Вадим Филоненко

Маг для особых поручений

ВСТУПЛЕНИЕ[1]

4493 г. 12-й юты по летоисчислению Высших

К ночи вьюга усилилась. Пронизывающий ветер подхватывал колючие иголки снега, злобно проносился по притихшим городским улицам, завывал в печных трубах, играл с жестяными вывесками лавок, трактиров и мастерских, раскачивал подвесные фонари, стучался в закрытые ставни и двери. По одной из улиц сквозь метель брел одинокий прохожий – немолодой, грузноватый мужчина в потрепанной, видавшей виды дохе. Он зябко ежился и прятал щеки в широкий меховой воротник.

– Чтоб тебе волки всю задницу обкусали, Акар! – сквозь зубы ругался прохожий, пытаясь разглядеть слезящимися от ледяного ветра глазами занесенные снегом вывески на домах. – Заставил меня тащиться в такую глушь, да еще и погодку выбрал… кхе… кхе… – Он закашлялся, задохнувшись обжигающим морозным воздухом.

«Ты рот-то закрой! – раздался у него в голове знакомый насмешливый голос. – Ты уже почти пришел… Видишь подворотню? Тебе туда. Давай, Песчаный Дух, у меня здесь тепло. Камин, горячий пунш…»

– Ротран тебя раздери, Ветер! – Мужчина по прозвищу Песчаный Дух сердито сбросил в маленькой прихожей заляпанную снегом доху и прошел в комнату, оставляя на дощатом скрипучем полу грязные, мокрые следы от сапог. – Что еще за тайны! Мы разве не могли поговорить в уютном кабачке где-нибудь среди лета и тепла? Зачем ты заманил меня в эту, забытую Богами и Проклятыми, дыру?

– Ты очень верно подметил, дружище, – хмыкнул Акар, молодой черноглазый парень по прозвищу Ветер. – Именно забытую. И Богами и Проклятыми.

– Все так серьезно? – нахмурился гость.

Акар неопределенно пожал плечами и предложил:

– Ты садись в кресло поближе к огню, выпей пунша.

– Хм… Пунша, говоришь… Ну-ну…

Гость осмотрелся. Комната явно нежилая, хотя паутина по углам сорвана, пол подметен, а каминные трубы тщательно прочищены. Из мебели только два новых, обитых белой кожей кресла и маленький резной столик. На столе – хрустальная чаша с дымящимся рубиновым напитком, маленький серебряный черпачок и два золоченых кубка. Песчаный Дух сел, налил пунша и сделал глоток:

– Неплохо! Ты еще не разучился варить пунш, Ветер… Кстати, ты случайно не припас для меня сигару, а?

– Припас, как не припас, – Акар жестом фокусника извлек из воздуха лакированную шкатулку орехового дерева. – Я же знаю, как подлизаться к тебе, старый песчаный боров!

– Ты никогда не умел ругаться, Ветер, – захохотал Песчаный Дух. – Хочешь, научу?

– Может, позже. Если успеешь.

– Так, – посерьезнел гость. – Давай, Акар, выкладывай, что стряслось.

Ветер отхлебнул пунша и молча походил по комнате.

– Да не мельтеши ты! – резко сказал Песчаный Дух. – Раз позвал, говори.

Ветер сел в соседнее кресло, снял с пальца массивное золотое кольцо в форме змея, кусающего себя за хвост, и протянул гостю.

– Правитель знает? – после паузы спросил Песчаный Дух, не притрагиваясь к кольцу.

– Да. – Акар положил кольцо на стол и отвернулся. – Да. Я сообщил ему, что отказываюсь от титула Змееносца, и предложил взамен твою кандидатуру. Он не возражал, так что, если ты согласишься, тебя официально посвятят в Змееносцы.

– Я так понимаю, задавать вопросы бесполезно, да? Ты все равно не ответишь ни на один из них?

– На один отвечу. – Ветер посмотрел Песчаному Духу в глаза и сказал, отчетливо проговаривая каждое слово: – Я отказался от прав Змееносца, так как не уверен, что проживу достаточно долго, чтобы осуществить эти права.

– Что это значит? Ты что, собрался умирать?

Акар усмехнулся:

– Я обещал ответить на один вопрос, а это уже второй.

Песчаный Дух стукнул кулаком по столу.

– Хватит играть в игры, Ветер! – рявкнул он. – Давай рассказывай все от начала и до конца!

Глаза Акара опасно сузились.

– Ты разлил пунш. Будь осторожнее. Песчаный Дух!

– Да что с тобой такое, – укоризненно покачал головой собеседник. – Ты принимаешь меня за идиота! Чтобы вручить мне это кольцо, не стоило тащить меня Богу в задницу. Раз ты официально отказался от своих прав, в этом уже нет секрета. Секрет в другом, и ты расскажешь мне его, как и собирался. Я не буду тянуть тебя за язык. Это нужно прежде всего тебе самому, иначе ты не позвал бы меня сюда.

Акар не ответил. Он устало откинулся в кресле и прикрыл глаза рукой.

– Ты вляпался в какое-то дерьмо и не знаешь, как выбраться, не запачкавшись? – предположил Песчаный Дух.

Акар нервно вздрогнул, помедлил, но кивнул, не открывая глаз.

– Как я могу помочь тебе? – спросил Песчаный Дух.

Ветер открыл глаза и взглянул на друга:

– Возьми кольцо Змееносца.

– Это поможет тебе?

– Н-нет… Просто я не могу предложить его никому другому, ты же понимаешь.

Песчаный Дух кивнул. У Змееносца есть не только права, но и обязанности. Очень неприятные обязанности. Ноша Змееносца тяжела, такое бремя можно переложить только на старого, проверенного друга.

Песчаный Дух надел кольцо на палец и как ни в чем не бывало, отхлебнув пунша, сварливо спросил:

– Вместе с кольцом ты отдаешь мне всех своих Должников или хочешь оставить кого-то из них себе?

– Нет, никого. Забирай всех.

– Хм… Они настолько плохи?

– Нет, – улыбнулся Акар. – Напротив. Они тебе понравятся. Особенно один. Таких еще не бывало. Он способен на многое. Только…

– Что?

– Он… как бы это сказать… не совсем обычен… В общем, сам поймешь…

– Ты меня заинтриговал. Интересно будет взглянуть на него… Ладно, с ним я потом разберусь. А пока вернемся к нашим секретам. Теперь и ты мой должник, Ветер, поэтому ты просто обязан рассказать мне, что стряслось.

Акар решился.

– Я расскажу… Все расскажу! – торопливо заговорил он. – Только это должно остаться между нами.

Песчаный Дух указал на кольцо:

– Разве я еще не доказал тебе свою дружбу?

– Да-да… Я сомневаюсь не в тебе… – Ветер вскочил и нервно заметался по комнате. – Ладно, слушай. В неком мире скоро будут происходить странные вещи… Странные и опасные…

Его прервал отголосок срочного зова. Песчаный Дух прислушался.

– Это за мной… Эх, как не вовремя!.. Ладно… Мне надо идти, Акар. Но не забывай: за тобой должок. Мы еще продолжим наш разговор.

Ветер остался один. Он походил по комнате, подошел к столу, задумчиво помешал изящным черпачком остывший пунш, потом зло отбросил эту серебряную безделушку в угол комнаты и ухватился ладонями за хрустальную чашу. Несколькими жадными глотками он допил пунш. Пряное вино потекло по подбородку, тонкими струйками сбегая на шерстяную, грубой вязки куртку. Ветер утер подбородок рукой и со злостью грохнул чашу об пол. Брызнули осколки. Акар несколько мгновений смотрел на кусочки хрусталя под ногами, потом сел и задумался. Очень плохо, что он так и не успел рассказать своему гостю правду. Возможно, Песчаный Дух – единственный, кто сумел бы помочь. Единственный, кто сумел бы исправить то, что натворил Акар. Не со зла натворил – по легкомыслию и слабоволию. Однако это не меняет сути…

Акар помотал головой, сжал кулаки и снова забегал по комнате. Он так запутался! Он не знает, как быть! Он совершил такое, что поставило на грань вымирания тысячи, да что там – сотни тысяч разумных существ разных рас! Вернее, его вынудили это совершить…

А начиналось все так легко и приятно… Акар улыбнулся, вспомнив горячую, пылкую темноту, жадные, страстные губы и нетерпеливый женский шепот: «Иди же ко мне, любимый!»

Да, начиналось все очень приятно… Хотя… Пожалуй, начало надо искать не в уютной, устланной коврами и шелковыми подушками рукотворной пещерке, а на поле последней Великой Битвы.

Да. Точно. Именно там начался нынешний и, скорее всего, последний отсчет времен…

1 год 12-й юты по летоисчислению Высших

Первым погиб Огонь. Погребенный гигантским валом Земли, он еще сопротивлялся, еще пытался пробиться к поверхности тоненькими острыми язычками, но влажная тяжелая Земля душила и быстро перекрывала малейшие лазейки, заставляя задыхаться и кашлять бессильными струйками дыма. И все же он выполз, дотянулся до вожделенной поверхности крохотным угольком. Настолько махоньким, что раздуть из него пламя оказалось невозможно. Он тлел, жадно впитывая последние картинки и запахи жизни, остро ощущая, как ему дорого все это, и как никогда ясно понимая, что да, оно стоило того: и этой яростной Битвы, и самой его жизни, потому что в случае победы он получил бы самое дорогое сокровище на свете…

Умирающий Огонь чувствовал, как рядом шевелится победившая Земля, отслеживая каждое его движение, готовая в любой миг окончательно погрести его под жирными, влажными комьями черной земли, мягкими и унавоженными – сокровенной мечтой любого фермера. Ах, какие урожаи можно собирать с подобной почвы! Она просто создана для того~ чтобы принимать в свое лоно семена, лелеять их, оберегать от птиц и, напитав силой и жизнью, выпустить к солнцу и небу мощными зелеными ростками.

Тот, кто был Огнем, улыбнулся сквозь спекшиеся губы – предсмертное усилие начало возвращать ему истинный, человеческий облик, – представив, как хорош станет этот мир, когда утихнет бушующая на нем Битва. Густые леса явятся гостеприимным пристанищем для сотен видов животных и птиц. Плодородные поля станут сами давать урожаи, способные насытить пришедшие сюда народы. Воздух, напитанный силой умирающих волшебников, сможет исцелять и дарить долгую жизнь всем дышащим. Густые артерии рек и блестящие сосуды озер наполнятся водой, каждая капля которой будет вкусна, как старое, выдержанное вино…

– Да, это будет золотой век, – откликнулся Тот, кто был Землей, опускаясь на колени перед побежденным Огнем. – Вначале золотой. И первые поколения станут благоденствовать и процветать… и портить… постепенно и сперва очень незаметно… портить все, к чему будут прикасаться… сам воздух, которым станут дышать… Воду, которую будут пить… Все, что их будет окружать…

– На то они и люди, – слабо прошептал умирающий Огонь. – Они портят все, что мы создаем… – Он закашлял, и алая теплая кровь хлынула из его рта. Давясь и захлебываясь, он все же договорил: – Но, согласись, наша Битва и… наши смерти… СТОЯТ ЭТОГО!

– Да. Конечно, стоят, – ответил победивший и, протянув руку, аккуратным, почти нежным движением закрыл мертвые глаза врагу. Затем встал на ноги и огляделся.

Великая Битва все бушевала. Она окутывала безлюдный мир яростью столкнувшихся стихий с такой силой, что казалось, будто беснуется сама реальность, подобно норовистому скакуну, желая сбросить остатки действительности в жадную смачную яму небытия. До самого ядра сотрясалась земля от мощных ударов разгоряченных исполинов, для которых кипящие раскаленной лавой вулканы были подобны горящим факелам – послушны и управляемы, хотя в умелых руках и могущие послужить смертельным оружием; а вздымающиеся к испуганным небесам гигантские цунами играли роль легкой кавалерии, не более того.

…Гора ломилась за убегающим Лесом, обрушиваясь камнепадами и дробя в щепки вековые стволы дубов и сосен, пока внезапно на нее не обрушилось небо. Густые как патока, кипенно-белые Облака окутали Гору, скручиваясь острыми, тугими жгутами и кромсая, сминая твердое тело Горы. Захваченная врасплох Гора из последних сил попыталась скинуть удушающие, режущие объятия, но поняла, что ее усилия тщетны. Нет, ей так не вырваться. Она попыталась разделиться, рассыпаться сотнями мелких камушков, чтобы, откатившись на безопасное расстояние, собраться вновь и обрушиться на врага с более выгодной позиции. Но не тут-то было. Вырвавшиеся камни тотчас попадали на острые пики сосен поджидающего Леса, а сзади неумолимо надвигалась смертельная пелена Облаков. Та, что была Горой, поняла: ей конец. И она закричала, прощаясь.

На крик откликнулся Черный Дракон. Расправившись с Радугой, он заметил плачевное состояние бьющейся сразу с двоими противниками Горы и, сложив огромные крылья, спикировал вниз, в падении превращаясь в крутящееся с бешеной скоростью веретено, унизанное острыми длинными крюками. Врезавшись в громады снежных облаков, Дракон-веретено пошел вспарывать упругое тело Той, что была Облаками, оставляя за собой кроваво-алые полосы разодранной плоти и дикий женский крик невыносимой боли…

Когда закончился и этот эпизод боя, на мягкой, перепаханной земле под золотистым солнцем лежали рядом умирающие бывшие враги: Тот, кто был Лесом, Та, что была Горой, и Та, что была Облаками. Над ними молча стоял Тот, кто был Драконом, и ловил последние взгляды друзей и врагов, безмолвно отдавая тем и другим последние почести. В знак уважения к смерти он принял свой истинный облик – закутанного в черную шелковую тогу широкоплечего, приземистого мужчины с безволосой, увенчанной серебристыми рогами головой. На спине под тогой едва заметно трепетали два небольших кожистых крыла. Он стоял и смотрел, как дымка смерти закрывает медовые глаза Той, что была Горой, и улыбнулся в ответ на похожую на судорогу улыбку Той, что была Облаками.

– Скажи, что… наши смерти… стоят… этого… – шевельнулись губы умирающего Леса.

– Конечно, стоят! – откликнулся Дракон. Он осмотрелся по сторонам, ощущая усталость, и подумал, что тяжелее Битвы еще не бывало, а ведь ему пришлось пережить их немало. В этот раз очень много погибло и своих, и чужих, и, пожалуй, пора остановиться и признать поражение, иначе под угрозой окажется само мироздание.

Тяжело ступая по мягкой, будто пуховой, земле, принявшей в себя души погибших Волшебников, Тот, кто был Драконом, пошел в центр мира, туда, где еще бушевали отголоски Великой Битвы. Он шел в своем истинном обличий, не прибегая к помощи стихий, и там, где проходил, бой замирал. Стихии отступали, магия гасла, придавая сражающимся истинный облик. Глаза одних загорались надеждой, переходящей в уверенность победителей. Другие, проигравшие, опускали руки и сутулили плечи, словно тяжесть воздуха становилась невыносимой.

– Победа… Поражение… Договор… Проклятие… – шелестело вслед Тому, кто был Драконом, а он шел, упрямо стиснув кулаки, и шептал пересохшими губами: – Нет, не конец. Это еще не конец – передышка. Чтобы сохранить…

Битва затихла. Победители и побежденные образовали круг, очерчивая центр мира. А в круге стояли двое: Тот, кто был Драконом, и второй – величавый бородатый человек в гиацинтовой, под цвет глаз, тоге, с длинными светлыми волосами и молниями в руках. Мгновение двое смотрели друг другу в глаза. И всего на мгновение столкнулись в воздухе горечь поражения и торжество победы. Затем Тот, кто был Драконом, склонил увенчанную серебристыми рогами голову и опустился на одно колено перед победителем.

– Дейвы признают поражение и согласны исполнить Договор. – Тот, кто был Драконом, казался спокойным, и только руки выдавали его истинные чувства, безжалостно сминая черный шелк тоги.

– Амечи принимают победу и согласны исполнить Договор, – так же спокойно откликнулся человек с гиацинтовыми глазами, не позволив себе ни малейшей насмешки или злорадства в адрес проигравшего.

После крошечной, длиною в жизнь, паузы стоящие рядом с амечи-победителями проигравшие крылатые дейвы тоже стали преклонять колени и опускать в поклоне рогатые головы, отдавая дань Новым Богам Мироздания. Одновременно взметнулись ритуальные ножи победителей, вонзаясь в покорно подставленные запястья проигравших. Закапала алая кровь дейвов, но, не коснувшись земли, вспыхивала разноцветными крошечными искорками и исчезала, мерцая в такт произносимым словам. Голоса то сливались в один, то разделялись крикливым многоголосьем:

– Амечи накладывают Проклятие и исполняют Договор…

– Дейвы принимают Проклятие и исполняют Договор…

– …на следующие пять тысяч лет…

– …на следующие пять тысяч лет…

– …пока вновь не сольются стихии в Великой Битве…

– …стихии… в Великой Битве…

– …чтобы определить Победителя…

– …определить…

4500 год 12-й юты по летоисчислению Высших

Зал для официальных приемов сиял традиционной мраморной белизной, которую нарушали лишь два расположившихся в центре ободка тьмы. Они напоминали свернувшихся клубками змей – обманчиво спокойных, но до краев наполненных ядом и готовых при первом же удобном случае вцепиться друг в друга.

Внутри очерченных тьмой колец стояли двое: величавый человек с гиацинтовыми глазами и широкоплечий, приземистый мужчина с безволосой, увенчанной серебристыми рогами головой.

– Ты просил аудиенции, Великий Хран. Ты хотел говорить со мной наедине. – Голос человека с гиацинтовыми глазами оказался ему под стать: глубокий, рокочущий бас, в котором явственно чувствовались сдерживаемые грозовые раскаты.

– Да, Всевластный. – Поклон рогатого дейва сочетал в себе неподдельное почтение и царское достоинство. – Ты оказал мне великую честь, согласившись на эту встречу. Я благодарю тебя и хочу заверить, что разговор окажется важным для нас обоих.

– Я слушаю тебя, Великий Хран.

– Прежде всего, Всевластный, прими мои искренние заверения в том, что дейвы по-прежнему чтят Договор, с достоинством неся свое Проклятие, и не собираются нарушать его даже в самой малости…

Обладатель гиацинтовых глаз жестом прервал собеседника. Воцарилось молчание. Амечи и дейв застыли друг против друга, а обстановка вокруг них начала меняться. Белый мрамор поблек, подернулся дымкой, затрепетал. Сквозь него постепенно проступало убранство другого зала, поменьше, с увешанными гобеленами стенами, обитыми синим бархатом позолоченными креслами и маленьким хрустальным столиком у камина.

Пока шла смена обстановки, собеседники не проронили ни слова. Амечи с гиацинтовыми глазами на правах хозяина внимательно следил за обновлением интерьера, а дейв задумчиво наблюдал, как рассеивается темная дымка охранных колец.

Наконец амечи сделал приглашающий жест к стоящим у камина креслам.

– Сколько тысячелетий мы знакомы с тобой, Хран?

– Тридцать, а может, и больше, – усмехнулся дейв.

– Сколько раз мы сражались с тобой на полях Великих Битв, Хран?

– Не сосчитать, – улыбнулся дейв.

– Таким закадычным врагам, как мы с тобой, не к лицу церемонии, Хран.

– Ты прав, Ювис. Но ты Верховный Бог, а я Правитель Проклятых, и я обязан воздать тебе необходимые почести, как это делал ты многие тысячелетия тому назад, когда Верховным Богом был я, а ты являлся Правителем Проклятых.

– Что ж, ты проявил должное почтение к Богу. Теперь поговорим прямо. Как очень давние и очень верные враги.

– Поговорим, – кивнул дейв. – Тем более что проблема, к сожалению, нешуточная.

Они устроились в креслах. В камине уютно затрещал огонь. На хрустальном столике возникли широкие золоченые кубки с тягучим янтарным напитком.

Хран с удовольствием сделал глоток, покатал во рту жгучий хмельной шарик, проглотил, дотронулся кончиком языка до нёба, наслаждаясь дивным послевкусием, и с улыбкой взглянул на амечи:

– Где ты берешь это чудо, Ювис? За одну бутылочку твоей амброзии я готов отдать целую дюжину подвластных мне миров!

– Это предложение? – иронично вскинул бровь амечи.

– Это зависть, – вздохнул Хран.

– Так и быть, мой досточтимый враг, я подарю тебе одну бутылку, – хмыкнул Ювис. Затем он стал серьезным: – Может, перейдем к цели твоего визита, Хран? О чем ты хотел поговорить со мной?

– О Ксантине.

– О Богине Весны? – удивился Ювис.

– Не совсем. Скорее о посвященном ей мире.

– Мире Ксантины? А что с ним не так?



Оставшись один, Ювис некоторое время сидел неподвижно, задумчиво глядя на мечущийся огонь. Затем он послал вызов-мысль.

– Ты звал меня, Верховный? – В поклоне застыла женщина.

– Да, Ксантина. Сядь. Расскажи мне е Черном Чародее.

Женщина с легким смешком опустилась в кресло.

– Неужели, Всевластный, тебя и впрямь интересует простой смертный колдун?

– Расскажи, кто он такой, – настойчиво повторил Ювис.

– Обычное пугало, придуманное жителями мира Ксантины, чтобы было кого обвинять в своих бедах и горестях, – пожала плечами женщина. – Но почему он интересует тебя? В каждом мире есть такой Темный Властелин, или Злобный Упырь, или Разрушитель, или еще кто-нибудь со столь же зловещим титулом, чудовищной репутацией и захватническими амбициями. Смертные не могут без этого. Им необходимо реальное воплощение зла, с которым нужно бороться. Раньше мы никогда не вмешивались и позволяли смертным играть в их жалкие игры. Так почему же теперь это стало волновать тебя, Великий?

Ювис не ответил. Он смотрел на пламя и катал в ладонях золоченый кубок с амброзией. Ксантина сидела тихо, как мышка, не решаясь потревожить раздумья Верховного Бога, но ее безупречный лоб прорезала тревожная морщинка.

Наконец Ювис заговорил:

– Отправь туда кого-нибудь из амечи помоложе… лучше всего из Учеников. Пусть посмотрит, что там и как… Изнутри посмотрит, глазами смертного… Придумай ему легенду и скажи, чтоб без нужды себя не раскрывал…

– Мне самой выбрать Ученика, Великий? – покорно спросила Ксантина.

– Да… Хотя нет, постой! Отправь… – Ювис назвал имя.

– Ты хочешь послать его? – удивилась Ксантина. – Но он уже не Ученик. Он – идущий по Дороге Миров.

– Тем лучше. Пусть на его пути окажется и мир Ксантины.

– Но он дерзок, строптив. Он не считается с мнением старших и во всем ищет зерно сомнения. Может, лучше послать другого?

– Его!

– Хорошо, я сделаю как ты велишь, – вздохнула Ксантина. – Но скажи, почему именно он?

– Потому что он – лучший! – отрезал Ювис.

Часть первая

РАЗБОЙНИК

Благородство и подлость, отвага и страх - Все с рожденья заложено в наших телах. Омар Хайям
1

– Эй, тупой увалень! Хватит бока отлеживать! Быстро за водой!

Темьян получил довольно чувствительный удар по голове огромным бурдюком из толстых воловьих шкур, к счастью пустым. Раздался громкий хлопок. Вокруг засмеялись:

– Пустая голова, пустой звук!

Разбуженный таким грубым способом Темьян, загорелый, молодой парень, сел, прислонясь широченной, обнаженной, иссеченной шрамами спиной к клену, и почесал ушибленную голову с коротким жестким ежиком белобрысых волос. По-детски потер пудовыми кулаками никак не желавшие открываться небольшие, глубоко посаженные, карие глаза и беззлобно огляделся, позевывая.

Стояло раннее летнее утро. Молочное небо только начинало наливаться дневной синевой, а тоненький белесый серп молодой луны еще не успел спрятаться за горизонт. Воздух сохранял ночную свежесть и приятную прохладу, а на листьях деревьев, окружающих небольшую полянку, дрожали крошечные капельки росы.

– Ты долго еще намерен рассиживаться?!

Темьян вновь получил довольно чувствительный удар, на этот раз по ребрам, обутой в кожаные сапоги ногой. Пинал его чернявый, сухощавый высокий мужчина средних лет с красивым, но злым лицом с двухдневной щетиной. Темьян быстро вскочил на ноги, сразу оказавшись на полголовы выше пинавшего. Впрочем, молодой человек был выше и сильнее любого из находившихся на полянке разбойников.

– Прости, Келвин, – пробормотал Темьян, виновато глядя сверху вниз на чернявого.

– Марш за водой, – повторил Келвин и протянул бурдюк.

Темьян неловко подхватил бурдюк широкой, лопатообразной ладонью, бормоча:

– Я сейчас, я быстро.

Он торопливо засеменил вниз с косогора к реке, шумно проламываясь сквозь кусты своим массивным телом.

– Вы, урмаки, не умеете «быстро», – скривился Келвин, глядя ему вслед.

– И тихо, – поддержал главаря разбойник Хмарь, кряжистый усатый мужчина, который в это время пристраивал над костром вертел с огромной тушей дикого кабана.

Темьян скатился по крутому склону, спотыкаясь о корни деревьев босыми ногами. Широкая, быстрая река ударила в глаза веселыми золотистыми бликами отраженного солнца, и парень радостно улыбнулся, подставляя темное от загара лицо утренним лучам. Он любил лес и реку, привык к вечным пинкам и насмешкам в банде, и хорошее настроение покидало его очень редко.

Наполнив бурдюк, Темьян огляделся по сторонам и быстро скинул свой единственный предмет одежды – холщовые штаны из небеленого полотна. Затем медленно, словно смакуя, вошел в теплую воду и поплыл, несколькими мощными гребками достигнув почти середины реки.

Окунувшись с головой, он повернулся, собираясь возвращаться, как вдруг остолбенел, вытаращив глаза: рядом с его бурдюком пил воду черный-пречерный конь, переступая по кромке реки стройными ногами. Его хозяин, припав на колени, утолял жажду рядом. Напившись, всадник поднялся, отряхнул со штанов землю и внезапно встретился взглядом с Темьяном. Разбойник похолодел – на берегу стоял всадник джигли! Черная кожа, темные глаза и черные курчавые волосы. Темная, плотная, несмотря на жару, одежда, высокие кожаные сапоги со шпорами. И ярким, сверкающим пятном резко выделялся притороченный к поясу… Темьян не сразу понял, что это за штука… бич! Судя по легендам, единственное, но смертельно опасное оружие этих порождений Проклятых! Оружие страшное и беспощадное, от которого нет спасения!

Темьян в ужасе помотал белобрысой головой: не может быть, чтобы джигли – всадник из легенды, которым матери Ксантины пугали своих детей, – стоял перед ним во плоти!

Подтверждая страшную догадку, смоляной конь переступил копытами и вошел в реку. Вот только копыта не погрузились в воду, а встали на ней словно на твердой земле! (Легенды гласили, что лошади всадников джигли способны летать по небу и ходить по воде.)

Всадник ухмыльнулся и поманил Темьяна рукой. Словно под действием чар колдуна, парень послушно поплыл к берегу, даже не пытаясь сбежать. Совершенно позабыв о своей наготе, он выбрался на твердую землю и встал в растерянности. Черный человек указал на штаны, и Темьян поспешно оделся. Вода теплыми струйками сбегала по его дрожащему, как в лихорадке, телу, и это придавало происходящему ощущение реальности. Иначе Темьян решил бы, что еще спит.

Всадник указал рукой вверх по холму. Молодой разбойник подхватил бурдюк с водой и стал поспешно подниматься, чувствуя за спиной чужое дыхание.

Когда Темьян под конвоем вышел к костру, то увидел обалдевших разбойников в окружении десятка всадников джигли. Черные люди деловито обыскивали пожитки банды, выгребая золото и самоцветы, а один упаковывал истекающую ароматным соком недожаренную тушу кабана в промасленную бумагу. И хотя разбойников было больше сотни и все люди очень отчаянные, ни один из них даже пальцем не пошевелил, чтобы отстоять свое, кровно награбленное имущество.

Приведший Темьяна всадник сразу потерял к нему всякий интерес. Потоптавшись немного на месте, урмак осторожно подошел к сумрачному Келвину. Главарь сидел у костра и кривился так, словно у него болели все зубы разом.

– А чего это они, а? – громким шепотом спросил Темьян.

Главарь бросил в ответ на парня злобный взгляд, но промолчал.

– Что им надо? – не отставал Темьян и даже потеребил Келвина за рукав зеленой щегольской рубахи.

Главарь отпихнул Темьяна в сторону, прошипев сквозь зубы:

– Ты заткнешься или нет, придурок!

Упаковывавший тушу кабана джигли поднял голову и с усмешкой уставился на Темьяна.

– Ты урмак, да? – Голос всадника звучал вполне по-человечески, только выговор был странноват, словно саарский язык давался ему с трудом.

Темьян кивнул.

– Понятно. – Черный человек вновь вернулся к прерванной работе. – У вас, на Ксантине, говорят: «Тупой как урмак». Это правда.

Темьян насупился. Может, урмаки и уступают в уме людям, но он не собирается молча выслушивать оскорбления в адрес своей расы от всяких черных тварей, будь они хоть трижды порождениями Проклятых!

Темьян нахмурил густые темные брови и с вызовом спросил:

– А знаешь, как на Ксантине называют вас?

– Знаю, – усмехнулся джигли. – Вот только меня не интересует мнение жалких людишек вашего задрипанного мирка. Мы из другого мира, и там нас называют героями.

– А зачем же вы пришли в наш мир, герои? Вам что, в своем грабить некого?! – начал яриться Темьян. И тут же получил чувствительный пинок по ноге от Келвина.

Черный человек бросил насмешливый взгляд на главаря местных разбойников и пристально вгляделся в Темьяна:

– Ты глупый, но смелый парень. И ты мне нравишься. А вот зачем мы прибыли в ваш мир, тебе лучше не знать. Если хочешь жить, конечно!

Взвалив тушу на плечо, джигли отошел к своему коню и больше ни разу не взглянул в сторону Темьяна.

Закончив обыск и упаковав понравившиеся им вещи, черные незнакомцы вскочили в седла и быстро растворились в зарослях.

2

Деревня была небольшая – домов тридцать. Обычная рыбацкая деревушка, приткнувшаяся возле излучины широкой реки, которая давала пищу и скудный, но верный заработок ее жителям.

Откровенная нищета деревушки не смущала разбойников. Сегодня их интересовали молоденькие девушки, которых можно выгодно продать. Банда Келвина, потерявшая большую часть своего имущества после встречи с джигли, захватом наложниц надеялась хоть отчасти поправить свои дела.

Разбойники, сидя на лошадях, вглядывались с заросшего березняком холма в лежащую перед ними деревню и негромко переговаривались, обсуждая выгодность мероприятия. Наконец Келвин принял решение и подал знак к нападению. С гиканьем и свистом пришпоривая лошадей, шайка понеслась к беззащитной деревне, на ходу обнажая мечи.

Первой опасность заметила какая-то девка, достающая воду из старого, но ухоженного колодца. Уронив ведра и схватившись за голову, она истошно закричала и, подобрав длинные юбки, бросилась со всех ног в деревню. Там начался переполох. Забрехали собаки, заплакали дети, заорали женщины. Большинство мужчин находились в лодках далеко от берега, оставшиеся взялись за вилы и топоры. Впрочем, дружного отпора не получилось: деревенские защищались больше для вида. В Саарии разбойников боялись и знали, что лучше отдать им то, что они хотят, но остаться в живых, чем потерять и голову и имущество.

Зарубив несколько собак и одного не в меру ретивого мужика, банда захватила деревню. Разбойники выгребали небогатые сбережения рыбаков, приторачивали к седлам кур и свиней и сгоняли молодых девок в дом деревенского подесты, где Келвин и несколько особо приближенных проводили осмотр добычи. Отобрали всего шесть девушек (остальные либо уже рожали, либо внешность оказалась с изъяном), и разбойники досадливо морщились: добыча получалась гораздо меньшей, чем ожидалось.

– Да-а… Перевелись красивые девки в Саарии. Вырождается наша страна. Ох вырождается, – тяжко вздохнул усатый Хмарь.

– Все красавицы на юге, – уверенно заявил Томвуд, разбойник с черной повязкой на правом глазу. Уцелевший левый жадно ощупывал пленниц, и девушки под его диковатым взглядом испуганно всхлипывали и пытались спрятаться за спины друг дружки. – Точно вам говорю, самые сладкие крали остались в Кротасе.

– Ну чего ты мелешь, Томвуд, – поморщился Хмарь. – Откуда тебе знать-то? Что там, в Кротасе, доподлинно никому не известно. Слухи одни. Домыслы… Может, там баб и вовсе не осталось, всех Черный Чародей извел. Говорят, он до женского тела жаден.

– Жрет, что ли?

– А Проклятый его разберет. Может, и жрет. Или на магические ритуалы… тьфу-тьфу-тьфу… употребляет. Говорю же, толком никто ничего не знает. Одно слово – Завеса!

– И слава Богам, что Завеса, – вступил в разговор Келвин. – Не хватает, чтобы кротасская пакость до нас добралась. Нам и своей предостаточно. Вон сколько ее из Спящего Леса повылазило. Да еще с севера прутся Ожившие Льды. И так уже от Саарии половина осталась – все земли выше Лакруста погибли. А маги и не чешутся.

– А магам что? Они в Беотию переберутся. Или восточнее, в Кабию. Льды туда не дойдут – растают. Живые они там или нет, а с солнцем не поспоришь.

– Эй, Клиф, ты чего кривую такую притащил?! – завопил Келвин на приведшего новую девушку разбойника. – Кто ее купит, страхолюдину?! Ты глаза-то разуй, раздолбай! Вали с ней отсюда, недоумок, помет саранчи!

Разбойник вместе с девицей вылетел вон.

– Ну каково, а? – Келвин с возмущением глянул на приближенных. – Всех уродин тащит, дурила!

– Небось под себя выбирал, – заржал Хмарь. – Клиф и сам страшила – и баб таких же любит!

Разбойники поухмылялись и поплевали прямо на чисто вымытые струганные доски пола.

Темьян, как обычно, в разговоре не участвовал. Ему доли в добыче не полагалось, он состоял в банде за кормежку и немудреную одежонку. Впрочем, у него не было ни дома, ни семьи, а о будущем он никогда не задумывался всерьез… Так для чего ему были богатства? Келвин подобрал его несколько лет назад в глухих болотах Белковской пущи, куда банда забрела случайно, уходя от стражи. Молодой урмак, сильно порванный медведем и неизвестно как оказавшийся в одиночестве в дремучем лесу, помирал от голода, потери крови и болотной лихорадки. Не отличающийся особой добротой Келвин почему-то подобрал его, выходил, приютил и с тех пор обрел в нем послушного, надежного и очень преданного слугу, телохранителя и воина. В силу особенностей своей расы Темьян в одиночку и безоружным мог запросто раскидать десяток-другой вооруженных людей, и даже маги и волшебники не представляли для него особой угрозы.

ИЗМЕРЕНИЕ “Ф”



Пока Келвин и остальные придирчиво оглядывали дрожащих от страха девушек, Темьян сидел возле печки на полатях, позевывал и скучающе поглядывал в забранное бычьим пузырем мутное оконце. Потом встал и рассеянно подошел к Небесному Уголку – своеобразному миниатюрному пантеону, без которого не обходилось на Ксантине ни одно жилище. Небесный Уголок в доме подесты представлял собой деревянную, в три полки, этажерку, уставленную вырезанными из крашеной кости фигурками Всемилостивейших Богов. Не всех, конечно, а только особо почитаемых хозяевами этого дома. Сам Темьян «отдавал свою душу величайшему из Всевластных – Богу Молний, которого обычно изображали с длинными, падающими на плечи волосами, короткой курчавой бородой, гиацинтовыми глазами и молниями в руках. Парень поискал глазами знакомый силуэт. Да, разумеется, статуэтка была – стояла в самом центре, на почетном месте. Темьян удовлетворенно кивнул: все правильно, Верховный Бог – почетное место.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СБОРНИК ФАНТАСТИКИ

ИЛЬЯ ВАРШАВСКИЙ

Внезапно с улицы раздался шум и крики. Кто-то с воплями и причитаниями приближался к дому.

– Эй, выясни, что там, – приказал Келвин одному из разбойников.

ВОЗВЫШЕНИЕ ЕЛИЗАРА ПУПКО

Прозаик Елизар Пупко совершил литературный подвиг. Он сжег свою повесть объемом в десять печатных листов.

Через некоторое время в дом ввалилась толстая пожилая рыбачка и с плачем кинулась на колени перед разбойниками.

Легко сказать — сжег. Не говоря уже о том, что каждый из четырехсот тысяч печатных знаков, включая даже пропуски между буквами, весомо, грубо, зримо представляет собой часть гонорара, сам процесс сожжения двухсот сорока страниц машинописного текста — дело далеко не простое. Отошли в небытие камины, где плод бессонных ночей и полных отчаяния дней последний раз вспыхивает ярким пламенем улетающего в трубу вдохновения. Да что там камины! Даже простой ванной колонки с дровяным отоплением не сыщешь в нынешних малогабаритных квартирах. Попробуй сжечь на газовой плите объемистую рукопись. Бумага обладает препротивным свойством разлетаться при этом черными хлопьями, так что тут уж к потере проблематичного гонорара следует добавить весьма реальные расходы на косметический ремонт кухни.

Поэтому сожжение, предпринятое Елизаром, носило, так сказать, символический характер. Он сжег только первые страницы, остальные же порвал и спустил в мусоропровод.

– Кто ее пустил? – нахмурился Келвин. – Убрать немедленно!

Туда ей и дорога. По правде сказать, паршивая повестушка. К тому же, от бесплодного пребывания во множестве редакций, она была испещрена таким количеством пометок на полях, что пустить ее снова в дело не представлялось решительно никакой возможности.

О вечный всеочищающий огонь, первая из стихий, ставшая подвластной человеку! Сколько радости и горя ты несешь в своем царственном блеске!

Женщина вцепилась ему в ноги.

Сутулая фигура человека в кресле, наблюдающего, как пламя пожирает вторую часть “Мертвых душ”, безумец, мнящий себя поэтом, слагающий последние вирши в отблеске горящих зданий подожженного им Рима, сожжение Савонаролы… Гм… Тут, впрочем, Елизар колебался. Он помнил, что такое сожжение определенно имело место, но никак не мог вспомнить, кем же был Савонарола. Поскольку же в кратком энциклопедическом словаре об этом деятеле ничего не упоминалось, то и дальнейшие размышления о его судьбе пришлось оставить. Важно, что сожгли, а за что и как — пусть разбираются историки, тем более, что Савонарола, может, вовсе не человек, а город? Кто его знает?

Итак, Елизар Пупко сжег свою повесть. Позвольте! — скажете вы. — А как же с утверждением, что рукописи не горят? Неужели писатель, не раз сам бросавший в огонь исписанные страницы и все же донесший до нас после смерти свое лучшее творение, сказал это так, для красного словца?

– Смилуйтесь!.. Пощадите!.. – закричала она. – Оставьте мою! Не трогайте! Пропаду без нее! Вдова я, без кормильца! Как есть пропаду!

Нет, не для красного словца поведал он эту истину, хотя и рукопись рукописи — рознь. Лежал в самом нижнем ящике стола Елизара третий экземпляр, про который он как-то позабыл, когда в припадке отчаяния прибег к аутодафе. А может, и не позабыл, а проявил известную предусмотрительность, не надеясь в данном случае на вмешательство потусторонних сил.

И все же уничтожение рукописи явилось как бы переломным пунктом в творческой биографии писателя, заставившим его основательно призадуматься.

– За дочку, что ли, просишь? – поморщился Келвин. – Которая твоя?

Призвав на суд безмолвных тайных дум все написанное ранее, пришел Елизар Пупко к суждению о себе строгому и беспристрастному. По этому суждению был он писателем хотя и одаренным, но не достигшим еще своего оптимума.

Здесь следует отметить, что мудреное слово “оптимум” было заимствовано им у своего приятеля критика Семена Панибратского, хотя тот обычно употреблял его в совсем ином смысле. Во время творческих пирушек, когда живительной влаги оставалось в бутылках лишь на донышке, Панибратский обычно поднимался с рюмкой в руке.

– При чем здесь дочка? – удивилась рыбачка. – Я о свинье.

— Поскольку, — говорил он, оглядывая присутствующих сквозь толстые стекла очков, — никто из почтенной компании не достиг еще своего оптимума, и учитывая, — многозначительный взгляд на часы, — жестокость мер, принятых для борьбы с зеленым змием, предлагаю бросить жребий, кому отправляться за дарами Вакха, дабы не смолк в нашем тесном кругу голос муз.

– Ну ты, тетка, даешь, – покрутил головой Хмарь. – Дочку не жалко, а о свинье убиваешься!

Елизару нравилось слово “оптимум”, нравился критик Панибратский, всегда писавший о нем доброжелательно, нравился тесный круг, где звучали голоса муз и взаимных похвал.

Есть три вида почестей. В миру они обычно воздаются по делам нашим. В Раю, если верить Марку Твену, за дела, которые мы могли бы совершить. В кругу же, где вращался Елизар, — за отсутствие видимых заслуг на литературном поприще как в прошлом, так и в обозримом будущем. В посрамление утверждения Бернса, здесь могли кого угодно назначить не только честным, но и талантливым малым.

– Так дочку кормить надо, а свинья, наоборот, меня прокормит, – рассудительно объяснила та.

Древние греки слабо разбирались в теории литературы. Поэтому в свите Аполлона нет музы, опекающей прозаиков. По совместительству, этим хлопотливым делом приходится заниматься музе эпоса — Каллиопе, перекрывая весь необъятный диапазон от Гомера до Пупко.

– Слышь, тетка, – буркнул Келвин, – не морочь нам голову. Проваливай, пока цела!

Видимо, рассеянности вконец измотавшейся совместительницы мы и обязаны тем, что в прекрасный июньский день прозаик Елизар Пупко оказался сидящим за столиком летнего кафе на Монмартре.

Собственно говоря, в данный момент Елизару вовсе не полагалось сидеть за столиком и глазеть на проходящих девиц. Он должен был, вместе с группой других одаренных литераторов, наслаждаться шедеврами живописи в Лувре. Художнику слова нужно впитать и критически переосмыслить все лучшее из того, что создано за всю историю человечества, как сказало одно ответственное лицо, подписывая Елизару Пупко денежную дотацию на оплату туристской путевки. Спрашивается, почему же Елизар не внял этому весьма авторитетному указанию и распивает дрянное винцо, выбранное за небывалую дешевизну?

Дело в том, что сразу по прибытии в Париж Елизар со товарищи, договорившись о некотором сокращении рациона и кое-каких поездок, на сэкономленные средства занялись пополнением своего гардероба. В числе прочих вещей, приобретенных Елизаром, были штиблеты апельсинового цвета на толстенной каучуковой подошве. Мечта, а не штиблеты, таких у нас и с огнем не сыщешь!

– Смилуйтесь! – еще громче завопила баба. – Отдайте! А взамен моей заберите ту, приблудную.

Однако пока Елизар, едва поспевая за гидом, критически переосмысливал памятники архитектуры, твердые как жесть задники новых штиблет искромсали его ноги до кровавых волдырей. К тому времени, когда группа должна была отправляться в Лувр, Елизар был способен передвигаться разве что на четвереньках, и то держа попеременно то одну, то другую ногу на весу, дабы давать им некоторый отдых.

– Свинью, что ли?

Вряд ли такой способ перемещения одаренного писателя по столице капиталистической страны мог бы способствовать действенной пропаганде достижений отечественной литературы за рубежом. По этому поводу между Елизаром и руководителем группы произошло бурное объяснение. Елизару даже пришлось разуться, чтобы опровергнуть всякие подозрения в каких-либо коварных замыслах. В результате ему было велено сидеть в кафе и дожидаться остальных членов группы.

Есть ли что-нибудь более приятное, чем дать отдых натруженным ногам? Елизар блаженствовал, выпростав ступни из модернизированных орудий испанской инквизиции. К сожалению, пострадали не только ноги. Заскорузшие от сукровицы парижские носки оказались вдрызг разорванными на пятках, и Елизару приходилось держать ноги в весьма неудобном положении, скрывая этот дефект туалета от прохожих.

– Не свинью – девку!

И все же, повторяю, Елизар блаженствовал.

Подумать только! Он, Елизар Пупко, недавно переживший творческий кризис, сидит за бутылкой вина на Монмартре, где, может быть, некогда сидели Гюго, Мопассан и этот… как его?… Антуан де Сент-Экзюпери, Других корифеев французской литературы Елизар припомнить не смог, да и ни к чему это было. Не обязан же он заучивать наизусть весь справочник членов союза писателей Франции или какого-нибудь там Пенклуба. Достаточно и Мопассана с Гюго.

– Чего ты несешь? – рассердился Келвин. – Какую приблудную девку?

Ах, Мопассан! Не зря Елизар, тайком от родителей, до одурения зачитывался им в детстве. Ведь это он открыл Елизару истинный характер женщин этой прекрасной страны, легкомысленных, порочных и доступных.

– А вон ту! – Женщина ткнула рукой в оконце на стоящего среди прочих деревенских молоденького чумазого паренька в драном картузе и донельзя замызганной бесформенной одежде.

У Елизара даже дух заняло от внезапной мысли, что, может, и его здесь ждет маленькая интрижка, мимолетное любовное приключение, очаровательный сувенир, воспоминание о заморских странствиях. В его распоряжении было не более двух часов, ну и что из этого. Не зря же великий писатель сказал: “Был тот час, когда в Париже тысячи женщин раздеваются не любя и тысячи мужчин любят не раздеваясь”. На худой конец, пусть так. Правда остаются еще проклятые штиблеты. Впрочем, можно потратиться на такси, а штиблеты завернуть в газету. Подумаешь, сенсация, человек разувшись едет с дамой в закрытой машине. Что же касается строжайшего указания руководителя группы не покидать место в кафе, то трусы, черт побери, в карты не играют!

– Какую – ту? – вконец обозлился Келвин.

Приняв стратегическое решение, Елизар начал подыскивать себе подружку. Однако ни гризетки, ни мидинетки, ни дамы света и полусвета, в изобилии проходившие мимо, никак не откликались на его телепатический призыв. Наконец, ему удалось поймать взгляд очаровательной субретки с импонирующим бюстом, юной и гибкой, как котенок.

Елизар мысленно перекрестился и подмигнул ей с видом завзятого бонвивана. Его избранница удивленно подняла брови, насмешливо оглядела Елизара с головы до злополучных носков и, расхохотавшись самым оскорбительным образом, проследовала дальше.

– Не парень это! Девка! Пусть меня Боги покарают, девка! Ряженая она!

Елизар покраснел. Справедливости ради нужно сказать, что он сам ощущал какую-то неуловимую разницу между своим обликом и небрежно-элегантными парижанами, хотя его наряд был выбран в результате долгих и придирчивых примерок.

На нем был немнущийся костюм цвета лежалой лососины с рельефным узором из стилизованных бурбонских лилий, правда не по сезону теплый, самостирающаяся рубашка того сорта, который пользуется наибольшим спросом трубочистов и мусорщиков, и широченнейший галстук с изображением Эйфелевой башни. Весь этот чисто парижский шик венчала светло-желтая кожаная шляпа, последний крик моды. Ее Елизар время от времени использовал в качестве опахала, охлаждая потевший лоб.

Заинтересованные разбойники выскочили из дома. Темьян неохотно оторвался от созерцания Небесного Уголка и поплелся следом за Келвином. Здоровяк не выспался и очень хотел есть.

Тем временем, Елизар сам был объектом пристального наблюдения. Какой-то тип, сидящий за соседним столиком, не спускал глаз с незадачливого ловеласа. Чувствуя на себе назойливое внимание, Елизар начал нервничать. Вообще, этот субъект ему определенно не нравился. Какое-то ничтожество. Впрочем, такое суждение было чисто интуитивным. В арсенале литературных приемов Елизара Пупко для ничтожеств мужского пола существовал детально разработанный стереотип. Низкий рост, худоба, жидкие волосы, нос пуговкой, гнилые зубы и бегающие глаза.

Завидев приближающихся разбойников, парнишка бросился бежать, но его быстро догнали, скрутили и потащили к Келвину.

Ни под одно из этих определений незнакомец не подходил. Роста он был среднего, сложения коренного, нос длинный и мясистый; волосы черные и густые, глаза навыкате. Что же касается зубов, которые он постоянно скалил в приветливой улыбке, то таких Елизару еще встречать не приходилось. Видимо, дантист израсходовал при их изготовлении весь свой запас желтой краски.

– Отпустите его, – скомандовал главарь. – Сейчас разберемся, кто тут ряженый.

После постигшей Елизара неудачи, незнакомец встал и, захватив свой стакан с каким-то пойлом, направился к столику нашего героя.

— Месье — турист?

Разбойники окружили их кольцом, но руки парня выпустили.

Елизар обомлел. Дело в том, что, готовясь в заграничный вояж, он детально проштудировал одну очень интересную брошюрку о коварных методах, применяемых разведками капиталистических стран, и сейчас у него появились всякие подозрения, одно ужаснее другого. Нет, уж лучше было бы стоять в Лувре на четвереньках, поджав по-собачьи одну ногу, чем подвергаться такому страшному риску.

— Жэ… нэ… компран ву. Жэ… нэ парлэ ву Франсе, — выдавил он из себя весь свой запас французских слов.

Лицо пленника покрывал такой толстый слой грязи, что разглядеть черты оказалось невозможно. Келвин брезгливо поморщился и сорвал изгвазданный, засаленный картуз с головы грязнули. Тотчас изумительные кудри пшеничным водопадом хлынули вниз, окутывая бесформенную фигуру мальчика, вернее, девушки, драгоценным, мягким плащом.

— Понятно! — протянул тот с чистейшим вологодским выговором. — Значит, русский, я так и предполагал. — Он внимательно осмотрел доспехи Елизара. — Ботиночки жмут?

— Жмут, — смущенно ответил растерявшийся Елизар. — А вы тоже из Советского Союза?

— Тоже, — незнакомец неопределенно махнул рукой. — Бывший соотечественник. Жертва гитлеровской агрессии. Так сказать, из перемещенных лиц.

– Так-так! – Келвин резким движением разорвал темную, грязную рубаху, скрывающую силуэт пленника, и замер, уставившись на обнажившееся совершенство: нежная, чуть тронутая золотистым загаром кожа, соблазнительные полукружия грудей с небольшими розовыми сосками, тонкая талия и крутой изгиб бедер, теряющийся где-то за драными, бесформенными штанами ее маскарадного костюма. Разбойники восхищенно присвистнули.

Этого только не хватало! Елизар почувствовал себя в ловушке. Перемещенное лицо, какой-нибудь предатель. За такое знакомство по головке не погладят. Нужно от него отделаться, но как? Только бы не попасться на провокацию. Этот тип, может, того и ждет, чтобы устроить скандал. Приедет полиция, начнется разбирательство, а там доказывай, что ты — не верблюд. Сослаться на неотложное свидание и удалиться прямо в носках? Поймать такси и доехать до гостиницы? Ну, хорошо, допустим, он уедет, но после этого предстоит объяснение с руководителем группы. “Знаем, — скажет он, — ваши натертые ноги. В Лувр ехать не могли, а по Парижу шлялись”. Придется писать объяснительную, почему и как уехал, до какой стадии дошло знакомство с предателем родины, а там — прощай членский билет Союза писателей, путевки и ссуды Литфонда, навсегда прощай звание одаренного. Нет, только не это! Нужно дожидаться здесь автобуса с группой, ведя тонкую политическую игру с этим типом, не поддаваясь ни на какие коварные приемы.

Словом, перефразируя Лютера, сказал себе Елизар: “Я здесь сижу и не могу иначе!” Впрочем, Лютер тут был ни при чем, потому что церковными дрязгами Пупко не интересовался и о перипетиях возникновения протестантизма ничего не знал.