– Юри… где Юри?

– Что?

Выражение лица Мины мгновенно изменилось. Одноклассники, шумевшие вокруг, внезапно замолчали. Это молчание значило: они были в курсе того, что творилось с Юри.

Мина перевела взгляд куда-то вперед. Проследив за ним, Хаён увидела девочку, сидящую ко всем спиной, будто ей было абсолютно безразлично происходящее в классе.

Взгляд Мины вернулся к Хаён. Голос ее дрожал.

– Ты… откуда ты знаешь Юри?

– Недавно ты сказала, что это место Юри. Раз оно пустует, значит, она куда-то делась. Вот об этом я и спрашиваю.

Мина ощутимо расслабилась. Эмоции ясно отражались на ее лице, поэтому Хаён даже не пришлось ничего выпытывать. Среди имен, которые чаще всего появлялись в дневнике, было ее имя. Выражение лица соседки лишь убедило Хаён в том, что Мина имеет какое-то отношение к исчезновению Юри.

Когда прозвенел звонок к началу урока, школьники вернулись на свои места. Танби воспользовалась этой возможностью, чтобы потихоньку склонить голову к Хаён и прошептать:

– Осторожнее с Миной. С ней лучше не болтать.

Хаён посмотрела на нее, но Танби уже доставала тетрадь и книгу из своего стола и готовилась к уроку как ни в чем не бывало.

– Почему с ней стоит быть осторожнее?

– Поймешь со временем.

– А ты?

Танби округлила глаза:

– А… что со мной?

– Ты хорошая?

Танби выглядела растерянной, словно ей никогда раньше не задавали такой вопрос. Не дожидаясь ответа, Хаён спросила:

– Юри была ведь изгоем?

– Как ты…

Даже если б Хаён не видела дневник Юри, понять это было нетрудно. Стол Юри – насилие, причиненное ей детьми. Все эти глубоко вырезанные слова были тем, что Юри слышала каждый день; они оставляли глубокие раны на ее сердце.

– А твой стол очень чистый…

Хаён еще раз коснулась пальцами букв на своем столе. Ее охватило иное чувство, отличное от того, которое она испытывала, когда читала дневник. Эти буквы подтверждали боль Юри.

Танби побледнела, заметив, как пальцы Хаён притрагиваются к закорючкам на столе.

– Ты была хорошей подругой для Юри?

Танби не смогла ничего ответить и отвернулась. Не в силах даже поднять голову, она уперлась взглядом на стол, бессознательно грызя ногти.

В класс вошел учитель. Хаён выпрямила спину, уселась ровнее и приготовилась участвовать в уроке.

В сеульской школе дети тоже издевались над некоторыми. Ребенок нерасторопен, несуразно говорит или плохо соображает – и это делает его легкой мишенью для одноклассников. На первых порах обходится без групповых действий; сначала бросают камень и смотрят на реакцию. В зависимости от того, как он на это отреагирует, дети решают, запугивать его или оставить в покое.

Все начинается как забава одного-двух человек, но по мере того, как все больше и больше детей игнорируют или притесняют изгоя, он становится игрушкой для всего класса. Дети в группе легко могут увлечься атмосферой травли и начать заходить слишком далеко, что может привести к тяжелым последствиям.

Хаён снова коснулась стола, а затем ее руки опустились на стул. Она подумала о Юри, сидевшей на этом месте. Она знала ее лицо по фотографии, поэтому представить эту девочку было несложно. Юри сидела здесь, глядя на доску и спины детей…

Внезапно Хаён задумалась: почему ее так заинтересовали дела Юри? Другой человек на ее месте посмотрел бы на найденный в пещере рюкзак, возможно, порылся бы в его содержимом, но быстро потерял бы интерес и бросил рюкзак обратно. Однако когда Хаён читала дневник, в ее сердце поселилось странное чувство. Надо бы поразмыслить над тем, какое именно…

Хаён открыла учебник и посмотрела на доску, на которой записывал условия четырех задач учитель математики. Наконец он повернул голову и посмотрел на детей.

– Итак, кто решил хотя бы одну, поднимите руку.

Это было несложно. Для Хаён, которая благодаря занятиям на курсах в Сеуле уже дошла до уровня старших классов, математика третьего класса средней школы была не более чем повторением.

Между тем ее одноклассники просто переписывали задачи к себе в тетради или до сих пор ломали голову, пытаясь найти решение. Учитель цокнул языком и начал возмущаться:

– Вы что, провели все каникулы, просто веселясь и даже не заглядывая в учебники? Мы же проходили все это в прошлом семестре! Еще немного, и вы будете старшеклассниками; что, забьете на математику? Вы должны усвоить этот материал, прежде чем идти в старшую школу.

Прислушиваясь к тяжким вздохам детей, он вдруг заметил незнакомое лицо.

– О, новенькая… Похоже, ты и есть переведенная ученица. Уже решила? Выйдешь к доске, попробуешь написать?

Любопытные глаза школьников разом уставились на Хаён. Им было интересно, что это за девчонка.

Хаён подошла к доске, без колебаний написала ответы на все четыре задачи и вернулась на свое место. Глаза детей округлились.

– Достаточно было решить одну задачу…

Учитель математики, казалось, был удивлен способностями Хаён. Проверив ответы, он повернулся к ней.

– Надо было расписать ответы.

– Если я подставлю значения в эту формулу, то сразу получу ответ; зачем еще расписывать?

– Так-то оно так, но математика – это сам процесс решения.

– Разве экзамены в университет проводятся не в форме кратких ответов на вопросы?

Дети в классе восторженно зааплодировали, предвкушая реакцию учителя.

– Да, верно, но… Ты действительно решила все это в голове?

Этими словами все и закончилось. Дети смотрели на Хаён, охваченные восхищением и благоговейным трепетом. Казалось, что благодаря этим задачам все в классе в один момент признали новенькую. Оказывается, оценки влияют не только на отношение взрослых; еще большее влияние они оказывают на детей…

Учитель математики замялся, но затем подробно объяснил остальным ученикам, почему задачи решены именно так. Дети, украдкой глядя на Хаён, старательно делали пометки в тетрадях.

Она почувствовала чей-то взгляд и повернула голову. На нее смотрел Чихун. В отличие от других, он не делал записей – просто смотрел на Хаён. В выражении его лица читалось лишь одно: «Кто ты такая?» Хаён не стушевалась и ответила на его взгляд.

Танби, закончив писать и подняв голову, посмотрела на Хаён и заметила, что эти двое играют в гляделки. Чихун, почувствовав ее взгляд, отвернулся первым. Лицо Танби прояснилось, и она прошептала, как будто обнаружила нечто занимательное:

– Он староста нашего класса. Пак Чихун. Глава школьного совета.

– Знаю.

– Знаешь? – Танби повысила голос, несколько детей обернулись. Она вздрогнула и вжала голову в плечи, затем снова посмотрела на Хаён. – Но будет лучше, если ты не будешь проявлять к нему внимание. Они с Ким Ынсу пара. Даже если вы просто перекинетесь парой слов, Ынсу это просто так не оставит.

– Ким Ынсу – это кто?

Танби ткнула вперед шариковой ручкой. Это оказалась та девочка, на которой остановился взгляд Мина. Имя, занимавшее значительную часть дневника Юри. Хаён посмотрела на спину Ынсу. Что было написано о ней в дневнике Юри?.. Точно. Пчелиная матка. Эта девочка – пчелиная матка данного класса.

* * *

Дети быстро привыкают к тому, что кто-то уходит или приходит. Через несколько дней все привыкли к Хаён, занявшей место Юри. Одноклассники подходили к ней и разговаривали. Хаён полагала, что интерес к ней как к новенькой иссякнет через пару дней – но ошиблась. Каким-то образом все в классе знали, что Хаён была первой в своей предыдущей школе и что ее оценки были одними из лучших в стране, почти «небесный мир». Они расспрашивали о методах учебы Хаён, чем она занимается дома и какие у нее хобби. Казалось, они пытались вызнать о ней что угодно. Та удовлетворила их любопытство – а заодно выяснила, на какие группировки делится их класс из двадцати четырех человек.

Они успели обменяться несколькими взглядами с Ынсу; в ней ощущалась какая-то непонятная нервозность. Ынсу с презрением смотрела на одноклассников, засыпавших Хаён вопросами, или намеренно отворачивала голову, словно была не заинтересована в происходящем, но Хаён ясно чувствовала, что это не так. Ынсу наблюдала за ней, собирая информацию с помощью многочисленных радаров. Это было разведкой перед боем, оценкой сил противника. Хаён решила пока понаблюдать – пока Ынсу не подойдет к ней первой.

Когда настало время обеда, она ушла на стадион, чтобы избежать повышенного внимания одноклассников. Дети, пообедавшие заранее, играли в футбол или бегали, несмотря на палящее солнце.

Когда Хаён шла по стадиону, ее внимание привлекла лестница. В отличие от стадиона, ее верхняя часть заросла травой и кустарником. Поднявшись по ней, Хаён увидела совершенно иное пространство, которое не было заметно со стадиона. Слева располагался теннисный корт с зеленым навесом и прохладной тенью деревьев. Рядом с ним виднелись деревянная скамейка и небольшой склад. Вход на теннисный корт был заперт на замок, за ним хорошо следили, поэтому казалось, что он открыт только во время специальных занятий или используется в основном учителями.

Справа от лестницы располагался очаровательный сад с уличными тренажерами, которые обычно можно встретить в городских парках. Вокруг тренажеров были разбиты ухоженные клумбы в европейском стиле. На одной стороне сада цвели разнообразные полевые цветы и гортензии, красные и голубые. Гортензии, являющиеся летними цветами, уже прошли пик цветения и увядали. Лепестки цветов, попавшие в тень, скопились, подобно снегу. Хаён понравилась умиротворенная атмосфера этого места.

Направившись к цветам, она почувствовала, что кто-то идет за ней. Обернувшись, увидела Чихуна.

Парень, идущий к складу рядом с теннисным кортом, выглядел удивленным, когда обнаружил Хаён, стоящую рядом с гортензиями. Некоторое время он в нерешительности наблюдал за Хаён, потом все же подошел к ней. Странно, что Чихун, не показывавший, что знает ее, даже когда их взгляды встретились в классе, подошел к ней первым…

– Прости за прошлый раз.

– За что?

– За то, что назвал тебя воровкой.

– А…

Хаён уже забыла об этом. На миг она почувствовала раздражение, но неприязнь, которую вызвал у нее Сонхо, была намного сильнее, поэтому поступок Чихуна попросту вылетел из головы.

Хаён была разочарована тем, что дело оказалось банальнее, чем ожидалось, но решила принять извинения. Она ответила, что уже все забыла. Чихун замялся, будто хотел сказать что-то еще. Хаён начала первой:

– Я видела фотографию около входной двери. Ты участвовал в национальных соревнованиях и был весьма хорош, да?

– Теперь… это неважно.

– Что?

Чихун потер пальцами лоб и на мгновение запнулся.

– Дзюдо… больше не занимаюсь.

– Почему?

– Травма плеча. – Голос Чихуна был угрюмым.

Несмотря на то что он был крупным парнем, Хаён угадывала в нем ребенка. Она хотела отослать Чихуна и побыть в одиночестве. Наконец-то ей удалось добраться до тихого места, избегая внимания детей, и она начала раздражаться, что этот теленок мнется с ноги на ногу и не отходит от нее.

Когда Хаён уже собиралась сказать, что хочет побыть одна, за спиной Чихуна она увидела Мину и Ынсу, поднимающихся по лестнице. При виде Ынсу в голове всплыли слова Танби: «Но будет лучше, если ты не будешь проявлять к нему внимание. Даже если вы просто перекинетесь парой слов, Ынсу это просто так не оставит».

Увидев, как покраснела Ынсу, обнаружив их, Хаён почувствовала, что хочет пощекотать ей нервы. Она надела маску дружелюбия и ласково заговорила с Чихуном:

– Если ты правда раскаиваешься, то выполни одну мою просьбу.

– Да, что такое?

– После окончания школы проведи для меня экскурсию по округе. Я много где еще не была…

По мере того как девушки приближались, Хаён могла все более и более отчетливо разглядеть выражение лица Ынсу. Она встретилась с ее испепеляющим взглядом над плечом Чихуна – и сделала шаг к нему, приблизив свое лицо. Когда же зашептала ему на ухо, будто делится важным секретом, почувствовала, как Чихун нервничает. Его затылок и уши покраснели.

– Сделаешь? Тогда прощу.

– Что вы здесь делаете? – громко спросила Мина, подойдя ближе.

Услышав голос Мины, Чихун подпрыгнул от удивления и отскочил от Хаён. Ынсу, заметив его смущенный взгляд, по очереди прожгла взглядом обоих. Ее лицо было пунцовым от гнева. Хаён непроизвольно улыбнулась. Нацепив маску равнодушия, она отошла к гортензиям и продолжила наблюдать за Миной и Ынсу.

– Осматривала школу. Здесь хорошо, тихо…

Ынсу, игнорируя Хаён, подошла к Чихуну.

– Поговори со мной.

– Нам не о чем разговаривать. – И Чихун двинулся к корту, избегая Ынсу.

– Посмотрите, разве не странный цвет у этой гортензии?

Девочки повернули головы. Ынсу не скрывала своего раздражения, она была недовольна внезапным вмешательством Хаён.

– Вообще эти цветы голубые, но здесь цветок стал красным…

– Ты что, впервые видишь гортензию? Почему голубой цвет меняется на красный? – съязвила Ынсу.

– Говорят ведь: если похоронить тело под гортензией, цветы из голубых становятся красными.

– Э… это ты о чем? – Мина заикалась и переводила взгляд с Ынсу на Чихуна.

Выражение лица Ынсу, которая всего минуту назад недовольно смотрела на Хаён, стоило видеть. Чихун, направлявшийся к теннисному корту, тоже встал как вкопанный и посмотрел на Хаён.

– Когда тело гниет, состав почвы меняется. Поэтому цветы гортензии меняют окраску. Где же я это читала?.. Там говорилось о том, что окрас цветов гортензии может указать на место, где спрятан труп.

Мина замешкалась, а затем пробормотала, оторвав взгляд от гортензии:

– Ты странная. Это… ты зачем нам это говоришь?

– Разве это не впечатляет? Это возможно узнать с помощью лишь одного цветка… Речь идет о том, что в мире нет абсолютных тайн.

Все смотрели на Хаён, но никто не открывал рот. Она расцвела в улыбке и продолжила:

– Может, здесь правда что-то есть? Занятно…

Затем отвела взгляд от застывших одноклассников и пошла к лестнице. Ей было интересно, какими взглядами те обменялись друг с другом, но она не оглядывалась назад.

Гортензии также росли и в сеульской средней школе, которую посещала Хаён. Ее учитель биологии рассказывал на уроке о лепестках этих цветов. Действительно, трупы можно найти по изменению их цвета.

«Но гортензии также краснеют, когда их цветы увядают и опадают. Так что не копайтесь в земле только ради того, чтобы найти тело…» Она намеренно не сказала им об этом.

Гортензии, цветущие в тихом саду, уже завяли, и земля была усыпана опавшими цветами. Неважно, изменили ли они цвет, увянув, или он изменился потому, что под гортензиями действительно что-то закопано… Хаён просто хотела понаблюдать за реакцией одноклассников. Абсолютно понятно, что эти типчики, о которых написано в дневнике, связаны с побегом Юри из дома, а точнее, с ее исчезновением. Хаён ясно видела, как они в страхе смотрели друг на друга. Ее подозрения подтвердились. Она чувствовала себя охотником, заманивающим свою жертву в западню. Как та сможет вырваться, если пути отхода заблокированы, а сама она загнана в угол?

Глава 14

Автобус остановился перед школой. Танби достала свой мобильный телефон, проверила время и вышла. К счастью, было еще не поздно. Она убрала телефон в карман и подняла голову. При виде Ынсу и Мины, ожидающих автобус на другой стороне дороги, ее сердце упало. Поскольку обе они живут рядом со школой, то им нечего делать на автобусной остановке. Они определенно кого-то ждут…

Как только их взгляды встретились, Танби сглотнула. Ынсу и Мина знаком велели ей подойти. Она не понимала, почему вдруг привлекла внимание этих двоих.

– Подойди…

И, не дожидаясь ответа, они повели ее куда-то. Танби шла за ними, будто на привязи.

Они достигли задних ворот школы, а затем поднялись еще немного вверх по холму. Вдоль тропы были высажены деревья, поэтому отсюда из школы их не видно. И это нехорошо…

Танби продолжала размышлять о том, где допустила ошибку, чем подействовала им на нервы. Однако вопрос Мины, когда она остановилась и подошла к Танби, был совершенно неожиданным:

– Ты, я слышала, в последнее время сдружилась с новенькой?

Хотя прошло больше месяца с тех пор, как Хаён пришла к ним в школу, Ынсу и Мина предпочли называть ее новенькой вместо обращения по имени. Может быть, таким образом они пытались заставить класс думать о Хаён как о чужачке, но сейчас единственными, кто еще называл ее новенькой, были как раз Ынсу и Мина.

Танби резко пришла в себя. Она видела, что эти двое проявляют интерес к Хаён, однако пока лишь кружат вокруг нее и наблюдают издалека, не подходя близко и не заговаривая с ней на протяжении месяца. Но сейчас что-то должно было произойти. Девчонки явно что-то замыслили…

Впрочем, и с Хаён происходило нечто похожее. Иногда Танби казалось, что та специально действует Ынсу на нервы. Даже когда Хаён заговаривала об отношениях между Чихуном и Ынсу, было ясно, что она с интересом наблюдает за ее реакцией.

– О чем ты говорила с ней? – спросила Мина.

– Говорила? О каком разговоре речь?

– Да о любом! Ты сидишь с ней за соседней партой и каждый день что-то нашептываешь этой гадине…

– Нет, ничего такого не было.

Ынсу, молча наблюдавшая за происходящим, подобрала с земли палку и начала обходить Танби:

– Выкладывай начистоту, пока с тобой говорят по-хорошему. Не доводи меня.

– Мы правда ни о чем таком не говори…

Прежде чем она успела закончить, Ынсу ударила Танби палкой в живот.

– Вы сидели как склеенные и веселились, а теперь ты говоришь, что ничего такого не было? Издеваешься над нами?

Танби согнулась пополам, выставив вперед сумку.

– Просто говорили о школе, о характерах учителей, об одноклассниках… Это всё…

– О ком из одноклассников?

– …

Они разозлились так сильно, потому что узнали, что о них сплетничали? Танби говорила о них только с Хаён, причем по секрету… Неужели та передала девчонкам ее слова? Нет, не похоже… Танби боязливо посмотрела в глаза Ынсу.

– Из-за чего вы так? Я правда ничего не понимаю…

Разъяренная Ынсу шагнула вперед и наклонилась к Танби:

– Если ты ничего не говорила, откуда она узнала про Юри?

Когда Хаён спрашивала про Юри в первый день, Танби показалось, что она была очень заинтересована. Но позже новенькая ни разу не поднимала данную тему. Поэтому Танби решила, что был это лишь мимолетный интерес человека, севшего на место Юри, – и забыла об этом.

– Что ты говорила о Юри? Мы спрашиваем!

– Она лишь спросила меня, была ли Юри изгоем…

– Откуда она это узнала? – спросила Мина.

– Увидев стол Юри. Видимо, поняла это по надписям, нацарапанным на столе, за которым она сидит.

– О чем еще вы говорили?

– После этого о Юри разговоров не было…

До них донесся звук школьного звонка – начинался урок. Танби глянула на экран телефона и нервно взглянула на Ынсу.

– Если мы еще задержимся, то опоздаем…

Ынсу пристально посмотрела на нее – и разрешила уйти. Танби побежала к задним воротам школы, даже не оглядываясь. «Вот гадины… у них даже сумок с собой нет, значит, они оставили их в классе». Танби боялась, что сейчас ее имя занесут в список опоздавших.

Девочка сломя голову пробежала по дороге между спортзалом и столовой, к входу в главное здание. Едва она открыла дверь класса и, запыхавшись, села за парту, как прозвенел звонок, оповещающий о начале утреннего собрания. Слава богу, успела… Танби глубоко вздохнула.

Соседняя парта – новая, чистая – пустовала: Хаён еще не пришла. Стол, весь уделанный надписями, по требованию Хаён заменили.

Танби задумалась, почему Ынсу и Мина расспрашивали ее о Хаён. И зачем им знать, что та говорит о Юри?

В тот день, когда девочка не пришла в школу, Ынсу и Чихун тоже отсутствовали. Узнав, что они угодили в больницу в результате автомобильной аварии, одноклассники пошли навестить их, но вернулись, так и не попав в палату. Тогда бродило много слухов. В классе поднялся шум. Некоторые знали, что Чихун тайком водил машину своего отца. Они сказали, что, вероятно, поэтому и произошел несчастный случай. Дети расспрашивали об этом учителей, но все почему-то держали рот на замке. Из-за этой шумихи мало кто заметил, что Юри не пришла в школу… Среди них, конечно, была и Танби – ведь та сидела рядом с ней. Она не могла связаться с пропавшей по телефону, поэтому отправила Юри сообщение в мессенджере, но ответа не последовало. Примерно в это же время Танби услышала новость о том, что Юри сбежала из дома. Говорили, что она оставила письмо матери и уехала.

Танби была удивлена решением своей соседки, но в то же время понимала ее. И бросила попытки связаться с ней. Когда-то они были неразлучны, но после того, как над Юри начали издеваться, их отношения перестали быть такими, как раньше. Каждый раз, когда это происходило, Танби отворачивалась. Если б она попыталась помочь, то тоже подверглась бы преследованию. Никто не может противостоять Ынсу. Именно так Юри и стала изгоем.

Школьник, за которого заступилась Юри, был освобожден от издевательств Ынсу. Однако он даже не пытался помочь той, кто стал изгоем вместо него. Просто затыкал уши наушниками и опускал голову, делая вид, что читает книгу. Все в этом мире равнодушны к чужим делам…

В какой-то момент отношения Танби и Юри стали такими, что, даже встретившись взглядами, они больше не показывали, что знакомы друг с другом.

– Ты была хорошим другом Юри?

В тот момент, когда Танби услышала вопрос Хаён, ее сердце сковало льдом. Она внезапно почувствовала, что задыхается и ничего не может сказать. Это было именно то, о чем ей больше всего не хотелось думать. Когда Танби услышала новости о том, что Юри сбежала из дома, она подумала, что это к лучшему. Тяжело было смотреть на то, как страдает Юри. Танби люто ненавидела себя за то, что ничего не делает с этим.

Она полагала, что одноклассники изменятся, когда узнают, что Юри сбежала из дома. Но со временем воспоминания о ней померкли. Все меньше школьников обращали внимание на то, что ее место пустует. Даже Танби стала забывать о своей подруге. А после того, как в класс пришла Хаён и парту заменили на новую, здесь больше не осталось следов Юри.

Танби беспокоилась, что Ынсу, державшая Хаён на прицеле, может что-то выкинуть. После исчезновения Юри в классе воцарилось затишье. Не ищет ли Ынсу себе новую жертву?

* * *

Поиски были окончены.

С того момента как Ынсу увидела Хаён, идущую за классным руководителем, она возненавидела ее. Мало того, что у новенькой была поразительная внешность, так еще и ее высокомерное представление, когда она назвала лишь свое имя, ее самоуверенная манера держаться… Это очень действовало на нервы.

Ее поведение на уроках математики бесило. Масла в огонь добавляло дружелюбное отношение классного руководителя к Хаён. Ынсу не нравилось в ней все – начиная с того, как она равнодушно смотрит в окно, заканчивая тем, как безучастно отвечает на вопросы одноклассников. Но больше всего ей не нравилась Хаён из-за чего-то начинающегося между ней и Чихуном.

Ынсу знала Чихуна лучше, чем кто-либо другой. Пусть он притворяется равнодушным, но на самом деле Хаён его заинтересовала. Он следил за ней, сам того не замечая, а когда взгляд Хаён падал на него, быстро опускал голову или делал вид, что читает книгу. Чихун следил за ней постоянно. Раньше Ынсу никогда такого за ним не замечала.

Хаён, похоже, тоже обратила внимание на поведение Чихуна. Надо быть идиоткой, чтобы не обратить… И Мина ощутила витание странных флюидов между ними и стала косо поглядывать на Ынсу. Это еще больше злило ее. Скоро остальные тоже всё поймут…

«Ну и дрянь…»

Хаён и раньше проявляла интерес к Юри, но когда она ни с того ни с сего начала говорить о трупах перед цветами гортензии в саду, по коже Ынсу прошел морозец. Она пыталась поговорить с Чихуном, чтобы узнать, известно ли ему что-нибудь, но тот избегал общения с Ынсу. В конце концов у нее не осталось иного выбора, кроме как допросить Танби, которая больше всех общалась с Хаён. Казалось, беспокоиться не о чем…

– Мне с самого начала не понравился ее взгляд.

– И мне, и мне! Ты посмотри, она как лиса вертится вокруг Чихуна. Это ненормально… – начала было болтать Мина, но тут же умолкла. Она заметила, что разговор про Чихуна лишь распаляет Ынсу.

– Что теперь будешь делать?

– Надо выбить из нее дурь.

– Классный руководитель говорит, она красивая…

– Какая разница… Все произойдет за пределами школы. Ему будет плевать, поранится там кто-то или нет, так?

Ынсу уже знала, что Хаён в одиночку ходит пешком в школу и обратно. Вскоре после завершения уроков, когда все расходятся по домам, прибрежная дорога пустынна. Осенью дни становятся короче, темнеет быстро…

После аварии Ынсу вела себя весьма прилично. Но все эти новые проблемы постепенно накапливались в ней, и она была уже на грани взрыва. Ей требовалось выплеснуть свою кипящую ярость. Руки чесались. Она вспомнила тот пронизывающий восторг, который испытала, ударив Юри по щеке…

«Надо все сделать так, чтобы потом она не смела даже посмотреть на Чихуна… И на меня. Она не посмеет поднять на меня глаза, и я больше не увижу этот мерзкий взгляд». Ынсу представила, как Хаён стоит перед ней на коленях – из носа течет кровь – и плачущим голосом умоляет простить ее… Теперь она почувствовала себя лучше.

Глава 15

Ветер усиливался, бешено сгибая деревья. Откуда-то из дома доносился скрежет; казалось, он весь сотрясается. Приближался тайфун. Хаён, испугавшись, спряталась в объятиях матери. Та обнимала дочь, гладила ее по голове и ласково приговаривала:

– Что такое? Ты боишься ветра?

Хаён, кивнув, еще глубже зарылась в мамины руки.

– Щекотно… – Мама выгнулась, захохотала и начала щекотать подмышки Хаён. Та звонко рассмеялась и начала вырываться. Пока она смеялась, страшные мысли исчезли.

– Иди сюда, мама уложит тебя спать…

Они легли рядом на кровать. От маминой руки, заменяющей подушку, веяло теплом и уютом.

– Так, а теперь закрой глазки и представь, что находишься на огромном поле цветов – и считаешь с мамой, сколько каких цветочков здесь растет.

Хаён прикрыла глаза и подумала о цветочном поле. Поскольку мама сказала, что оно огромное, значит, здесь растет гораздо больше цветов, чем во дворе. Место, полное роз, тюльпанов, форзиций, одуванчиков, анютиных глазок и других, названий которых она не знала. Одна только мысль об этом заставила ее улыбнуться.

– Один – что за цветок?

– Подсолнух. Два – что за цветок?

– Роза. Три – что за цветок?

Хаён с мамой называли растения один за другим. «Какой цветок выбрать в этот раз?» Девочка видела перед собой множество цветов. Они кивали друг на друга, прося назвать каждый из них.

Желтые нарциссы и белоснежные колокольчики… Ветер усиливается, цветы колышутся на ветру; не удержавшись, она падает вниз. Где-то начинают трепетать красные и голубые лепестки, а затем они кружатся, подобно снежной вьюге.

Хаён испуганными глазами смотрела на опадающие лепестки. Попробовала было спрятаться в маминых объятьях, но руки ухватили лишь пустоту. Всего минуту назад ее обнимала мама, руки отчетливо помнят это тепло… Она заозиралась вокруг, но мамы нигде не было.

– Мама…

Вячеслав Рыбаков

Поняв, что осталась одна, Хаён испугалась.

МОРАЛЬ И ПРАВО — ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ…

Лепестки цветов доходили ей до щиколоток. Присмотревшись, она увидела, что это гортензия. Красные лепестки начали синеть. Хаён побежала прочь от них. Лепестки, расходившиеся синим цветом, летели за ней.

Она едва успела забежать в дом и запереть дверь; рухнув на стул, заткнула уши.

…Еще ты дремлешь, друг прелестный? Пора!.. А. С. Пушкин
Ветер усилился, капли дождя забарабанили в стекло. Ветви деревьев, подобно монстрам, стучались в окно Хаён: «Вставай, вставай…»

– Мама!

1

«Куда делась мама?» Голос Хаён наполнен слезами, она ищет свою мать. Кричит громче, но мама не отвечает. Пульс зашкаливает; она чувствует, что произойдет нечто страшное. Ей необходимо скорее найти свою мать… В момент, когда она, набравшись смелости, открыла дверь, прямо перед ее глазами ударила молния, окрасив все вокруг в белый цвет, и девочка крепко зажмурилась…

Мораль возникает на целую эпоху раньше права. В течение этой эпохи она — основной регулятор межчеловеческих и межгрупповых связей. Ее авторитет и стабильность ее освященных временем норм делают совокупность индивидуумов единым, более или менее слаженно функционирующим организмом; не будь этого авторитета, не будь этих веками кристаллизовавшихся норм, связи людей мгновенно обернулась бы постоянными, ничем не сдерживаемыми попытками взаимоподавления.

Мораль вызревает стихийно, в мучительной череде проб и ошибок, и пронизывает всю бесконечно сложную ткань общественных отношений насквозь.

Когда Хаён открыла глаза, она лежала в кровати. Раскаты грома оглушали, было трудно понять, где она; перед глазами стояла пелена. Хаён все еще находилась в своем сне. Она с трудом пришла в себя и оглядела комнату. Ветер и дождь навалились на окно; казалось, что оно вот-вот распахнется. Это все еще тот сон?..

Право же является продуктом сознательной конструкторской деятельности. Оно способно регулировать только те области человеческой жизни, до которых дотянулась мысль конструктора; только те, на которые конструктор по той или иной причине решил наложить лапу.

Хаён встала с кровати и повернула задвижку на окне, чтобы запереть его понадежнее. Когда она посмотрела на бурю за окном, это выбралось из глубин ее памяти. Воспоминание, которое она никогда раньше не могла воскресить…

«Один – что за цветок?»

Личные, эмоционально насыщенные представления «о добре и зле, справедливости и несправедливости, чести и бесчестье» являются главным фундаментом морали, непременным условием ее существования; без них любой свод этических требований есть лишь пустой набор ничего не значащих фраз. Представления эти складываются на основе личного же опыта, то есть внутри непосредственно воспринимаемой ячейки мира. Но когда общество становится настолько большим и сложным, что возникает необходимость во взаимодействии многих таких ячеек, начинается стихийный поиск компромиссов между моделями поведения, базирующимися на различных пониманиях ценностей морали.

Сколько ей тогда было? Они с мамой лежали в постели и по очереди произносили названия цветов, пытаясь заснуть. Все происходило прямо в этой комнате. Сон вернул воспоминания о том дне. Только тогда Хаён поняла, почему ей удалось так легко найти чердак, как только она попала сюда.

В процессе такого поиска происходит, с одной стороны, взаимообогащение моделей морального поведения. С другой — нащупывается граница, за которой некоторое поведение, вполне моральное с точки зрения того, кто его совершает, никоим образом не может рассматриваться моральным теми, по отношению к кому оно совершается. Подобные ситуации возникают, если поведение это явно чуждо, немыслимо, как бы даже противоестественно — словом, все делается совсем не так, как мы бы делали! Поэтому тот, кто пытается счесть его морально допустимым, рискует сразу оказаться чужаком по отношению ко всем своим. Руководствуясь, вполне возможно, самыми гуманными соображениями, он собственными руками буквально ставит себе на лоб клеймо: «Я не ваш! Я не за вас!» А если это происходит в ситуации явного противостояния? Это же все равно, что внаглую ляпнуть: «Я — против вас!» Наиболее наглядный пример такого рода (хотя, увы, уже и не первой свежести, ибо скоро статьи пишутся, да не скоро издаются) — это, скажем, когда Ковалев, кажется, сочувственно называет Басаева благородным разбойником Робин Гудом наших дней[1].

Откуда-то подул холодный ветер и коснулся ее кожи, по которой сразу же побежали мурашки. В тот день тоже было ветрено… Хаён, смотревшая на двор из окна, окончательно проснулась. Затем автоматически открыла дверь и спустилась вниз, попутно вытаскивая воспоминания о своем пятилетнем возрасте.

Значит, внутри любого общества существуют группы со своими представлениями о морально допустимом и морально недопустимом поведении, это неизбежно. Не бывает абсолютно однородных в этом смысле коллективов. Даже в минимальной по численности семье приходится искать компромиссы. Скажем, жена считает, что муж — лентяй, зарабатывать мог бы и побольше, а вместо этого только и знает, что перед телевизором сидеть; муж считает, что вкалывает до седьмого поту, а благодарности ни на грош, и даже отдохнуть вечером не дают… И при этом, скажем, разводиться они никак не хотят. Какой выход? Да только улыбнуться друг другу и произнести хором: «Ничего, как-нибудь выдюжим».

…В тот день, когда она проснулась, мамы не было. Окна дребезжали, с чердака доносились странные звуки. Обычно мама говорила, что это скрипит древесина – дом ведь старый. Но теперь Хаён слышала что-то вроде шепота – казалось, будто он разговаривает с ней. Девочка испугалась, открыла дверь комнаты и стала спускаться вниз в поисках матери.

А в большом, этнически и социально неоднородном обществе? Все группы неизбежно начинают ставить перед собою какие-то свои цели и предпринимать какие-то свои действия. Пока между группами существует баланс, их действия лишь делают более прочным, устойчивым, динамичным и перспективным весь социальный организм (у него больше степеней свободы, больше «запас свободного хода»). Когда же государство начинает примеривать венец единственного хранителя общего единства, компромисс резко нарушается и группа, волею судеб оказавшаяся в данный момент у власти, начинает навязывать свои представления и ценности в качестве универсальных и единственно верных.

На лестнице она остановилась. Родители яростно ссорились. Отец схватил отбивающуюся ногами мать за волосы, одновременно удерживая ее руки. Мама ударила отца локтем в живот, чтобы вырваться из его хватки, затем схватила вазу и швырнула ее в него. Отец схватил маму за руку и влепил ей пощечину. Мама пошатнулась, но моментально пришла в себя, изо всех сил укусила его за руку и побежала к входной двери.

Отец с криками рванулся за ней.

В периоды усиления государства, осуществления масштабных военных или политических акций подразумеваемые моралью права и обязанности начинают казаться антигосударственными, распыляющими усилия населения. Особенно ярко этот закон проявляется в момент первого конфликта государства с традицией. Стремление государства превратить себя в высшую ценность буквально бросают его в атаку на традиционные модели социальных связей, а она неизбежно подразумевает атаку на существующие моральные ценности.

Хаён, которая, спрятавшись, наблюдала за этой сценой, в слезах спустилась в гостиную и выбежала на улицу. Осколки разбитой вазы впились в ее босые ноги. Боль от порезов была недолгой. Все, о чем Хаён могла думать в тот момент, это что ей необходимо остановить отца. Мама может умереть.

Однако если она оказывается слишком успешной, то оборачивается деморализацией подданных и быстро приводит к результату, прямо противоположному тому, на который рассчитывали теоретики государственности — к ослаблению государственного аппарата, просто-напросто повисающего в пустоте. Ведь любой человек с твердыми моральными устоями в ответ на свежевыдуманные выдумки правителя первым делом ответит что-нибудь вроде «Петербургу быть пусту.» Что с таким человеком делать? Уволить, естественно. Причем, желательно, и из жизни уволить тоже. А вместо него назначить дельного прагматика. В смысле бизнеса прагматик этот может оказаться выше всяких похвал, но все равно, едва завидев государя, он будет говорить ему не нормальное человеческое «По здорову ли, батюшка?», а этакое суперпионерское «На все готов!» Причем, как и подобает дельному прагматику, в самую первую очередь он будет готов тащить в свой карман все, что плохо лежит — и у противников, и у союзников, и у коллег, да и у самого правителя, перед которым в моменты личных с ним контактов ползает на брюхе.

…Хаён стояла в гостиной и вспоминала, как все это произошло. Была ли та сцена сном, или она действительно видела ее? Что тогда случилось?

Так госаппарат быстренько соберет в себе и вокруг себя наиболее аморальную часть населения, то есть тех, для кого всякая там этика, непреходящие ценности какие-то — звук пустой, оттого они и способны перестроиться мгновенно, стоит только высшему начальству объявить черное белым и зло добром. И даже если высшее начальство действительно прозорливо и действительно объявляет благом благо, но при этом чрезмерно усердствует, вколачивая обновленную истину в головы подданных, оно все равно быстро концентрирует вокруг себя подонков и становится их заложником, а благо в результате выворачивается наизнанку.

Хаён вышла через парадную дверь, как и в тот день. Ветви деревьев, гнущиеся под порывами ветра, выглядели так, будто могли сломаться в любой момент. Девочка до жути ненавидела звук, издаваемый листьями, когда те терлись друг о друга. Осмотрелась. В темноте было трудно разглядеть родителей. Она вытерла слезы, широко распахнула глаза и напрягла слух.

Когда этот процесс достигает катастрофической интенсивности, государству — если оно вообще успевает спастись — приходится забывать показавшиеся столь полезными и удобными законы и вновь идти на поводу у культуры. Иначе не зашпаклевать зазор между теоретически предписанным и практически осуществляемым поведением, всегда являющийся питательным каналом коррупции.

Откуда-то доносились звуки ссоры. Хаён быстро двинулась туда, но идти было больно из-за стекла, застрявшего в подошвах ног.

Интересным и показательным примером такого компромисса может служить развитие в милом моему сердцу древнем Китае правовых норм, регулировавших поведение индивидуума в ситуации конфликта его обязанностей по отношению к ближним и по отношению к государству.

– Я убью тебя! – Голос матери звучал ближе.

2

– Как ты убьешь меня? – последовал голос отца.

Тяга к унификации всегда была в громадной степени присуща китайской культуре.

Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты родителей.

Дальше шел обрыв, отгороженный деревянным забором – хлипкой конструкцией, трясущейся от малейшего порыва ветра. Отец прижал мать к нему и начал душить. Тело матери опасно отклонилось назад; казалось, она вот-вот упадет.

Был в Китае создан такой труд — «Книга правителя области Шан», который оказал на дальнейшую историю страны влияние колоссальное. Авторство его традиционно приписывают государственному деятелю по имени Шан Ян. Едва ли не впервые в Китае Шан Ян предложил связную схему тотального государственного контроля (приверженцев этой системы стали называть «школой закона», а у нас иногда на европейский лад — легистами). Там говорилось прямо: «Умные и хитрые, мудрые и способные превратятся в добродетельных, начнут обуздывать свои желания и отдадут все силы общему делу». В этой фразе ни много ни мало сформулирована основная цель кардинального нововведения — создания единого для всех письменного законодательства. Дело было в середине IV века до нашей эры.

Хаён стояла, застыв в шоке, и просто смотрела, как ее отец душит мать.

Отнюдь не безболезненное вдавливание в жизнь формулируемых государством законов изначально служило в Китае узкопрактической цели — созданию государственности нового, жесткого типа. Право было призвано не столько оформить и сделать общеобязательным то, что и так уже становилось общепринятым, сколько разрушить старые ценности и внедрить новые. Методика предлагалась простая и описывалась в простых формулировках; в ту пору не существовало ни общественного мнения, ни международного права, ни вожделенных инвалютных кредитов, ни «Эмнести интернешнл», и государственные деятели могли позволить себе называть вещи своими именами: раз все люди стремятся к выгоде и избегают ущерба, следует положить им награду за старательное и успешное соблюдение предписанного (что именно предписано — народу должно быть все равно), и наказание — за несоблюдение.

Вдруг снова послышались раскаты грома, затем ударила молния. В этот же момент послышался звук ломающегося забора, и тело матери рухнуло вниз. Она вцепилась в руку отца, которой он ее душил.

В период кратковременного расцвета теории и, в особенности, практики «школы закона» в ее первозданном виде (III в. до н. э.) виднейшие теоретики легизма прямо указывали на несовместимость морали и права. В другом классическом труде — в «Хань Фэй-цзы» — приводятся два примера, доказывающих, что государственный аппарат, придерживающийся норм традиционной морали, нелепейшим образом действует в ущерб себе.

– А-а-а, мама!..

Хаён побежала к матери, запнулась о кочку и разревелась. Она не до конца понимала ситуацию, развернувшуюся перед глазами, но прекрасно видела, что ее матери грозит смерть.

Один пример — история о воине из княжества Лу, который трижды убегал с поля битвы, но был прощен исполнявшим в ту пору должность судьи моралистом Конфуцием, поскольку выяснилось, что сей храбрец у родителей единственный сын и в случае его гибели о стариках некому будет заботиться. И второй — история о жителе княжества Чу, который честно сообщил властям о преступлении отца, но был за это вопреки всякому здравому разумению, единственно за неуважение к родителю, казнен. По мысли Хань Фэй-цзы, эти примеры неопровержимо доказывали неприемлемость морали. Ведь она, окаянная дура, интересы ближних ставит выше интересов государства! Вдумайтесь только, намекал Хань Фэй-цзы: какой-то там отец (а в Китае отцов и в ту древнюю пору было уже немало; отцом больше, отцом меньше — никто и не заметит) — и наше великое, лучшее в мире, одно на всех, государство!

«Не делай этого, папа… Не делай этого, спаси маму…»

Папа, державший маму за горло, опустил руку и отцепил мамины пальцы, державшие его за запястье. Тело мамы упало во тьму.

Немного, вероятно, найдется мало-мальски образованных людей, которые хотя бы понаслышке не знали о древнекитайской империи Цинь и ее страшном императоре Цинь Ши-хуанди. Времена были суровые, вовсю дул свежий ветер перемен; впервые страна была реально объединена, и наследственных князей и князьков постепенно сменяли назначаемые и сменяемые из имперского центра чиновники. Сделав легизм государственной идеологией, заурядное княжество Цинь, одно из многих, стало сначала сильнейшим из всех, а затем единственным, превратившись во всекитайскую империю. Никаких стимулов для деятельности не должны были испытывать люди, кроме мечтаний о милости правителя и трепета перед его гневом. Одних лишь регулярных, законных видов смертной казни было что-то около двенадцати: варка в малом котле, варка в большом котле, проламывание головы тупым предметом…

Хаён закричала, зовя ее.

Отец безучастно смотрел вниз со скалы. Казалось, он даже не понимал, что Хаён стоит рядом с ним.

Империя Цинь не просуществовала и полувека. Ее смело. Повиноваться перестали все, от мала до велика. Какой прок был от армии, сильнейшей в дальневосточном регионе, а возможно, и во всем тогдашнем мире, если ее солдаты, лейтенанты, генералы перестали мечтать о будущих наградах — из-за того, что им осточертело трепетать от зари до зари? Награда — она где-то там, в будущем; а вот проламывание головы ждет не дождется каждого в настоящем, чуть что не так скажи, а тем более сделай… Когда нормальная жизнь становится одним сплошным правонарушением, ненависть к тому, кто олицетворяет право — к государству, к правителю — перевешивает все остальные чувства. Когда все, что ты, как честный человек, считаешь правильным, естественным, должным, объявляется наказуемым, остается лишь одно желание — как следует наказать тех, кто наказывает.

…Когда она пришла в себя, то увидела забор, сломавшийся при падении матери. Хотя Хаён и дрожала от страха, она не остановилась – решила зайти в комнату воспоминаний, открытую сном.

Крах первозданного легизма, уволокшего за собою на свалку истории и всю империю Цинь, привел к тому, что ситуации, подобные упомянутым Хань Фэй-цзы, были проанализированы более глубоко. Предусмотренные для решения таких казусов правовые нормы стали как бы принимать сторону индивидуума. Но на самом деле государство сделалось более дальновидным, чем оно мыслилось лихими легистами, и постаралось не рубить сук, на котором царит.

«Что произошло в тот день? Действительно ли отец задушил маму?»

Более надежно оказалось приносить пользу себе, по возможности принося пользу подданным. А принесение — хотя, говоря о государстве, правильнее было бы называть это причинением — причинение пользы подданным проще и надежнее осуществлять, учитывая господствующие среди подданных модели поведения. То есть, в первую очередь, нормы традиционной морали.

Девочка положила руку на забор и посмотрела вниз. Под скалой было темно, ничего не разглядишь. Позабыв, что вся она промокла до нитки, Хаён изо всех сил попыталась воскресить воспоминания о том дне одиннадцать лет назад.

Ведь они естественным образом возникли в социальном организме, наследником которого данное государство и явилось. И причиной их возникновения была объективная необходимость гармонизировать жизнь этого организма на всех уровнях, в ячейках любого масштаба. Сделать бесперебойным и безболезненным срабатывание всех связей подчинения и взаимодействия. То есть функции их во многом предвосхищали те, которые государство постаралось потом передоверить праву. Поэтому типы связей, найденные методом проб и ошибок в течение многовекового поиска, зачастую оказывались заслуживающими государственного санкционирования — хотя бы и после модификации.

Она была очень маленькой, и времени прошло очень много. Все было неопределенно и туманно. Трудно было понять, воспоминание это, сон или игра воображения…

Например, укрепление семьи было на самом деле в интересах государства.

Но тут Хаён ощутила свои босые ноги – и оживила сокрытое воспоминание. Она помнила о шрамах, оставшихся на подошвах ног. Сейчас они поблекли и стерлись, их стало почти не видно – но они определенно там были. Доказательство того, что воспоминания о том дне не были сном, выгравировано на теле Хаён.

Китайское государство еще с древности мыслилось как громадная семья и апеллировало к моральному авторитету внутрисемейных связей. Два свойства семьи были особенно привлекательны для государства: единство (высокая теория вообще считала семью одним телом) и иерархичность (исстари, например, существовала образная, но вполне серьезно воспринимаемая формула: отец — Небо для сына).

Внезапно в ее голову хлынуло множество забытых эпизодов; это было подобно наводнению. Теплая мамина рука вместо подушки, ее ласковый голос… «Почему я все забыла? Зачем я передала молоко маме?»

Эти свойства из поколения в поколение воспроизводились в семье естественным образом, безо всякого принуждения извне. Вместо того, чтобы ревновать к этим внутрисемейным установкам и бесплодно пытаться их разрушить, множа тем самым людей, не признающих ни единства, ни иерархичности, умудренная циньским плачевным опытом государственная идеология стала учиться их использовать, продлевая их и выводя во внешний социальный мир.

«Мама болела… Причина, по которой она стала такой нервной, заключалась в отце. Почему я сделала то, что сказал мне отец?»

Однако эта прекрасно работавшая схема неизбежно давала сбои в тех ситуациях, когда интересы родственников начинали прямо противоречить интересам государства. Это противоречие особенно остро почувствовали легисты — но разрешили его топорно. Топорами по шеям.

«Мама не в себе. Неизвестно, что она с тобой сделает. Я сильно обеспокоен этим», – сказал отец, протягивая ей яд.

Но ведь действительно право создается государством в интересах именно государства же, и значит, подобные конфликты государство может решать только в свою пользу…

Хаён покачала головой.

Однако, если не суетиться, а рассчитывать политику на десятилетия и века, стремиться не к потрясениям, а к стабильности, следовало предписать такое поведение, которое сводило бы к возможному минимуму моральные потери во внутрисемейных связях, и прежде всего — в основных и ближайших, таких, как, например, хотя бы понаслышке известная многим, особенно драгоценная для государства сыновняя почтительность, моральный долг сына — сяо.

– Папа… Это все из-за тебя, все из-за тебя! – крикнула она в темноту, простирающуюся под скалой.

Для регулирования отчаянно сложных ситуаций, примером которых может послужить притча о сыне-доносчике, был разработан целый комплекс норм, целый механизм, название которого говорит само за себя: сянжунъинь, или «взаимное предоставление убежища», «взаимное укрывательство».

Очевидно, что перед родственниками человека, чьи поступки пошли вразрез с установленными государством стереотипами поведения[2], встает серьезная моральная проблема. Выбор морально оправданного поведения оказывается действительно чрезвычайно труден, так как любое сознательное, по собственной воле предпринятое действие будет носить привкус предательства, будет чревато последующими муками совести. Не так уж неправы сухие рационалисты, обзывающие всю духовную жизнь человека пустым перемалыванием антиномий; о, если бы можно было раз навсегда и для всех запрограммировать, чем и во имя чего нужно жертвовать в такой-то ситуации, и в такой-то, и в такой-то…

В ее сердце бурлили всевозможные эмоции. «Сколько еще ужасных вещей кроется в моей голове, которые я до сих пор не могу вспомнить?»

Необходимость найти и затем навязать общеобязательный компромисс, стимулирующий как функционирование сяо внутри семьи, так и эксплуатацию сяо государством — вот что вызвало к жизни сянжунъинь.

Она даже не заметила, что кто-то кричал, приближаясь к ней:

В «Хань Фэй-цзы» говорилось: «Управляя государством, мудрец не должен зависеть от людей, которые сами творят добро, но должен делать так, чтобы никто не мог творить зло. Поэтому тот, кто управляет страной, использует большинство и пренебрегает меньшинством, и интересуется не добродетелями, а законом».

– Хаён, нет!