– В катакомбы, значит, доступ? – недобро повторил Перебатов. – Ну-ну.

Володя сразу почувствовал в майоре соперника со спесью. Володя не намеревался добиваться от Жени близости – как получится, так и получится, – но в мужском соперничестве его первопричина – женщина – быстро отходит на второй план. Важнее становится стремление к превосходству.

– На что вы на-намекаете, товарищ майор?

– Да, Коля, на что? – вызывающе улыбнулась Женя.

Перебатов еле унял себя. Глаза его угрюмо померкли.

– Ночью в цитадели убили двух патрулей. Ножом работал профессионал. Так что я заглянул предупредить: не стоит тебе рыскать по катакомбам.

– Я сама разберусь! – отрезала Женя. – Ты мне не командир.

– И вообще в городе ночью опасно. – Перебатов снова глянул на Володю. – У меня возле крыльца «виллис» ждёт – подвезёт тебя до части, гвардеец.

Володя вздохнул. Он не хотел обострять обстановку, но куда деваться?

– Спасибо, товарищ ма-майор, я не поеду. Я пришёл в гости к Ж-жене и уйду, когда сочту нужным. У меня пропуск для ко-комендантского часа.

Такая откровенность взбесила Перебатова.

– Ну, давай хоть покурим в коридорчике! – с угрозой предложил он.

– Давайте з-здесь. Женя тоже курит, она не будет во-возражать.

Женя упивалась посрамлением Перебатова. И ещё ей было приятно, что Нечаев поступил правильно: не сдал своих позиций и не повёлся на глупое мальчишество майора. Видно, полгода фронта многому его научили.

Перебатов растерялся. Не вытаскивать же этого сопляка силой!.. Позор на всё общежитие – майор за бабу дерётся с каким-то молокососом!.. А Женька – курва!..

Перебатов с фальшивым весельем шлёпнул ладонями по коленям:

– Ладно тогда!.. – Он встал. – Что ж, бывайте, славяне.

Он хлопнул за собой дверью.

Женя, молча улыбаясь, взяла бутылку и снова разлила «беренфанг». А потом принялась вытаскивать шпильки из волос. Узел распался, и волосы мягким потоком хлынули на капитанские погоны.

Глава четвертая

Клиховский неплохо представлял себе Людерса – носителя тевтонского духа, моряка с крейсера «Кёнигсберг», ветерана Первой мировой, поклонника Гинденбурга и Людендорфа. До войны Людерс помогал доктору Хаберлянду обустраивать городской музей: старый лоцман считал его мемориалом прусской славы. Такой человек, как Людерс, никогда не откроет тайны Пиллау русским – пусть хоть расстреливают! Однако может открыть их Клиховскому. Во-первых, Клиховский – друг Хаберлянда. А во-вторых, спас Хельгу.

Хаберлянд сказал, что музей вывезли из Шведской цитадели – возможно, в Лохштедт. Самые ценные экспонаты были упакованы в снарядные ящики. В Лохштедте Клиховский не увидел зелёных ящиков, даже разбитых. Зато узнал, что замок оборонял Людерс – доверенный человек Хаберлянда. Это не могло быть случайностью. Если русские схватят бывшего фольксштурмовца, то уже не выпустят его из своих лап. Надо успеть поговорить с ним до того, как его заберёт госпожа из дефензивы. И Клиховский пошёл к Людерсу ночью.

От улицы Проповедников до улицы Лоцманов было всего три квартала. Клиховский пробирался через руины по внутренним дворам, чтобы патруль не задержал его как нарушителя комендантского часа. В эту ночь русские впервые зажгли маяк. Где-то наверху то и дело беззвучно вспыхивал яркий белый огонь, и мгновенно из темноты проявлялся город: голые печные трубы, рёбра стен, освещённые треугольные фронтоны и решётки стропил.

Во двор дома Людерса Клиховский попал через уцелевшую калитку в кирпичной ограде. Он сделал шаг вперёд – и сразу шаг назад, потому что из двери чёрного хода осторожно вышел человек в шляпе и плаще, и Клиховский сразу его узнал. Клиховский не раз видел его за плечом гауляйтера Коха на митингах, этот человек всегда провожал гауляйтера к лимузину, а в «Волчьем логове» дежурил в отдельном кабинете у телефона. Об этом человеке грезили белокурые невесты из общества «Вера и красота»: аристократ, автогонщик, пилот, яхтсмен, ариец и красавец – Гуго фон Дитц, адъютант Эриха Коха.

Клиховский догадался, кто сидел за штурвалом красного гидроплана.

Следом за фон Дитцем из дома вышел Людерс.

– Правее, господин гауптштурмфюрер, – сказал он. – Там есть тропка.

Людерс и фон Дитц передвигались тем же способом, что и Клиховский, – по дворам, через руины, прячась в густой тени, чтобы не попасться патрулям. Клиховский крался за немцами. Он быстро понял, куда те направляются – на Курфюрстенбольверк. Поблизости, за пирсом парома, располагалась стоянка лоцманских катеров; над стоянкой высилась Лоцманская башня.

За развалинами двухэтажного здания наконец распахнулось пространство меж плоскостью тёмного моря и плоскостью звёздного неба; при вспышках маяка море, подобно небу, покрывалось бегучей россыпью мелких искр. По набережной, слепя фарами, медленно проехал «додж» с пулемётом. Людерс и фон Дитц выждали, пока он удалится, и пересекли дорогу. Клиховский был вынужден наблюдать за немцами издалека – из развалин.

— Тридцать девять человек.

Вдоль берега в воде лежали утонувшие суда. Выше всех торчал баковый кран балкера «Нибелунг». Старый сухогруз ходил из Кёнигсберга в Мемель и Готенхафен; в апреле, уже после падения Кёнигсберга, он вывозил беженцев из Пиллау. Русские беспощадно бомбили порт. Забитый людьми «Нибелунг» едва успел отойти от причала, как на его корме взорвалась бомба. Капитан сумел уткнуть судно носом в берег. Здесь «Нибелунг» и остался. Пологие волны пенились на препятствиях и тихо шлёпали в прибрежных камнях.

Клиховский никак не мог понять, что делают Людерс и фон Дитц. Старик возился под ржавой скулой «Нибелунга», а потом у него в руках оказалась верёвка, уползающая в море. Людерс и фон Дитц вместе принялись тянуть эту верёвку и вытащили привязанную лодку. Видимо, Людерс её здесь и спрятал. Клиховский знал, что русские власти, заняв Пиллау, конфисковали у жителей все плавсредства. Людерс извлёк из лодки пару распашных вёсел и руль.

— Вот как? С вашим лейтенантом — с нашим лейтенантом — будет сорок, счастливое число. Я думаю, — обратился он ко мне, — что следует избавить вас от моральных мук выбора. Властью, данной мне Верховной Провидицей и Высшим Советом, я объявляю гостями-пленниками всех раненых людей, попавших в плен под Халладжем.

Клиховский наблюдал, как немцы тихо проплыли вдоль «Нибелунга» и развернулись в сторону створного знака на дамбе аванпорта. Фон Дитц грёб, Людерс рулил. Акватория ночью была пуста: русские суда не ходили, так как навигационная обстановка ещё отсутствовала, а в море блуждали плавучие мины. Маленькая лодочка растворилась в темноте залива.

…К дому Людерса Клиховский вернулся прежним скрытным путём. Что ж, старик ускользнул, но это, может, и к лучшему.

Но не к добру для смертных дары эльфийцев.

Хельга сидела за столом, накрытом скатертью; на столе стояли две рюмки и початая бутылка пилькаллера, а грязные тарелки, вилки и чашки отмокали в тазу. Вид у Хельги был опустошённый. Клиховский опустился на стул.

Когда было заключено перемирие и стороны договорились об обмене пленными, эльфийцы неожиданно легко согласились с принципом «всех на всех» — всех людей на всех эльдаров. В плену у людей оказалось двадцать восемь эльфийцев — немалое число для этой войны.

– Помните меня? – спросил он.

— Это все пленники?

Хельга кивнула. Клиховский разглядывал её. Судя по неровным прядям, она сама обкорнала себе волосы, чтобы в комбинезоне походить на мальчика – боялась насилия русских солдат. И сейчас боится всего. Клиховскому стало жаль эту юную немочку, но жалость не влияла на его решения. В Мариенбурге он видел парады Юнгфолька и Юнгмедельбунда. Из таких чистых девочек и пылких мальчиков слагался народ, который нёс порабощение и гибель.

— Да, это все пленники. Все, кто достоин называться людьми и был удостоен статуса пленника-гостя.

– Я знаю о вас больше, чем вам кажется, – прямо сказал Клиховский. – Вы должны поговорить со мной, Хельга. Иначе я выдам вас русским.

Удивлению и ярости земной делегации не было предела: эльфийцы вывели для обмена лишь нас, сорок человек, отобранных в тот день, когда я читал стихи.

– Спрашивайте, – тихо ответила Хельга.

– Ваш дядя вывел из города Гуго фон Дитца. Куда они направились?

— Послушайте, ведь на Халладже вы захватили тринадцать с половиной тысяч человек! Тринадцать тысяч с половиной!

– К объекту «HAST-1». Я не знаю, где он.

— Что вы переживаете, — отвечала землянам Провидица, — остальные — это быдло, бессмысленный скот, неспособный привести ни единой поэтической строчки. Они подвержены низменным страстям, могут лишь удовлетворять свои Эрос и Танатос, убивать и грабить, жечь и насиловать! Вам нужны скотообразные создания, способные только убивать и насиловать? Контра-а-актники-и! — она произнесла это слово врастяжку, словно давая всем присутствующим прочувствовать его грубость и отвратительность, вспомнив и древний вонючий трактор, и грязный тракт, по которому гонят каторжников. — Мы договаривались об обмене всех эльдаров на всех людей — но не на тех, кто недостоин называться людьми!

Клиховский сразу догадался, что речь идёт о выходе из катакомб.

– Зачем Дитцу Грегор Людерс?

Они смеялись в лицо побагровевшим дипломатам и генералам — подобная шутка была как раз в эльфийском духе. Возможно, командиру Темных Жнецов она пришла в голову еще тогда, на раскаленной площадке, — а потом он рассказал о своем замысле Провидице. Не правда ли, почти безобидный розыгрыш. Такой легкий интеллектуальный садизм. Одному из земных дипломатов нужно было лишь вздохнуть, набрав больше воздуха, и выдать что-то вроде:

Хельга взяла со стола рюмку и принялась вытирать углом скатерти:

— О благородные вожди и провидцы эльдаров! Мы, безусловно, тронуты тем умением и тщанием, с которым вы отделили лучших от худших, зерна от плевел, элиту от массы. Мы столь же высоко ценим ваше намерение возвратить нам в первую очередь лучших. Но рассудите сами: возвратив нам лучших, кого вы оставите у себя? Вы сами охарактеризовали их, быть может, излишне резко. Зачем вам те, кого вы именуете четвероногими скотами? Не будет ли поступком более разумным, а также отмеченным высшей печатью благородства — вернуть их всех нам, скопом? Ведь высшие, как по человеческим законам, так и по эльдарским, насколько я знаю, должны заботиться о низших, и не будет в наших сердцах покоя, пока в родные пенаты из тягостного плена не возвратится последнее из человеческих созданий.

– Дитц выбрался через «ZIF-2». Это в Шведской цитадели. Он там убил караульных. Русские усилили охрану, и Дитц не мог вернуться через «ZIF-2». Дядя повёл его туда, где русских нет.

— Но в соглашении говорится лишь об эльдарах и людях, а не об эльдарах, людях и человеческих созданиях!

– Они упоминали о Лохштедте или музее Хаберлянда?

Хельга впервые посмотрела Клиховскому в глаза – в своём ли тот уме? Рейх уничтожен, Германия захвачена врагами, всем грозит смерть – при чём тут старый замок и городской музей?! Но взгляд Клиховского был трезвым.

— Стоит ли, право, благородным мужам впадать в распрю из-за двух упущенных слов! К тому же более сильной стороне более подобает и щедрость!

– Хельга, скажите: что гауляйтеру нужно от вашего дяди?

И тут какой-нибудь краснорожий генерал захрипел бы:

Девушка снова опустила голову:

— Да что ты ползаешь перед ними на брюхе и выкручиваешься, как пидарас какой-нибудь! Врежь им промеж рог по-нашему, по-русски!

– Я не знаю…

И все переговоры пошли бы коту по хвост. Но в действительности они пошли туда еще быстрее. Кто-то из дипломатов назвал происходящее «эльфийской уловкой» или даже «недостойной эльфийской уловкой» — а эльдары считают оскорблением, когда их называют «эльфийцами», а уж обвинить любого из эльдаров публично в недостойном поведении.

В её голосе звучала тоска, и Клиховский не усомнился в честности ответа.

– Вам известны входы в катакомбы? Хотя бы один вход?

— Ваши слова падают, подобно кускам дерьма из нечищенного зада тупой скотины, способной лишь жевать траву, — бесстрастным голосом произнесла Провидица. — Они подобают не дипломатам и воинам, а необразованным уборщикам нечистот.

– Это государственная тайна. Дядюшка мне ничего не рассказывал.

– А когда он вернётся?

– Следующей ночью.

Это было почти объявление войны. Но Земля снесла оскорбление. Она уже не могла позволить себе продолжать войну. Обмен, конечно, провалился. Эльдары были при этом настолько предупредительны и любезны, что предложили всем пленникам-гостям вылететь на нейтральные планеты, через которые можно было вернуться на Землю. Некоторые согласились, забыв — или наплевав — на то, что не к добру для смертных дары эльдаров. Перед отъездом один из офицеров, охранявших пленников-гостей — вернее сказать, опекавших, — пригласил меня в Башню Мастеров. Очень приблизительно можно бы назвать ее кафе искусств. Красное дыханье, гибкий смех. Соскучились по своей шестипалой неправде? По шершавой песне над острогом и кровавым костям в колесе?

Клиховский мрачно задумался. Значит, дама из русской дефензивы утром не сможет допросить и арестовать Людерса. А потом?

– Хельга… Если я сообщу русским, что Грегор Людерс сотрудничает с нацистами, его расстреляют. Но я не выдам его, если он мне поможет. Вы хотите спасти дядю? Тогда объясните ему положение вещей и мои условия.

То, что было потом, было предсказуемо, скучно и тяжело, хотя кому-то может показаться захватывающим (особенно если это происходило не с ним самим, а с кем-то другим). По прибытии на Землю меня отдали под военный трибунал. Что он делал? Да он вернулся, когда подавляющее большинство пленных еще удерживаются эльфийцами. Томятся в ужасных условиях! Почему он был освобожден? Он читал эльфийским офицерам сти-хи! Развлекал вражеский комсостав! Был выделен и обласкан врагом, да еще сотрудничал с ним! Ну, это измена родине, в чистом виде, все доказательства налицо и тянет никак не меньше, чем на высшую меру! Но тут подписали мирный договор с эльдарами, отменили военное положение — и смертную казнь заменили двадцатью годами каторги. По мере того как всё разваливалось, меня помиловали (десять лет вместо двадцати), затем амнистировали и реабилитировали. Когда всё рухнуло окончательно (а случилось это достаточно быстро), выдали медальку — «Защитнику свободы» — за спасение в плену тридцати девяти человек, так что я даже обрадовался в первый момент — пока эти медальки не стали раздавать направо и налево всем непричастным и невиновным. Я не понимаю — повезло мне или нет? Везение в руках искусных эльдарских Мастеров Судьбы оборачивается бедой, а беда — неожиданным новым везением, и так без конца. Флэшбэки моей памяти становятся, как и следовало ожидать, с годами слабее. Они возвращают мне не те месяцы, что я пребывал на планете эльдаров, — хрен их знает, что они сделали с моими воспоминаниями, может, просто стерли их, — и не дни военной катастрофы на Халладже (.синие шары антиматерии, беззвучно и быстро плывущие к навигационным башням космопорта и поглощающие их в ослепительной вспышке.). Нет, снова надо мной палящая синева — Бога, в пространствах идущего, лицо сумасшедшее. Снова я выкрикиваю: «Солнце, сожги настоящее во имя грядущего!». Четыре камня в ухе военврача всё горят, горят сатанинскими огнями, как осколки Сильмариллов, похищенных Морготом. Но помилуй прошедшее.

Клиховскому было плевать, доберутся ли русские до гауляйтера. Плевать на подлость своего шантажа. Он желал использовать шанс и попытаться найти музейные ящики – тем более без ведома русской контрразведки.

Клиховский поднялся из-за стола, глядя на Хельгу сверху вниз.

– Я приду завтра ночью. Убедите дядю ответить на мои вопросы, – сказал он. – И напоминаю, что вы у меня в долгу за ту ночь в феврале.

* * *

Он перевалился через край бетонной трубы и упал в снег. Над ним в свете звёзд слабо поблёскивали заиндевелые ветви осин. Вентиляционный колодец находился в худосочном лиственном лесочке и был окружён колючей проволокой. Клиховский прополз под ограждением и поднялся на ноги.

Он плохо представлял географию полуострова, однако понял, что тоннель вывел его за город. Это ещё одно чудо – в придачу к тому, что он уцелел при взрыве и вырвался из лагеря. А теперь надо избавиться от полосатой одежды узника и влиться в поток беженцев. Клиховский слышал его шум за деревьями.

Константин Ситников

Беженцы брели по имперскому шоссе № 131. До Пиллау им оставалось, наверное, километра полтора. Измученные люди волокли тележки и санки со скарбом. Битюги тянули большие повозки, в которых поверх грузов сидели закутанные дети беженцев. Регулировщик в каске, мотоплаще и с железным горжетом полевой жандармерии следил, чтобы движение не прерывалось.

Какой-то мужчина подкатил свою тачку поближе к жандарму, чтобы тот присмотрел за имуществом, и побежал в лес. Укрывшись за кустом ольхи, он бережно повесил на сучок пальто, кашне и шляпу, приспустил брюки и присел. Клиховский сдёрнул кашне, скрутил его жгутом и сзади накинул беженцу на горло. Казалось, что человек, умирая, бился целый час. Потом Клиховский снял с покойника и пиджак, и брюки, и ботинки. Усталый жандарм не заметил, что из леса вышел совсем не тот, кто вошёл. Клиховский взял тачку беженца.



Он не испытывал ужаса от содеянного. Концлагерь выжег все его чувства. В толпе таких же, как он, обездоленных людей Клиховский шагал по Хорст-Вессель-аллее и видел дома, повреждённые взрывом в форте Штиле: окна без стёкол, отбитая штукатурка, осыпавшаяся черепица крыш. В кармане пальто Клиховский нашарил пакет с документами и теперь читал их на ходу. Что ж, отныне он стал Паулем Бадштубером из Инстербурга. Это знак судьбы, ведь в Инстербурге живая мумия коменданта де ля Кава и свела его с доктором Хаберляндом. Клиховский нашёл улицу Проповедников, дом семь. Хаберлянд открыл на стук. Пожилой и старомодный, он был в ночном колпаке.

– Простите, господин доктор, – сказал Клиховский. – Мы с вами едва знакомы. Но не могли бы вы меня спасти?

МУРАШИ

— Эту дорожку мои сын выложил своими руками, — сказала Амалия Ивановна.

Конрад Хаберлянд, бывший бургомистр Пиллау, жил в большой квартире на втором этаже. Он уступил Клиховскому отдельную комнату с окнами во двор. Город затопили волны беженцев, рвущихся к кораблям и парому на косу Фрише-Нерунг. Этот поток пыталась упорядочить эвакуационная комиссия, она заседала в гостинице «Золотой якорь». Беженцам негде было пристроиться в Пиллау. Те, что побогаче, предлагали огромные деньги за ночлег; Хаберлянд вежливо отказывал, но многие горожане принимали постояльцев. Однако всё равно люди коротали ночи в повозках на всех улицах, в подъездах и у костров на окраинах города. Магистрат распорядился открыть для беженцев школы и гимназии, склады и пакгаузы, лавки и парикмахерские, мастерские, подвалы и угольные сараи. Хаберлянд уже отправил свою семью в Дуйсбург; днём он пропадал в ратуше, помогая в делах, а по вечерам пил с Клиховским ячменный кофе. Не понимая того, Хаберлянд сам придумал за Клиховского его историю.

На ней был красный олимпийский костюм, не хватало только тренерского свистка.

– Это трагедия! – вздыхал он. – Варшава пала! Русские вторглись на нашу священную землю!.. Скажу по секрету, мой друг, гауляйтер приказал вывезти останки Гинденбурга и взорвать мемориал Танненберг! Ставка фюрера под Растенбургом уничтожена! Английское радио сообщило, что торпедирован лайнер «Густлоф», тысячи жертв!.. Идёт битва за Мариенбург, и тевтонский замок обороняется, как пятьсот лет назад!.. Я понимаю, Винцент, почему вы бежали с чужими документами. В нашем гау эвакуация тоже была запрещена под страхом расстрела. Но оставаться в Мариенбурге – самоубийство!

— Андрей выложил это своими руками? — удивилась Вера.

Клиховский только соглашался.

— Нет, — мягко сказала Амалия Ивановна, — другой мой сын. Он умер. Андрюша не очень-то склонен к созидательному труду.

– Как ваш музей? – спросил он словно ненароком.

– Музея больше нет. Шведскую цитадель занял какой-то военный штаб, и все мои экспонаты и документы упакованы для транспортировки.

– А тот меч, который вы считаете Лигуэтом?

— Мама, — сказал Андрей. Руки у него были заняты пакетом с продуктами.

– Он тоже упакован. Мне дали десять ящиков из-под снарядов – знаете, такие зелёные, плоские, – и я со всеми предосторожностями уложил в них и Лигуэт, и распятье святого Адальберта, и янтарь орденских времён, и кубок из Хонеды, и оковы Генриха фон Плауэна… Это удивительные вещи!..

– И куда их переместят из цитадели? Когда?

— Разве я не права? Тебе всегда больше нравилось драться с мальчишками и жечь автомобильные покрышки в поле.

– Я жду решения гауляйтера. Но у него хватает своих забот.

Доктор Хаберлянд зарегистрировал Клиховского, то есть Бадштубера, в магистрате, и Клиховский стал получать талоны на продукты. Пятого февраля, через десять дней после своего бегства из форта, он шёл в ратушу и вдруг услышал странное завывание – это включились сирены воздушной тревоги. Толпа на улице не поняла, в чём дело: Пиллау ещё не бомбили. А потом загудели суда в гавани и раздался клёкот скорострельных зенитных автоматов. Клиховский посмотрел на низкое облачное небо: там бледно полыхало, как в грозу, а затем над улицей пронеслись два самолёта со звёздами. Тотчас город встряхнуло и закачало. Взревели близкие взрывы, завизжали женщины возле аптеки на углу.

— Ты жёг автомобильные покрышки? — спросила Вера.

Люди кинулись кто куда. Клиховский увидел, как светловолосая девушка в сером пальто вжалась в глубокую нишу полуподвального окна. Из верхних окон здания внезапно выбило пламя и осколки стёкол; стена потрескалась, будто мгновенно состарилась, и, ломаясь, с грохотом и пылью рассыпалась на куски, оголяя внутренние помещения. Девушка исчезла под грудой обломков.

Клиховский не знал, почему он так поступил. Немцы погибают? И пусть погибают!.. Но он отшвыривал кирпичи и выворачивал глыбы, продираясь к нише полуподвала. Он выкапывал не девушку-немку, а себя самого, заживо погребённого в тоннеле форта Штиле. Только так он мог справиться с тем животным ужасом, который однажды едва не свёл его с ума, а теперь вернулся и вышиб из разума. Вокруг кричали и рыдали, бомбардировщики зашли на второй круг, улицу снова подбрасывало, ржали лошади, стелился едкий дым от горящей аптеки. Клиховский разгрёб дыру и вцепился в серое пальто. Он выволок девушку из западни и скорее перетащил в подворотню.

— Это было в детстве и только один раз.

Там они и просидели до завершения налёта. Клиховский крупно дрожал, его мутило. Девушка намертво вцепилась в рукав своего спасителя. Пальто у неё было в кирпичном мусоре, лицо – в крови, а светлые волосы стояли дыбом.

— Дым от горящей резины стоял по всему посёлку. Здесь у нас розы, Верочка. Мой сын очень любил розы. Когда эти сорванцы — Андрюша и его приятель — вернулись домой, они были чёрные, как кочегары. Потом Андрюша пошёл в спортивную секцию и научился драться не только руками, но и ногами.

Русские самолёты улетели, а немка всё боялась выйти из подворотни. На задымлённой улице среди груд кирпича и черепицы валялись мёртвые люди и лошади, опрокинутые фургоны. Зияли воронки. Бродила и страшно завывала какая-то женщина. Ноги не держали, подгибались, но Клиховский довёл спасённую девушку до её дома на улице Лоцманов.

Вечером он рассказал о налёте доктору Хаберлянду.

— Это называется французский бокс, мама.

– Вы спасли Хельгу Людерс, Винсент, – сразу узнал девушку Хаберлянд. – Это хорошо. Получается, что я, пусть и косвенно, отплатил добром Грегору Людерсу, её дяде и опекуну. До войны мы с ним дружили и сотрудничали. О, как мы оба были увлечены работой над музеем нашего милого Пиллау!

— Не знаю, как это называется, но мне не нравится, когда человека бьют по лицу. Тем более ногами. Ну вот зачем ты устроился в ночной клуб этим… как его? Всё время забываю это слово…

– Что произошло потом?

— Вышибалой? Это было сразу после армии. Сейчас я работаю в службе безопасности банка.

– Мы рассорились. Я прозрел, а Грегор пал жертвой демагогии Геббельса…

— Какая разница? Ты одержим страстью к разрушению. Твой старший брат…

Хаберлянд замолчал и отёр старческую слезу.

Андрей остановился.

– Как нам жить дальше, господин Клиховский? – спросил он. – Я имею в виду всех немцев, моих несчастных соотечественников… Рейх обречён. Мы раздавлены ходом истории! Наш народ страшно виноват, что доверился ницшеанствующему безумцу! Весь мир обрушился на наши головы! Нам придётся возрождать себя из праха, в который повергли нас нацисты!

— Ну что, что мой старший брат? — Это прозвучало резче, чем он хотел.

Клиховскому было жаль Хаберлянда, а немцев не жаль.

Первая бомбёжка сломила доктора: он подал заявку на эвакуацию. Свою квартиру он зарегистрировал в магистрате на Пауля Бадштубера.

— Твой старший брат никогда не разговаривал с матерью в таком тоне. Да ещё при посторонних.

– Пользуйтесь бомбоубежищем в подвале, – посоветовал Хаберлянд. – Я попросил разрешение на выезд и для вас, но его выдадут, когда я уже уеду.

– Спасибо, господин доктор, – поблагодарил Клиховский; он не собирался бежать из Пиллау, пока не найдёт Лигуэт. – А что с вашим музеем?

— Вера не посторонняя.

– Я сдал ящики на попечение канцелярии гауляйтера. Полагаю, господин Кох переправит их в свою резиденцию – в замок Лохштедт. Больше некуда.

Клиховский помог доктору донести чемоданы до набережной. На пирс провожающих не пропускало оцепление из власовцев в овчинных шапках. Прощаясь, доктор крепко обнял своего гостя. А потом Клиховский смотрел, как транспорт «Марс» медленно уходит по каналу Иннехафен к проливу.

— Не придирайся к словам. Ты же знаешь, что я имела в виду. Она не наша семья.

Но думал Клиховский вовсе не о докторе Хаберлянде. Здесь, на улице Ам Грабен, глядя на судно с беженцами, он вдруг ощутил живую глубину родовой памяти. Чужое прошлое всплывало из небытия в виде его собственной судьбы. Всё это уже случилось с его давним предком. Всё это было. Была девушка, выкопанная предком из могилы. И был робкий мудрец, убежавший с поля боя.

— А чья она семья? Она моя жена, мама, хочешь ты этого или нет.

* * *

— Какой ты жестокий! Ты очень жестокий, совсем как твой отец. Твой старший брат…

Длинные сочленения замка Мальборк растянулись по правому берегу Ногата, будто исполинская, разобранная на части машина вроде катапульты. Геометрия стен и башен была промерена линейкой и циркулем с немецкой точностью: плоскости и ровные дуги; цилиндры, кубы, трапеции и конусы – ни одного прихотливого изгиба или вольной завитушки. Краснокирпичная кладка, подсвеченная закатом, саднила взгляд, как ржавчина. Черепичные кровли и арочные фронтоны багровели в смуглой августовской синеве неба и перевёрнуто отражались в гладкой реке. Своей неподвижной и мертвенной правильностью замок словно спорил с живым трепетом божьего творения.

— Мама!

Краковский каноник Ян Длугош рассматривал тевтонскую твердыню и понимал, что Польша победит Орден лишь тогда, когда изгонит рыцарей из Мальборка – немецкого Мариенбурга. Великие сражения ничего не изменят. Полвека назад король Ягайло разбил тевтонцев у деревни Грюнвальд, но не сумел взять замок, и Орден остался в Польше, как стрела, вонзённая в тело. А нынешней весной рыцарь Ганс фон Байзен, предводитель мятежников, снова осаждал Мальборк с войсками из Гданьска и Эльблонга – немцы называли эти города Данцигом и Эльбингом, – но, увы, отступился, и тевтонцы угрожают полякам по-прежнему. Вот потому король Казимир должен захватить столицу непреклонного Ордена. Лучше без напрасной христианской крови. И он, Ян Длугош, коронный негоциатор, обязан помочь своему государю.

— Молчу! В кои-то веки навестил мать… и затыкаешь ей рот! И вообще, ты можешь не волноваться. Я не буду вам мешать. Я своё дело сделала — ужин приготовила. Справитесь без меня.

— Ну вот, началось, — сказал Андрей.

На левом берегу Ногата выстроились в ряд пушки на колёсных лафетах; немцы прозвали их «шарф-метцен» – «меткие девки». Гулко гремели выстрелы, ядра со звоном били в стену, и слышался шорох сыплющихся кирпичей. Замок отвечал приглушённым лаем бомбард; их снаряды вязко шлёпались вокруг пушек в истоптанную траву, будто каменные яблоки. Бойницы стен и башен, озаряясь изнутри, часто трещали малыми ручными орудиями – гуфницами, пишталями и фистулами, и польские пушкари прятались от смертоносного чугунного гороха за большими щитами-павезами со шляхетскими гербами.

— Вы не посидите с нами, Амалия Ивановна? — испугалась Вера. — Андрей!

Длугош веточкой обмахивался от назойливых вечерних комаров.

— Что — Андрей?

– Пан каноник, дозволите отвлечь?..

— Ничего. Амалия Ивановна, не обращайте на него внимания.

Длугош оглянулся. Сзади переминался с ноги на ногу некий юнец, одетый небогато, но как шляхтич: шитый доломан с частыми пуговицами и ферезия с откидными рукавами. Юнец тискал в ладонях старую шапку-рогатовку.

— Как я могу не обращать внимания на моего сына? Старики никому не нужны. Я только раздражаю всех.

– Кто ты и чего просишь? – с подозрением спросил Длугош.

— Вы никого не раздражаете, Амалия Ивановна. Андрей, ну скажи!

— Ты никого не раздражаешь, мама, — сказал Андрей.

С младых лет он служил отцу Збигневу Олесницкому, сначала епископу, а потом кардиналу. Олесницкого называли подлинным властителем Польши. Он немало посодействовал умалению вековых прав короны в пользу сейма. Конечно, король Казимир не любил пана Збигнева, но волей-неволей считался с ним, а свою неприязнь вымещал на кардинальском секретаре – на Длугоше. И блистательная пустоголовая клика, что вертелась у трона, тоже ополчилась на каноника. Пять месяцев назад кардинал скончался. Дела у каноника пошли совсем плохо. Слава святому Станиславу, что король, уважая в Длугоше дар дипломата, всё же позвал его вести переговоры с тевтонцами, осаждёнными в Мальборке. Длугош очень рассчитывал, что успех этих переговоров вернёт ему расположение короля. Но кто этот юнец? Уж не посланец ли коварных князей или магнатов, желавших окончательного падения каноника?

— Вечно обрываешь меня, когда я говорю о твоём старшем брате.

— Прости, — сказал он.

– Я Каетан герба Клиховских, – представился юнец. – Владею малым имением Залесе-Погожель. А здесь командую «копьём» Торуньской хоругви.

— А тебе следовало бы поучиться у него сочувствию. Да хотя бы элементарной вежливости.

Войсковой стан занимал обширную луговину по левому берегу Ногата. Магнаты и князья, города и епископства собрали для короля свои отряды – хоругви, но вечная польская ревность к чести не позволили соблюсти на стане порядок. Шатры торчали как попало и теснили друг друга, стараясь выгадать место поближе к королевскому лагерю. Всюду бродили кони и грудились обозы. На шестах полоскались знамёна с гербами: с ладьёй «Лодзи», луной «Леливы», платком «Наленча», щитом «Янины», якорем «Огончика», чёрным орлом «Сулимы», тремя зубчатыми башнями «Гржималы». Перестрелка через реку войсковому стану ничуть не мешала. Перестукивались молоты кузниц, звучали голоса и смех, кто-то ругался, а кто-то пьяно пел под урчание лиры.

— Я ведь уже извинился, мам, — напомнил Андрей. — Не устраивай мне публичную порку.

— Публичную порку! — с горечью повторила Амалия Ивановна. — И это всё твоё сочувствие к матери!

– Мой отец погиб из-за тевтонцев, – добавил Каетан. – Я один в роду.

Она сунула руку в карман олимпийки, достала два кусочка рафинада и словно бы машинально кинула на дорожку.

Длугош не ответил. Юнец наивен. Такими словами доверия не заслужить. Да, Орден – враг, но многие шляхтичи надеются, что в нынешней войне он выстоит, потому что победа короля слишком возвысит монарха над сеймом.

Остаток пути они проделали молча. Перед резным крыльцом остановились.

Кардинал Олесницкий не хотел, чтобы Длугош, его воспитанник, погряз в придворных интригах. Кардинал советовал Длугошу посвятить себя высокой миссии. Например, написать хронику Польши. Длугош много думал о словах учителя. Но в истории Польши что может быть важнее борьбы с Тевтонским орденом? А в борьбе с Орденом что может быть важнее осады Мальборка? Вот ещё и по этой причине он, Ян Длугош, оказался здесь, на берегу Ногата.

«Это крыльцо мой сын сделал своими руками…»

– Скажите, пан Длугош, – дрогнувшим голосом произнёс Каетан, – горит ли ваше сердце жаждой погибели для проклятых немцев?

Амалия Ивановна не произнесла этих слов вслух, но Андрей всё равно их услышал. Здесь всё без исключения было сделано руками её сына. О чём его мать не забывала упоминать при любом удобном и неудобном случае. Вот почему Андрей не любил бывать здесь.

Длугош хмыкнул. Глупый вопрос! Его отец сражался под Грюнвальдом и взял в плен комтура Бранденбурга. И кардинал Олесницкий, тогда ещё просто нотарий, писец, под Грюнвальдом бросился в бой и вышиб из седла рыцаря фон Дибера, который понёсся на короля Владислава с копьём. Сам Длугош в назидание соотечественникам составил книгу «Прусские хоругви»: перечень знамён, захваченных у тевтонцев. Эти тяжкие стяги, царственно переливаясь шелками и бархатом, и ныне хранятся в усыпальнице святого Станислава в соборе на Вавеле. Орден тогда потерял много своих святынь – хоругви Бальги, Торна, Кульма, Эльбинга, Рагнита, Бранденбурга, Данцига, Кёнигсберга и других замков, а также гонфалоны всего Генерального капитула: маршала, Великого комтура, казначея, ризничего и самого Верховного магистра.

«Будь её воля, — думал он, — она бы устроила здесь храм, поставила вместо икон фотографии брата и молилась на них. По-моему, она так и делает».

– Зачем ты спрашиваешь об этом? – раздражённо сказал Длугош юнцу.

Амалия Ивановна сразу удалилась к себе; в её комнате забормотал телевизор. Андрей прошёл на кухню, выложил продукты на стол. Настроение испортилось. Он уже жалел, что согласился на эту поездку.

– Простите, вельможный пан, если обидел, – смутился Каетан. – Дело моё требует пылкой любви к отечеству, дабы оная оправдала и такое предприятие, каковое рыцарская честь не в достоинство почтёт…

— Она выйдет? — спросила Вера.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Длугош.

— Не знаю. И знать не хочу.

Пушки бабахали по-прежнему, и над рекой заполошно метались чайки. Тёплыми густыми волнами наплывали запахи перестойного луга – приторно-вялые, как знамёна крестоносцев в усыпальнице святого Станислава.

— Ты должен понять её. Она, наверно, безумно любила его.

– Я – малый человек, – тяжело вздохнул Каетан. – Никто не оставит меня с королём наедине. А вы – достойный муж, вам доверяют.

— Ключевое слово — безумно. Это пугает.

– И что?

— Матери всегда безумно любят сыновей.

– Моё дело требует тайны… – Юнец смотрел испытующе. – Я встретил негодяя, согласного открыть путь в Мальборк. Как мне известить короля?

— В моём случае осечка вышла?

* * *

Вера улыбнулась, погладила его по руке.

Колокол в замке исправно отмерял каждый час, и звон плыл над городом, над рекой и над польским станом. Длугош слышал дальний гул тевтонского кампана за стенками своего шатра. Гости пришли в полночь. Юнец остался стоять, не желая уравниваться со спутником, а тот сразу уселся на скамью, покрытую татарской кошмой. Он чувствовал себя привольно, словно в корчме.

— Ты сам знаешь, что это не так. Она по-своему любит тебя. Вон, пирожков напекла.

– Назовись! – приказал ему Длугош.

Да всё он понимал. Но горечь не исчезала. Он машинально взял пирожок. Тот оказался с яйцом и капустой, как он любил.

– У меня, святой отец, разных имён было, как у собаки блох, всех уж и не упомню, – беспечно ответил тот. – Сейчас я Сигельд.

— Может, мне поговорить с ней? — предложила Вера.

Свет свечи бегал по колеблющейся полотняной кровле. Понятно, кого привёл Каетан. Прожжённого жулика из ганзейского порта вроде Бремена, Данцига или Гента. Пьянки, шлюхи, игра в кости, разбой и тёмные делишки.

— Бесполезно. Сейчас она неделю дуться будет.

– И что ты хочешь предложить? – спросил Длугош.

— Я попробую.

– Замок Ордена, что же ещё? – ухмыльнулся Сигельд. – Не может быть, чтобы под такой громадиной рыцари не прокопали тайный лаз. Я найду его и покажу вам. А король заплатит мне три тысячи венгерских флоринов.

— Ну, попробуй.

Подземные ходы, конечно, существовали. Все знали, что магистр может войти во дворец в Среднем замке, а выйти уже в Высоком замке. Рассказывали про выход из Высокого замка наружу – то ли в Нижний замок, то ли в город, то ли на другой берег реки. Врали, что лаз вообще тянется до местечка Новы-Став в десятке вёрст от Мальборка, и в том подземелье спрятаны сокровища Ордена, их охраняют призраки магистров, лежащих в часовне под собором.

Он взял ещё пирожок, вышел на крыльцо. На яблоневый сад опускался тихий, ясный вечер. В воздухе роилась мошкара. По лавке сновали муравьи, должно быть, неподалёку был муравейник. Андрей заглянул под лавку, там муравейника не было. Зато была горка сахарного песка, над которой трудилось с полсотни муравьёв.

Каетан стоял в тени за спиной Сигельда. Лицо его было неподвижно.

Она что, подкармливает их?

– Ты понимаешь, чем рискуешь?

Длугош пристально посмотрел на Сигельда, и его удивило холодное спокойствие, спрятанное за развязностью простолюдина.

«Ненавижу этих тварей, — подумал он. — Ненавижу всё пол-защее, летающее, жужжащее. Кусающее и сосущее кровь».

– После битвы при Грюнвальде король Владислав осадил Мальборк. Тевтонцы наняли защищать свой замок всякий сброд. Бесчестный рыцарь Ясек Сокол предложил королю открыть ворота замка, если будет славная награда. Король взял время на размышления. Но через день тевтонцы катапультой забросили в польский обоз отсечённую голову Сокола.

Это была ещё одна причина, почему он не любил бывать здесь.

– И остались у вас ещё на полвека, – бесстыже заметил Сигельд. – Надо было сразу раскошелиться.

Насекомые были повсюду. Над ухом зудели комары. С басовитым гудением снялся с яблони и умчался куда-то за крышу жук.

Длугош взял со столика подсвечник и поднял огонёк, освещая Каетана.

А ещё где-то были лесные тараканы, блохи, клещи. Осы. Андрей вспомнил, как года три назад полез в сарай за дровами и случайно задел висевшее над дверью осиное гнездо. Разозлённые осы дважды укусили его в руку, ему пришлось ехать в аптеку и целую неделю пить супрастин, прежде чем опухоль спала.

– А вы как считаете, пан Клиховский, не обманывает ли этот человек?

А вот его старший брат не боялся ни ос, ни даже шершней. В детстве он поймал шершня, посадил в спичечный коробок и принёс Андрею. Андрей тогда чуть с ума не сошёл…

– Он не обманывает, – помолчав, угрюмо сказал Каетан.

На крыльцо тихонько вышла Вера. «Ну, что?» — взглядом спросил Андрей, но Вера только покачала головой.

Длугош в задумчивости вернул подсвечник на место.

Золотистое, немного приплюснутое, солнце заходило за лес. Денёк завтра обещал быть знойным.

– Нет, я ничего не стану говорить королю, – отказался он. – Сначала ты, Сигельд, должен убедить меня, что уже нашёл ход. Тогда я и пойду к королю.

* * *

Длугош не сомневался, что король заплатит пройдохе даже наперёд: Казимир Ягеллончик – не Владислав Ягайло. Но опасность заключалась не в потере денег. Если Длугош пообещает королю, что Сигельд проведёт поляков в замок, а тот не справится, то король окончательно разочаруется в канонике. Можно будет постригаться в монахи и писать историю Польши – ничего иного Длугошу уже не останется. Нет, о лазе под стеной Мальборка король должен узнать только тогда, когда Сигельд отыщет дорогу. Ему, Длугошу, незачем столь опрометчиво ставить на кон свою судьбу и положение при дворе.

Его разбудил дробный стук, доносящийся с кухни. Шинковали овощи.

– Боитесь не оправдать ожиданий короля, святой отец? – проницательно спросил Сигельд.

В окно заглядывало яркое утреннее солнце. Вера мирно посапывала рядом. По её полному веснушчатому плечу полз муравей. Андрей с отвращением сбил его щелчком, почесался. Часы показывали начало пятого. Издав неслышимый миру стон, Андрей повернулся на другой бок, накрыл голову подушкой.

Длугоша уязвила подлая догадливость этого мерзавца. Длугош понял, что Сигельд ему не нравится. Странно. Обычно ловкачи или проныры вызывают расположение – если, конечно, вредят не тебе, а другим. Так устроена природа человека: всегда приятно видеть, как попирается чужая гордыня. Но в Сигельде каноник ощутил какое-то жестокое и отталкивающее превосходство.

– Чем попусту болтать, лучше объясни, как ты надеешься пробраться в Мальборк, – сухо сказал Длугош. – Орденский замок – не спальня купчихи.

Встал он в девятом часу, с тяжёлой головой. Веры в постели не было. Всё тело зудело. Андрей задрал майку перед шифоньером, долго разглядывал в зеркале расчёсы на животе и боках. Он откинул одеяло на диване, по мятой простыне бегали чёрные муравьи.

Каетан неохотно выступил вперёд и положил перед каноником большой, скрученный в трубку лист с болтающимися на шнурках печатями.

С этим надо было что-то делать.

– Посмотрите, пан Длугош, – попросил он.

Он прошёл на кухню, заглянул в кастрюлю. Борщ. Тёплый ещё. Андрей ел его прямо из кастрюли и думал о том, что с муравьями надо что-то делать.

Длугош с недоверием развернул лист и обомлел: это было послание-бреве, подписанное самим понтификом – покойным Папой Николаем V.

До Кракова уже донеслось известие, что Папа учредил в Ватикане новую библиотеку. Когда под ятаганами османов пал злосчастный Константинополь, Папа сразу послал к султану Мехмеду своего легата, чтобы тот выкупил все книги ромейского архива. И в бреве, которое держал в руках Длугош, было сказано, что предъявитель сего – грамматик Святого Престола, отправленный приобретать или переписывать для апостольского книжного собрания церковные и светские хронографы, достойные общей памяти христиан.

Из комнаты матери не доносилось ни звука, но мать была там. Уж он-то знал: если она обиделась, это надолго. Особенно когда дело касается его старшего брата. Андрей взял пирожок, вышел на крыльцо. Воздух наливался жарой.

– Где ты взял это? – Длугош негодующе вперился в Сигельда.

Вера возилась в огороде.

– Есть у меня приятель по прозвищу Исповедник, – пояснил Сигельд. – Он много последних исповедей слышал. Одна была от какого-то монаха. Его сундук мой приятель забрал себе: зачем сундук мертвецу с ножом в животе? А потом вещички покойного Исповедник проиграл мне в кости. Среди них я и нашёл этот лист. И теперь вот сообразил, как он может мне пригодиться.

Андрей укусил пирожок, посмотрел и заорал. Пирожок полетел на землю. Он был сплошь облеплен чёрными муравьями.

«Сам ты и убил того монаха!» – подумал Длугош.

– Сигельд выдаст себя за скриптора из Ватикана, – хмуро сказал Каетан. – Будто бы он приехал переписать хронограф Ордена, пока Орден не пал.

— Что стряслось, дорогой? — Вера исчезла за яблонями, появилась на дорожке. Волосы убраны под косынку.

— Гадость! гадость! — только и смог выдавить он из себя.

Длугош тщательно взвесил услышанное:

Вера разглядывала надкушенный пирожок. Муравьи, сброшенные ударом, опять облепили его.

– А ты, э-э… Сигельд… знаешь грамоту?

— Это всего лишь муравьи, дорогой, — сказала Вера.

– Знаю латынь, – кивнул мошенник. – И говорю на многих языках.

«Он витальер!» – осенило Длугоша. В притонах ганзейских городов чернь славила этих пиратов Балтики и лучшего из них – Клауса Пей-до-Дна. Орден разгромил гнездо витальеров на острове Готланд. Сигельд был строен и силён, как моряк, и его желание уничтожить тевтонцев стало Длугошу понятно.

Как будто он не знал, что это!

– В моём ремесле язык порой поважнее, чем ножик, – добавил Сигельд.

Он полез за сигаретами, руки дрожали. Закурил, бросил скомканную пустую пачку под лавку. Он уже знал, что будет делать. Торопливо докурив, вернулся на кухню, взял со стола блюдо и со всеми возможными предосторожностями отправил его содержимое в мусорный пакет. По столу ещё бегало в панике несколько муравьёв, их он пришлёпнул мокрой тряпкой. Потом он прошёл в комнату, надел рубашку, взял борсетку и, подхватив мусорный пакет, вышел из дома.

Каетан хотел одёрнуть его, положив руку на плечо, но не посмел. Длугош понял, что шляхтич боится витальера. И витальер в их деле главный.

– Но немцам Сигельда должны представить вы, пан Длугош, – тихо сказал Каетан. – Вам немцы поверят.

— Вынесу мусор и за сигаретами.

Длугош обомлел от такой дерзости. Оказывается, эти двое с дьявольской хитростью сочинили свой план именно под него! Он же вхож к королю. Он – негоциатор, который встречается с Верховным магистром. И он, каноник, может убедить магистра, что Сигельд прислан в Мальборк самим Папой!

Вера стояла и смотрела, как он идёт к калитке.

Длугош уже был готов с проклятиями выгнать гостей из шатра, но в этот миг зачем-то посмотрел в глаза Сигельду. Глаза у злодея были как зимние проруби: тёмные и бездонные. В них таилось убивающее волю всеведение, словно Сигельд знал и прошлое, и будущее. Длугош почувствовал, что с этим человеком не надо спорить. Никогда. Убийца убивает, а Сигельд ещё и сожрёт душу. Хочешь избавиться от него – сделай, что он просит, и он уйдёт сам.

На крыльце магазина Андрей кинул пакет с мусором в раскрытый клюв жестяного пингвина, потянул на себя дверь. Внутри было сумрачно и прохладно. За прилавком лузгала семечки молодая дородная бабёнка в синем фартуке и кружевной наколке. Никакого любопытства в сонных глазах.

– Хорошо, – с трудом произнёс Длугош. – Я помогу вам.

Других посетителей не было, если не считать старичка в пыльном пиджаке. Стоя спиной к двери, он пил из пластикового стакашка пиво за столиком в углу. Кепка лежала на столе рядом с пустой стеклянной бутылкой.

На бургфриде вновь печально ударил колокол.

— Две пачки «Уинстона», — сказал Андрей.

* * *

Бабёнка стряхнула шелуху в коробку, бросила на прилавок одну пачку сигарет, за второй полезла наверх. На ногах у неё были чёрные капроновые гольфы. Андрей смотрел на её обширный зад и думал, что муж у неё, наверно, тракторист и, приходя домой, он лапает её за этот зад испачканными в мазуте руками. Она никак не могла найти «Уинстон», и Андрей стал разглядывать полки. Ассортимент был вполне приличный. Рыбные и мясные консервы, кетчупа, напитки, баночное и бутылочное пиво, печенье, конфеты в коробках и на развес, молоко, майонез, копчёные и варёные колбасы.

Лодка с тихим журчанием скользила по зеркальной плоскости Ногата. На левом берегу в свете восходящего солнца осока сверкала росой, а правый берег укрывала прозрачно-голубая тень огромного и длинного замка. В этой тени над мелководьем таяли последние клочья утреннего тумана.

Бабёнка наконец нашла «Уинстон», слезла с табурета.

– Высокий замок – для рыцарей, – негромко пояснял Каетану Длугош. – Средний – для полубратьев и гостей Ордена. Посередине – Дворец магистров для приёмов и торжеств. Нижний замок – для прислуги и работников.

— Что-нибудь ещё? — спросила она басом. — С вас семьдесят два рубля.

Вперёд выдвигался могучий входной форт-барбакан: сдвоенные круглые башни с черепичными колпаками. Между башнями темнели стрельчатые арки ворот. Совсем недавно к барбакану через Ногат вёл деревянный мост, но его сожгли. Из воды торчали обугленные сваи, на них сидели сонные чайки.

Андрей положил на прилавок сотенную.

С реки не был виден город, что охватывал замок с трёх сторон подковой. Город тоже был обнесён прочной стеной с башнями и рвом. От замка его отделял земляной вал с кирпичной кладкой, полубашнями-бастеями и вторым входным фортом, имеющим подъёмный мост. Немцы всегда строили так, словно рассчитывали пережить Конец Света. Замок был их Ковчегом.