из жизни уволить тоже. А вместо него назначить дельного прагматика. В смысле бизнеса прагматик этот может оказаться выше всяких похвал, но все равно, едва завидев государя, он будет говорить ему не нормальное человеческое «По здорову ли, батюшка?», а этакое суперпионерское «На все готов!» Причем, как и подобает дельному прагматику, в самую первую очередь он будет готов тащить в свой карман все, что плохо лежит — и у противников, и у союзников, и у коллег, да и у самого правителя, перед которым в моменты личных с ним контактов ползает на брюхе.

— Деньги, — проворчал капитан. — Эти сволочи жутко богатые и за лучшие каюты кучу денег отваливают без разговора. Вот и все. С каждого из этих чудищ я тройную цену имею. Только теперь я уже почти готов пожалеть о своей жадности, ей-богу. Мне-то пришлось переселиться в каюту к своему помощнику. А он страстный любитель чеснока. Считает, что это очень полезно для здоровья. Как вам это нравится?

— Ваш помощник — единственный, кроме вас, человек на корабле?

Так госаппарат быстренько соберет в себе и вокруг себя наиболее аморальную часть населения, то есть тех, для кого всякая там этика, непреходящие ценности какие-то — звук пустой, оттого они и способны перестроиться мгновенно, стоит только высшему начальству объявить черное белым и зло добром. И даже если высшее начальство действительно прозорливо и действительно объявляет благом благо, но при этом чрезмерно усердствует, вколачивая обновленную истину в головы подданных, оно все равно быстро концентрирует вокруг себя подонков и становится их заложником, а благо в результате выворачивается наизнанку.

— Как правило, да. Нас всего двое, Команда набрана из этих… ну, вы видели, на крыс смахивают, и ещё есть пара-тройка мерзких чужаков. А уж пассажирский отсек под завязку набит тошнотворными созданиями.

— Но, послушайте, если вы их так ненавидите, зачем вы вообще этим занимаетесь? Вы же спокойно могли бы заняться перевозкой грузов.

Когда этот процесс достигает катастрофической интенсивности, государству — если оно вообще успевает спастись — приходится забывать показавшиеся столь полезными и удобными законы и вновь идти на поводу у культуры. Иначе не зашпаклевать зазор между теоретически предписанным и практически осуществляемым поведением, всегда являющийся питательным каналом коррупции.

Интересным и показательным примером такого компромисса может служить развитие в милом моему сердцу древнем Китае правовых норм, регулировавших поведение индивидуума в ситуации конфликта его обязанностей по отношению к ближним и по отношению к государству.

— Ещё пять лет, — проговорил капитан, изрядно хлебнув из бутылки. — Пять лет и все, баста. На грузовых рейсах, кстати, настоящих денег не заработаешь. Перевозить этих вонючих паломников очень выгодно, если нервы, конечно, крепкие. Я думаю, лет пять продержусь ещё с горем пополам. Подкоплю деньжат, потом оставлю дела и вернусь на розовую планету под названием «Померанец». Название, прямо скажем, идиотское, но оно очень подходит этой планетке. Вы на розовых планетах бывали, доктор? Их не так много.

2

— Да нет, не доводилось.

Тяга к унификации всегда была в громадной степени присуща китайской культуре.

— Жаль.

Был в Китае создан такой труд — «Книга правителя области Шан», который оказал на дальнейшую историю страны влияние колоссальное. Авторство его традиционно приписывают государственному деятелю по имени Шан Ян. Едва ли не впервые в Китае Шан Ян предложил связную схему тотального государственного контроля (приверженцев этой системы стали называть «школой закона», а у нас иногда на европейский лад — легистами). Там говорилось прямо: «Умные и хитрые, мудрые и способные превратятся в добродетельных, начнут обуздывать свои желания и отдадут все силы общему делу». В этой фразе ни много ни мало сформулирована основная цель кардинального нововведения — создания единого для всех письменного законодательства. Дело было в середине IV века до нашей эры.

В открытую дверь легонько стукнули. Капитан обернулся.

— Ах, это вы, дорогая, — сказал он с искренней радостью.

Отнюдь не безболезненное вдавливание в жизнь формулируемых государством законов изначально служило в Китае узкопрактической цели — созданию государственности нового, жесткого типа. Право было призвано не столько оформить и сделать общеобязательным то, что и так уже становилось общепринятым, сколько разрушить старые ценности и внедрить новые. Методика предлагалась простая и описывалась в простых формулировках; в ту пору не существовало ни общественного мнения, ни международного права, ни вожделенных инвалютных кредитов, ни «Эмнести интернешнл», и государственные деятели могли позволить себе называть вещи своими именами: раз все люди стремятся к выгоде и избегают ущерба, следует положить им награду за старательное и успешное соблюдение предписанного (что именно предписано — народу должно быть все равно), и наказание — за несоблюдение.

Теннисон тоже обернулся. На пороге стояла женщина. Высокая, стройная, широкобёдрая. На выразительном лице горели умные, живые глаза. Губы пухлые и влажные, вокруг головы нимб золотистых волос.

В период кратковременного расцвета теории и, в особенности, практики «школы закона» в ее первозданном виде (III в. до н. э.) виднейшие теоретики легизма прямо указывали на несовместимость морали и права. В другом классическом труде — в «Хань Фэй-цзы» — приводятся два примера, доказывающих, что государственный аппарат, придерживающийся норм традиционной морали, нелепейшим образом действует в ущерб себе.

— Входите, прошу вас, — пригласил капитан. — Как видите, у нас ещё один пассажир. Входите, не стесняйтесь. Итак — четверо людей на одном рейсе! Думаю, это рекорд.

Один пример — история о воине из княжества Лу, который трижды убегал с поля битвы, но был прощен исполнявшим в ту пору должность судьи моралистом Конфуцием, поскольку выяснилось, что сей храбрец у родителей единственный сын и в случае его гибели о стариках некому будет заботиться. И второй — история о жителе княжества Чу, который честно сообщил властям о преступлении отца, но был за это вопреки всякому здравому разумению, единственно за неуважение к родителю, казнен. По мысли Хань Фэй-цзы, эти примеры неопровержимо доказывали неприемлемость морали. Ведь она, окаянная дура, интересы ближних ставит выше интересов государства! Вдумайтесь только, намекал Хань Фэй-цзы: какой-то там отец (а в Китае отцов и в ту древнюю пору было уже немало; отцом больше, отцом меньше — никто и не заметит) — и наше великое, лучшее в мире, одно на всех, государство!

— Если не помешаю, — сказала женщина.

Немного, вероятно, найдется мало-мальски образованных людей, которые хотя бы понаслышке не знали о древнекитайской империи Цинь и ее страшном императоре Цинь Ши-хуанди. Времена были суровые, вовсю дул свежий ветер перемен; впервые страна была реально объединена, и наследственных князей и князьков постепенно сменяли назначаемые и сменяемые из имперского центра чиновники. Сделав легизм государственной идеологией, заурядное княжество Цинь, одно из многих, стало сначала сильнейшим из всех, а затем единственным, превратившись во всекитайскую империю. Никаких стимулов для деятельности не должны были испытывать люди, кроме мечтаний о милости правителя и трепета перед его гневом. Одних лишь регулярных, законных видов смертной казни было что-то около двенадцати: варка в малом котле, варка в большом котле, проламывание головы тупым предметом…

— Не помешаете, что вы, — успокоил её капитан. Мы рады вашему обществу. Джилл Робертс — это доктор Теннисон. Доктор Джейсон Теннисон.

Женщина протянула руку Теннисону.

Империя Цинь не просуществовала и полувека. Ее смело. Повиноваться перестали все, от мала до велика. Какой прок был от армии, сильнейшей в дальневосточном регионе, а возможно, и во всем тогдашнем мире, если ее солдаты, лейтенанты, генералы перестали мечтать о будущих наградах — из-за того, что им осточертело трепетать от зари до зари? Награда — она где-то там, в будущем; а вот проламывание головы ждет не дождется каждого в настоящем, чуть что не так скажи, а тем более сделай… Когда нормальная жизнь становится одним сплошным правонарушением, ненависть к тому, кто олицетворяет право — к государству, к правителю — перевешивает все остальные чувства. Когда все, что ты, как честный человек, считаешь правильным, естественным, должным, объявляется наказуемым, остается лишь одно желание — как следует наказать тех, кто наказывает.

— Рада видеть ещё одного человека, — улыбнулась она. — А где вы прятались до сих пор?

Крах первозданного легизма, уволокшего за собою на свалку истории и всю империю Цинь, привел к тому, что ситуации, подобные упомянутым Хань Фэй-цзы, были проанализированы более глубоко. Предусмотренные для решения таких казусов правовые нормы стали как бы принимать сторону индивидуума. Но на самом деле государство сделалось более дальновидным, чем оно мыслилось лихими легистами, и постаралось не рубить сук, на котором царит.

Теннисон застыл на месте: женщина повернула голову, и он увидел, что другую её щеку почти полностью покрывало уродливое багровое пятно.

— Простите, доктор, — сказала она спокойно. — Такая уж я есть. Мои близкие друзья пугались меня много лет.

Более надежно оказалось приносить пользу себе, по возможности принося пользу подданным. А принесение — хотя, говоря о государстве, правильнее было бы называть это причинением — причинение пользы подданным проще и надежнее осуществлять, учитывая господствующие среди подданных модели поведения. То есть, в первую очередь, нормы традиционной морали.

— Умоляю, простите меня, — покраснев, выговорил Теннисон. — Моя реакция непростительна. Как врач…

Ведь они естественным образом возникли в социальном организме, наследником которого данное государство и явилось. И причиной их возникновения была объективная необходимость гармонизировать жизнь этого организма на всех уровнях, в ячейках любого масштаба. Сделать бесперебойным и безболезненным срабатывание всех связей подчинения и взаимодействия. То есть функции их во многом предвосхищали те, которые государство постаралось потом передоверить праву. Поэтому типы связей, найденные методом проб и ошибок в течение многовекового поиска, зачастую оказывались заслуживающими государственного санкционирования — хотя бы и после модификации.

— Как врач, вы с этим ничего не поделаете. Это неоперабельно. Пластическая операция невозможна. Ничего нельзя сделать. Приходится жить с этим, и я научилась.

— Мисс Робертс, — доверительно сообщил капитан, — писательница. Пишет статьи для журналов и книжки. У неё целая полка собственных книг, представляете?

Например, укрепление семьи было на самом деле в интересах государства.

— Если эта бутылка не приросла к вашей руке, — улыбнулась Джилл, — не хотите ли на минутку избавиться от неё?

— О, конечно, — смутился Теннисон. — Позвольте, я только горлышко оботру.

Китайское государство еще с древности мыслилось как громадная семья и апеллировало к моральному авторитету внутрисемейных связей. Два свойства семьи были особенно привлекательны для государства: единство (высокая теория вообще считала семью одним телом) и иерархичность (исстари, например, существовала образная, но вполне серьезно воспринимаемая формула: отец — Небо для сына).

И протёр горлышко краем рукава.

Эти свойства из поколения в поколение воспроизводились в семье естественным образом, безо всякого принуждения извне. Вместо того, чтобы ревновать к этим внутрисемейным установкам и бесплодно пытаться их разрушить, множа тем самым людей, не признающих ни единства, ни иерархичности, умудренная циньским плачевным опытом государственная идеология стала учиться их использовать, продлевая их и выводя во внешний социальный мир.

— Похоже, на борту этой развалюхи неважно со стаканами, — съязвила Джилл. — Но мне все равно. Можно и из горлышка. Подумаешь, ерунда какая, ну, подхватишь парочку микробов.

Однако эта прекрасно работавшая схема неизбежно давала сбои в тех ситуациях, когда интересы родственников начинали прямо противоречить интересам государства. Это противоречие особенно остро почувствовали легисты — но разрешили его топорно. Топорами по шеям.

Она взяла бутылку и устроилась в третьем кресле.

Но ведь действительно право создается государством в интересах именно государства же, и значит, подобные конфликты государство может решать только в свою пользу…

— А где вы собираетесь разместиться? — поинтересовалась она. — Помнится, капитан говорил мне, что все каюты заняты. Неужели он поместил вас с этим стадом инопланетян?

Однако, если не суетиться, а рассчитывать политику на десятилетия и века, стремиться не к потрясениям, а к стабильности, следовало предписать такое поведение, которое сводило бы к возможному минимуму моральные потери во внутрисемейных связях, и прежде всего — в основных и ближайших, таких, как, например, хотя бы понаслышке известная многим, особенно драгоценная для государства сыновняя почтительность, моральный долг сына — сяо.

— Доктор Теннисон, — строго сказал капитан, — появился поздновато. Мне некогда было его разместить. Все случилось в последние минуты перед стартом.

Джилл отхлебнула из бутылки и вопросительно глянула на Теннисона.

Для регулирования отчаянно сложных ситуаций, примером которых может послужить притча о сыне-доносчике, был разработан целый комплекс норм, целый механизм, название которого говорит само за себя: сянжунъинь, или «взаимное предоставление убежища», «взаимное укрывательство».

— Это правда? — спросила она.

Теннисон усмехнулся.

Очевидно, что перед родственниками человека, чьи поступки пошли вразрез с установленными государством стереотипами поведения[2], встает серьезная моральная проблема. Выбор морально оправданного поведения оказывается действительно чрезвычайно труден, так как любое сознательное, по собственной воле предпринятое действие будет носить привкус предательства, будет чревато последующими муками совести. Не так уж неправы сухие рационалисты, обзывающие всю духовную жизнь человека пустым перемалыванием антиномий; о, если бы можно было раз навсегда и для всех запрограммировать, чем и во имя чего нужно жертвовать в такой-то ситуации, и в такой-то, и в такой-то…

— Капитан выразился весьма дипломатично. На самом деле я — безбилетник, Что же до моего размещения, не стоит об этом волноваться. Я в любом уголке смогу пристроиться. Я просто жутко рад, что попал на корабль.

Необходимость найти и затем навязать общеобязательный компромисс, стимулирующий как функционирование сяо внутри семьи, так и эксплуатацию сяо государством — вот что вызвало к жизни сянжунъинь.

— Это не совсем так, — возразил капитан, обращаясь к Джилл. — Доктор действительно безбилетник, но он готов оплатить проезд. Так что, строго говоря, он уже и не «заяц» вовсе.

В «Хань Фэй-цзы» говорилось: «Управляя государством, мудрец не должен зависеть от людей, которые сами творят добро, но должен делать так, чтобы никто не мог творить зло. Поэтому тот, кто управляет страной, использует большинство и пренебрегает меньшинством, и интересуется не добродетелями, а законом».

— Вы, наверное, проголодались, — сказала Джилл. — Если только не взяли завтрак с собой.

После провала чистого легизма сам этот подход остался в неприкосновенности. Да, законом стало теперь то, что вытекало из традиционной морали — но в отместку мораль оказалась регламентированной, как закон. Коль скоро закон стал этичным, неэтичное стало уголовным. Невозможно стало представить себе поведение более моральное, нежели предписанное. Невозможно стало представить себе поведение, отличающееся от предписанного и, тем не менее, моральное.

— У меня и подумать об этом времени не было, — признался Теннисон. — Я так торопился. Но я бы не отказался от одной отбивной.

— Нету здесь никаких отбивных, — сказала Джилл. — Но кое-что найдётся червячка заморить. А, капитан?

3

— Конечно, — кивнул капитан. — Сейчас сообразим. Что-то наверняка осталось.

Прежде всего право дополнило мораль тем, чего она в принципе не способна естественным образом взрастить в себе — неварьируемой, абсолютно формальной иерархией приоритетов.

Джилл встала, зажав бутылку под мышкой.

Во-первых, «непочтительность к государю», «нарушение морального долга подданного» (бучэнь) всегда хуже, чем «сыновняя непочтительность», «нарушение морального долга сына» (бусяо).

— Пришлите еду ко мне в каюту, — попросила она капитана и повернулась к Теннисону. — Пошли. Помоетесь, причешетесь, и посмотрим, на кого вы в самом деле похожи.

Понятно, что с точки зрения государства интересы общесоциального центра всегда выше и важнее, чем интересы центра какой-либо локальной социальной ячейки; но относительная их ценность выявляется только их прямым конфликтом. Нет конфликта — нет проблем, поскольку авторитет локального социального центра есть косвенное проявление авторитета центра всеобщего. Каждой семье — по махусенькому императору, и, как мог бы выразиться один из героев братьев Стругацких, пусть не одна семья не уйдет обиженной, то бишь не обимператоренной. Блестящий ход, который легисты, исступленно желавшие перекроить мир немедленно и потому не способные заглянуть в будущее хотя бы на один день, попросту проморгали.

Глава 3

Вторая иерархическая сетка вводилась уже внутрь семьи. Здесь право воспользовалось, во-первых, естественно возникающим главенством старших перед младшими. Во-вторых, иерархия устанавливалась посредством введения в право степеней близости родства, существовавших прежде лишь в традиционной морали.

Два фактора, определявшие внутреннюю иерархию, дополнялись третьим, очерчивавшим внешние границы семейных микроимперий — фактором «совместного проживания» (тунцзюй).

— А теперь об основных правилах поведения, — объявила Джилл. — Это необходимо, поскольку мы мало знакомы. Я не намерена делить с тобой постель, но кровать поделю, вернее, койку, — какая это кровать! Спать будем, как капитан с помощником, по очереди. Можешь пользоваться туалетом; впрочем, на подобных кораблях его называют гальюном. Обедать будем вместе; посидеть, поболтать, послушать музыкальные кристаллы — это пожалуйста. Поскольку у меня слишком добрый нрав, из-за чего всю жизнь страдаю, пару приставаний вытерплю, но, если станешь слишком назойливым, выставлю вон!

— Я не буду слишком назойливым, — пообещал Теннисон, — как бы мне этого ни хотелось. Чувствую себя бродячим псом, которого подобрали и приютили.

А вот фраза из древнейшего ритуально-морализаторского памятника «Чжоу ли»: «Служащий родителям покрывает их проступки, но не противодействует». Она была возведена в ранг основной поведенческой формулы, вытекающей из состояния сяо. В разъяснении, которое дается уже непосредственно в уголовном кодексе династии Тан — знаменитом «Тан люй шу и», составленном в VII веке нашей эры — уточняется: «Имеется в виду, что необходимо покрывать ошибки и злодеяния родителей. Можно только увещевать их, стараясь не допустить, чтобы они погрязли в пороке. Если не увещевать, а противодействовать — это является сыновней непочтительностью».

Отломив кусок хлеба, он очистил тарелку, подобрав остатки тушёнки.

Порожденный этой нравственной формулой правовой механизм сянжунъинь, задачей которого была перекодировка возвышенной фразы в конкретное общеобязательное поведение, излагается в кодексе подробнейшим образом.

— Знаешь, — сказал он, — я был так голоден, что это блюдо показалось мне совсем недурным на вкус. Но все-таки какой то у него странный привкус. Тушёнка это ясно, но — из чего?

Во-первых, родственникам разрешалось, в случае совершения кем-либо из них уголовных преступлений, давать друг другу убежище. Разумеется, если речь шла об антигосударственных преступлениях, разрешение не действовало. В ослабленном варианте действовало оно и в отношении родственников, если они жили отдельно друг от друга и степень родства между ними была предельно дальней.

— Не спрашивай, лучше закрой глаза и доедай. Иногда можно и нос заткнуть. У меня сильное подозрение, что это приготовлено из одного из отошедших в мир иной паломников. В такой тесноте некоторые из них отправляются на тот свет — дело обычное.

Он беспомощно замахал руками.

Следующим этапом вдавливания этической доктрины в быт было формулирование конкретных моделей исполнения основного правила сянжунъинь в неоднозначных ситуациях, попав в которые субъект мог запутаться в противоречивых окриках морали. Мораль — она ведь штука, по большому счету, жутковатая: что ни сделай, все кого-нибудь да обидел. Известно ведь, что чистой совестью могут похвастаться лишь те, у кого ее вообще нет. У кого совесть есть, на ней всегда что-то лежит… Вот этот-то неизбывный недостаток морали настырные китайцы и постарались избыть.

— Прошу тебя, Джилл, не надо. Моему организму нужна пища, и мне хотелось бы, чтобы она удержалась внутри.

— Вот уж не думала, что у врача может быть такой слабый желудок.

Сначала абстрактная этическая формула была воплощена в посреднике — основном правиле ее реализации в поведении; затем, в свою очередь, уже посредник должен был быть раздроблен и приспособлен ко всем более или менее предсказуемым частностям бытия. Реализация этой невероятно сложной задачи порождала юридические парадоксы, на современный взгляд невероятно сложные и зачастую кажущиеся нелепыми. Однако они были закономерным следствием одержимости сделать любую жизненную коллизию однозначно решаемой; в сущности — следствием неколебимой веры в возможность этически запрограммировать человека. Раз выбрав определенную и единственную шкалу духовных ценностей и взяв на себя адский труд ее правового внедрения, государство неизбежно вынуждено было предписывать точные решения для все более и более частных ситуаций.

— Врач, голубушка, — это не обязательно грубое животное.

— Оставь тарелку в покое. Ты так её вылизал, что мыть не придётся. Между прочим, капитанская бутылочка ещё не допита…

Вот очень характерный пример.

— Я заметил. Ты её так по-свойски прихватила из рубки!

Умышленное укрывательство по средневековому китайскому праву наказывалось, вообще говоря, достаточно строго — так же, как реальное соучастие в совершении данного преступления.

— А она, строго говоря, не ему принадлежит. Он их просто-напросто таскает из груза, а помощник закрывает на это глаза. Он набирает с собой гору ящиков в каждый полет. Спецзаказ для гномов, занятых в Проекте «Ватикан».

— Гномы из Проекта «Ватикан»? Что за ерунда? Что за гномы, что за проект такой?

Так вот мало того, что входящие в круг сянжунъинь с неким преступником люди не подлежали наказанию, если укрывали его самого. Они не привлекались к ответственности и за укрывательство совершенно постороннего им человека, если он являлся подельником провинившегося родственника. В рамках тогдашних правовых представлений непредоставление убежища в подобной ситуации являлось опосредованной формой запрещенного законом доноса на родственника, поскольку задержание подельника с высокой степенью вероятности могло привести к задержанию родственника; подельнику-то никакие основанные на родстве, то есть уважаемые государством, моральные обязательства не запрещали выдать корешка на первом же допросе.

— Как, разве ты не знаешь?

Или еще более забавный юридический фокус. Коль скоро один из родственников, не участвовавший ни в каком преступлении, по каким-то причинам предоставлял убежище совершенно постороннему семье преступнику, другие родственники, ни сном ни духом не подозревавшие о происшедшем, совершенно не участвовавшие в принятии решения укрыть невесть откуда свалившегося им на головы злодея и узнавшие об этом решении лишь постфактум, действуя в духе сянжунъинь, обязаны были укрывать своего родственника — того, который преступника-то укрыл… а из-за этого — и самого преступника.

В общем-то, в рамках той клетки императивов, в которую посадили себя танские правотворцы, они решили ситуацию в высшей степени гуманно, от души соблюдая права человека — так, как они их понимали.

— Понятия не имею.

4

— Ну, по правде говоря, никакие они не гномы, хотя их так частенько называют. Некоторые там — люди, но большинство — роботы.

Основной альтернативой укрывательству являлся донос. Доносить надлежало исключительно этично.

— Это не ответ. Объясни поточнее. Звучит загадочно, и…

— Что с тобой, друг мой? Какие загадки? Загадки у тебя. Капитан сказал, что ты безбилетник, но оплатил свой проезд, Но если ты ничего не знаешь о Проекте «Ватикан», зачем летишь на Харизму? Там нечем заняться, кроме этого проекта.

За осуществленный по собственной инициативе донос на кого-либо из родителей или кого-либо из родителей отца, если только в доносе этом не фигурировало что-нибудь вроде сепаратистского мятежа, шпионажа или заговора на императороубийство, доносчик наказывался удавлением. Текст соответствующего закона особенно настойчиво подчеркивает момент личной инициативы, специально говоря не просто о доносе, а о преднамеренном доносе. Личная инициатива такого рода, даже если донос был вполне истинным, без обиняков трактуется исключительно как «отказ от норм поведения из-за произвольных чувств», как состояние, при котором «чувства озлоблены и желания направлены к тому, чтобы подвести под наказание».

— Ну так просвети меня, — попросил Теннисон. — Пока я не попал на этот корабль, я слыхом не слыхивал ни о Харизме, ни о Проекте «Ватикан». Что за планета?

Следующая крупная градация — донос на старших родственников, которые после прямых предков по мужской линии являлись второй по значимости группой в семейной иерархии. Она дробились на подгруппы в зависимости от близости родства. Донос на старшего высшей категории близости карался двумя годами каторги.

— Всему своё время. Сначала — ты. Я тебя приютила, не забывай. Давай выпьем и начинай.

Затем, с уменьшением этой близости, строгость наказания ступенчато убывала, но рассматривать здесь все эти китайские церемонии — совершенно неуместно. Я и так уже сильно рискую надоесть читателю, привыкшему к масштабным, в стиле Глазунова, полотнам: застой, перестройка, демократизация, Веймарская Россия, патриотизм, сионизм… Какие слова! От каждого — мороз по коже. Но на самом деле лишь по конкретным, мелочным церемониям, будь они хоть китайские, хоть московитские, только и можно на самом деле уяснить себе, насколько сионистичен сионизм, насколько патриотичен патриотизм, насколько застоен застой и насколько демократична демократизация.

Они выпили по очереди. Теннисон взял бутылку из рук Джилл, глотнул и отдал обратно.

Без дотошного, занудного учета, кто что и как берет у людей и кто что по какой цене им дает, все масштабные препирательства — не более чем треск сучьев в костре, который не тобою зажжен и горит не для тебя.

— Просто потрясающий напиток, — проговорил он.

— Давай.

Не могу, однако, отказать себе в удовольствии привести еще одну очень характерную деталь. Если донос подавал не младший родственник на старшего, а наоборот, старший на младшего, то чем ближе было родство, тем наказания становились незначительнее. Следовательно, картина была зеркально противоположной. И венцом сей картины являлся закон, согласно которому прямой предок по мужской линии, то есть отец или отец отца, за донос на сына или внука вообще не подлежал никакой ответственности — причем даже в тех случаях, когда донос был облыжным, клеветническим. Правда, в тексте присутствует некий оттенок, позволяющий думать, что такой донос все-таки не воспринимался в рамках системы ценностей сянжунъинь совсем уж нормально: об отце-доносчике не говорится, что он «невиновен», что доносить ему «разрешается»; говорится лишь, что он «квалифицируется как не подлежащий наказанию». Но, по большому счету, что в лоб, что по лбу…

— Ну, начнём с того, что я действительно врач.

Единство и иерархичность! Что может быть милее сердцу любого начальника — с палеолита до наших дней!

— Не сомневаюсь. Я в твой чемоданчик заглянула.

— Ты знаешь, что за местечко Гастра — планета, с которой мы стартовали?

Очень многозначительна еще одна статья «Тан люй шу и» о родственных доносах. В ней говорится: «В случаях совершения родственником против родственника преступлений с нанесением материального или физического ущерба, то есть если либо силой завладел вещами, либо нанес побои телу, можно жаловаться по собственному усмотрению»[3].

Она поёжилась.

Указанная ситуация похоже, единственная, в связи с которой заходит речь о чем-то, действительно похожем на право.