– Слышите? У него шпоры звенят на ногах! Он скачет на лошади!

– Кто? – недоумевала Серафима.

– Да Мандельштам же! Осип Эмильевич!

И Пирошников, внезапно посерьезнев, рассказывал им, как его убивали. Рассказывал, будто был близким другом или приятелем, будто это касалось его лично. Да это и касалось его лично.

А на Новый год пришел Борис Леонидович со своими рождественскими стихами. За стеклянной стенкой, на крыше, вилась метель, горела огнями елка, пылал камин в гостиной, и Пирошников читал стихи, подражая автору, с какой-то жалобно-умиротворяющей интонацией:



Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.


Его согревало дыхание вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла…



Он никогда не мог читать без слез это стихотворение. И без всякого перехода начинал рассказывать о том, как Борис Леонидович нанимался вскапывать огород на даче в Переделкине советскому поэту Суркову, которого каждую весну вынимали из норы, чтобы определить, кому будет Сталинская премия.

Врал, конечно.

– Он тоже был с ограниченными возможностями? – спросила Юлька деловито.

– Кто? Пастернак? Он был с неограниченными возможностями! Только это еще хуже… Кстати, Джулия, ты бы почитала про свою любовь к Ромео четыреста лет назад. Это он перевел.

…Новый год прилетел и опустился на снежный город. Где-то на Петроградской в яслях из дуба лежал младенец из той же инвалидной команды с неограниченными возможностями. И прыгал на костылях вокруг праздничного стола, обнимая по очереди своих родных и котенка, в сущности, старик, которому в наступившем году исполнялось семьдесят лет.

21

Есть один период в году, когда время останавливается, все замирает в полусне, холод сковывает землю и струйки дыма застывают вертикально в морозном воздухе. Это первая неделя года – от новогодней ночи до Рождества.

Доедается и допивается все, что осталось с праздничного стола, ни о чем не хочется думать, тем более разглядывать подплывающую громаду года, который следует прожить, чтобы сделать еще один шаг в единственно возможном направлении.

У Пирошникова эта глыба непрожитого времени каким-то образом связывалась с массивом Плывуна, который, как ему казалось, тоже замер в глубине, погрузился в зимнюю спячку и ждет весны, когда весенние воды разбудят его и приведут в движение.

Но все оказалось не столь просто. Об этом рассказал экспериментатор Браткевич, посетивший Пирошникова как раз на Рождественской неделе.

– Идут непонятные процессы, – доложил он после того, как закончился обмен вежливыми приветствиями и вопросами о здоровье. – Датчики фиксируют повышение температуры массива. Он разжижается. Скорость погружения возросла втрое по сравнению с сентябрем.

– Почему же мы не замечаем?

– Ну, она все равно относительно невелика примерно два сантиметра в сутки.

– Но это же семь с лишним метров в год! – воскликнул Пирошников, произведя в уме быстрый подсчет.

– То-то и оно.

– Ас чем это связано?

– Думаю, прежде всего с перезагрузкой дома, – начал вслух размышлять аспирант. – Вы внизу давно не были?

– Давненько, – признался Пирошников.

– Ну, сами увидите… А во-вторых, лично с вами. Ваша связь с Плывуном ослабла, это видно по графикам. К тому же этот юноша… Август. Он тоже воздействует. Вам бы как-то договориться.

– Что же вы раньше не говорили! – рассердился Пирошников.

– Я думал, он вам неприятен.

– Какое это имеет значение для дела! Мы проваливаемся в дыру, тут уж не до выяснения отношений!.. Вот что. Я попрошу вас в ближайшее время провести монтаж вашего оборудования на всех этажах.

Выяснилось, что Пирошников имеет в виду петли гравитации и звуковую трансляцию. Аспирант сказал, что сеть громкой трансляции уже стоит, она входит в систему противопожарной сигнализации, а вот оптоволокно нужно заказывать.

– И встанет это в копеечку, – сказал он.

– Попросите Джабраила, – посоветовал Пирошников.

– А что я ему скажу?

Пирошникову показалось, что аспирант почему-то не хочет прокладывать оптоволокно. Он задумался.

– Мне нужно такое количество, чтобы мы могли управлять тяготением во всем здании, – наконец сказал он.

Аспирант отвел глаза, тяжело вздохнул.

– Что-то не так? – спросил Пирошников.

– Да. Мы уже не можем управлять тяготением во всем здании… И нигде не можем.

– Почему?

– Я не знаю. Эффект перестал наблюдаться. То ли из-за плывуна, то ли, простите, из-за вас.

– Это связано с моей травмой? – указал Пирошников на гипсовую повязку.

– Понятия не имею.

– Жаль, – сказал Пирошников. – У меня были планы.

Он действительно планировал показать невесомость Серафиме и Юльке, предвкушал их удивление и радость и даже намеревался создать маленькую зону, свободную от тяготения, в одной из комнат пятого этажа, где можно было бы всей семьей плавать в невесомости.

Ему не хотелось думать, что естественным образом, от старости, отмерла еще одна его физическая способность, как, скажем, способность быстро бегать или прыгать. Хотя способность взаимодействия с Плывуном вряд ли была физической. Но отмирание умственных или духовных способностей было еще обиднее. Это означало маразм и деградацию личности.

А тут еще и какие-то неприятности с «перезагрузкой» дома, как выразился аспирант.

Он не стал тревожить расспросами Серафиму, а решил дождаться, когда снимут гипс, чтобы лично проинспектировать дом. А пока научил Юльку играть в буриме, и они упражнялись в четверостишиях часами.

Заодно Пирошников осторожно проверял себя, насколько быстро он находит рифмы и сочиняет экспромты. Раньше ему это удавалось неплохо.

– Берем такие рифмы: «будка – малютка» и «день– плетень», – выписывал он слова на лист бумаги.

У Юльки загорались глаза, она склонялась над листком и через минуту читала:



Я играю целый день
У собачьей будки,
А ко мне через плетень
Прыгают малютки!



– Неплохо, – хвалил Пирошников и уже сам пытался сочинить стишок на заданные Юлькой пары «крокодил – находил» и «каша – Маша». Немного помучившись, он выдавал:



Старый нильский крокодил
Ел на завтрак кашу,
А еще он находил
Симпатичной Машу!



– Нет-нет! – кричала Юлька. – Нужно так:



Старый злобный крокодил
Ел на завтрак Машу,
А еще он находил
Очень вкусной кашу!



Вечером они предъявляли Серафиме ворох исписанной бумаги и, смеясь, перечитывали стишки.

Иногда среди этих беспечных занятий острой иглой колола мысль: «Что я делаю! У меня нет времени на эту ерунду. У меня дом тонет и жизнь кончается!».

И он продолжал подбирать рифмы.

Только к концу января Пирошникову сняли гипс, а еще через две недели кончился срок действия сертификатов на дополнительную площадь. Не худо было бы узнать, как распорядились домочадцы своими возможностями.

Пирошников уже сменил костыли на трость, а теперь, в связи с предстоящим визитом к народу, стал требовать у Серафимы найти ему котелок, чтобы соответствовать новому образу джентльмена в котелке и с тростью.

– О\'кей, – сказала она и действительно на следующий день принесла откуда-то котелок.

Пришлось его надевать, коли заказывал.

– Вечно ты делаешь из меня клоуна, – проворчал он.

– Ну здрасьте! С больной головы на здоровую!

Это было правдой. Врожденная застенчивость часто не позволяла Пирошникову выглядеть клоуном, но в душе он был им всегда. На этот раз клоунада была легкой, почти незаметной. Чтобы усилить ее, Пирошников придал своему визиту вид административной комиссии, прихватив с собою Юльку и вызвав Геннадия. Серафима дожидалась комиссию на своем пятом этаже.

Что касается Юльки, то она сама напросилась, сама же изготовила и приторочила сбоку к своей коляске картонную коробку с надписью на ней «Администрация. Для жалоб», что было личной ее инициативой. С Геннадием обстояло сложнее.

Все последнее время он обозначал свое присутствие лишь по телефону, изредка звоня Пирошникову, чтобы справиться о здоровье и доложить, что все идет по плану, работы много, но он справляется. По какому именно «плану» идет эта работа, он не уточнял. Но Пирошников в детали и не вдавался, следуя своему принципу предоставлять подчиненным максимальную самостоятельность.

Что, как правило, влечет за собою и максимальную неожиданность.

Поэтому, когда комиссия наконец собралась и приготовилась к инспекции, неожиданности не заставили себя ждать.

Обход назначили на утро воскресенья, чтобы домочадцы и новоселы были дома. Пирошников в котелке, в костюме с сорочкой и галстуком-бабочкой, с тонкой тростью в правой руке, шел, придерживая левой рукой Юлькину коляску – просто для контроля.

Сидевшая в коляске Юлька сама приводила себя в движение, вращая обеими руками колеса коляски с помощью укрепленных на ободах трубок. Одета она была в теплый красный свитер, а волосы заплетены в короткие косички, которые торчали в разные стороны. Эффект был достигнут с помощью вплетенных в косички проволочек. К тому же Юлька была загримирована – глазки слегка подведены, а на носу и щеках щедро рассыпаны веснушки. Прообразом, как нетрудно догадаться, служила Пеппи Длинный чулок.

За ними следовал Геннадий в черном костюме и при галстуке, скорее походивший на охранника, чем на администратора.

Они зашли в лифт и поехали вниз, на минус третий. Все немного волновались. Все-таки это было первое свидание самодержца с народом, не считая того неудачного собрания.

Минус третий, на первый взгляд, нисколько не изменился, разве что запах стал немного иным, чуть более сладким и пряным. На прибывшую комиссию никто особого внимания не обратил, и она двинулась вверх по направлению к «Приюту домочадца», пока не дошла до первой неожиданности.

Это было не что иное, как бывший магазин «Гелиос» и однокомнатный бокс Пирошникова. Ни того, ни другого не было в наличии, точнее, там находились другие люди.

Как видно, они были предупреждены о визите, потому что двери в квартиры были приоткрыты и рядом с ними для надежности дежурили новые хозяева.

Это были две русские семьи, беженцы из Махачкалы. Одна с двумя детьми, а другая с тремя. Во второй семье брак был смешанный, мать трех мальчишек была дагестанкой, а отец украинцем.

Обе женщины приглашали зайти в комнату, где был накрыт стол, а на столе стояли пироги и бутылки.

– Хорошо подготовились, – заметил Пирошников.

– Стараемся, – ответил Геннадий.

Юлька въехала в комнату, от пирогов отказалась, но вынула из сумочки записную книжку и приготовилась писать.

– Жалобы есть? – спросила она.

Женщины испуганно замотали головами. Все пятеро детей повторили их движение.

– Вы не должны бояться. Администрация за жалобы не наказывает, – объяснила Юлька солидно.

Она намеревалась также произвести перепись, но Геннадий сказал, что это лишнее. Все данные жильцов зафиксированы в домовой книге.

– Сколько платите за квартиры? – поинтересовался Пирошников.

– Ничего не платим. Хозяйка сказала, что полгода можно не платить. Пока не обживемся.

– А кто хозяйка? – спросил Пирошников.

Геннадий удивленно посмотрел на шефа: будто не знает.

Женщины засуетились.

– Сейчас, сейчас…

Дагестанка нашла какие-то бумажки, по всей видимости, это был договор аренды, и прочитала по складам:

– Пи-рош-ни-ко-ва… Серафима Степановна.

Пирошников только головой покрутил.

– Ну, дает…

– А чего делать-то было? Вам она не велела говорить, а договор-то на эту площадь на вас оформлен… Ну, подписалась как жена… – принялся вполголоса торопливо объяснять Геннадий. – А что, нельзя было? – испуганно закончил он.

– Ладно, после разберемся… А где же ваши мужья? – снова обратился он к женщинам.

– Работают. Здесь же, повыше.

– На втором этаже они работают, – сказал Геннадий. – Мы их еще увидим.

– Может, выпьете по рюмочке? – робко спросила русская хозяйка.

– Мы на работе! – строго сказала Юлька.

Комиссия покинула бывшие владения Пирошникова и направилась дальше. Пирошников успел, правда, постучать в дверь к Дине, откуда выглянуло совсем другое, но несомненно армянское женское лицо, которое объяснило, что Дина Рубеновна ее тетка и позволила ей здесь жить. Сама же уехала неизвестно куда.

– Нам известно, – тихо проговорил Геннадий на ухо Пирошникову.

Дальнейшее продвижение по коридору практически не явило неожиданностей, кроме двух-трех случаев, когда на месте бывших домочадцев жили их родственники, а сами домочадцы переместились на третий или четвертый этажи этого же здания. То есть, просто улучшили жилплощадь.

Остальные жили там же, где и прежде. Что они сделали со своими сертификатами, пока оставалось неясным.

Наконец комиссия достигла лаборатории аспиранта Браткевича. Пирошников постучал.

– Входите! – раздался голос Максима.

Пирошников распахнул дверь, и комиссия застыла на пороге, пораженная невиданной картиной.

Аспирант с пультом в руках стоял у раскрытой двери в следующую пустую комнату с кроватью, и сквозь проем этой двери было видно парящего в воздухе юношу Августа со взором вовсе не горящим, а просветленно-задумчивым.

Максим оглянулся на гостей и жестом пригласил их: входите смелей!

И тогда Юлька, нажав на свои колеса, бодро въехала в лабораторию и, никого не спрашивая, прямиком вкатилась в комнату, где летал Август. Там она по инерции продолжила движение, не в силах остановиться, ибо для остановки требовалась сила трения, а она, как известно, исчезает, если нет тяжести. В результате коляска Юльки ударилась о железную, привинченную к полу кровать, а Юлька вылетела из нее головою вперед и совершила в воздухе сальто…

– Ах! – вырвалось у всех разом.

…Но не упала, а продолжала полет, совершая кульбиты, пока Август не схватил ее за руку, и они вместе кое-как остановили вращение и стали парить под потолком с совершенно счастливыми лицами.

– Хорош. Хватит, – наконец скомандовал Пирошников. – Опускай их. Майна!

Максим нажал кнопку, и летунов плавно притянуло к полу. Август подкатил коляску и, подняв Юльку, усадил и пристегнул.

Вид у Юльки был совершенно ошалелый. Она никак не могла придти в себя.

– Еще хочу… Всегда… – шептала она.

– Успеем, – твердо сказал Пирошников. – Когда эффект возобновился? – спросил он Максима.

– Сегодня утром. Как Август пришел… И вы пришли тоже, – поспешно добавил он.

– Тоже, да… Тоже… Мы тоже пахали, – сказал Пирошников. – Что ж, поздравляю… Август, нам надо встретиться, запиши телефон, договоримся… Надо решать с Плывуном.

Август с готовностью вытащил свой мобильник, кивнул.

– Да, сэнсей. Позвоню обязательно.

Пирошников повернулся и зашагал по коридору. Геннадий догнал его и тихо сообщил, что в «Приюте домочадца» дожидается Подземная Рада.

– Зачем? – спросил Пирошников.

– Хотят поговорить.

– Не о чем мне пока говорить. Дом посмотрю, тогда и поговорим…

На минус втором этаже, как выяснилось, было общежитие гастарбайтеров. Здесь жили, в основном, мужчины – таджики и узбеки, работавшие в доме или окрестностях на всякого рода физических работах: дворниками, подсобниками, мусорщиками, мойщиками машин. Сейчас большинство тоже было на работе, кто-то отсыпался, в одной из комнат шестеро узбеков, сгрудившись вокруг огромного медного казана, ели руками плов.

Увидев комиссию, они радушно замахали руками с жирными пальцами, галдя что-то по-своему и приглашая присоединиться.

– Ложки и вилки! Нужно есть ложками и вилками! – пыталась втолковать им Юлька.

Они кивали, смеялись.

– По-русски никто почти не говорит, – посетовал Геннадий.

– Договор с нами заключили? – спросил Пирошников.

– Нет. Субаренда, – сказал Геннадий.

– А кто владелец?

– Гусарский, помните? Директор филиала банка…

– Как же, как же… – сказал Пирошников.

Этажом выше тоже была гостиница, принадлежащая Гусарскому, только рангом повыше. Здесь проживали продавцы продуктовых и вещевых рынков, в основном, азербайджанцы, а также южные граждане России без определенных занятиий и безработные.

На обоих минусовых этажах был довольно омерзительный запах пота и нестиранной затхлой одежды.

Комиссия поспешила в лифт и оказалась в вестибюле первого этажа, где еще недавно жил нынешний хозяин дома господин Пирошников.

Он оглядел вестибюль и, заметив в будке вахтера Ларису Павловну, приподнял котелок и поклонился ей.

Вахтерша изобразила на лице благодарную улыбку и тоже отвесила поклон, прижав руку к груди.

Пирошников заметил какое-то шевеление в темном углу под лестницей, где недавно они обитали с Серафимой и где теперь остался лишь туалет с душем и умывальником. Подойдя ближе, он увидел некое подобие шатра или чума, сооруженного из старых одеял и ломаных стульев. Вход был занавешен махровым синим полотенцем. Пирошников осторожно постучал по торчащей из-под одеяла ножке стула, и из норы, отодвинув полотенце, высунулась женская голова, довольно привлекательная.

– Здравствуйте. Вы кто? – спросил Пирошников.

– Гуль, – сказала она.

– Это Гуля, – сказал Геннадий. – Она тут пока живет с детьми…

– У нее есть дети? – удивился Пирошников.

– Трое! – отозвалась со своего места Лариса Павловна. – Мал-мала меньше.

– Но это же… черт знает что! – возмутился Пирошников. – Почему ей не дали квартиру?



Гуля испуганно переводила взгляд с одного на другого, стараясь понять, о чем речь.

– Да нет у нее денег, – объяснил Геннадий. – Ей продукты еще приносят сородичи… А денег нет.

– Вот что, – повернулся к нему Пирошников. – Вызови двух своих парней, пускай перевезут Гулю с детьми на пятый и сдадут Серафиме. Я ей сейчас позвоню.

Геннадий молча кивнул и принялся набирать номер на мобильном телефоне.

Пирошников сделал то же самое и передал Серафиме, чтобы она приняла и разместила семью с тремя детьми.

– Мы сейчас тоже приедем, – добавил он.

Серафима не задала ни одного вопроса.

Через минуту появились два крепких охранника, однако Гуль стоило большого труда объяснить, чего от нее хотят. Она плакала и прикрывала своим телом вход в шатер, но потом наконец поняла и извлекла из норы детей. Это были две девочки трех и пяти лет и годовалый мальчишка. Вместе с охранниками и нищенским скарбом семья была препровождена в лифт.

– Благородный поступок… – прокомментировала Лариса Павловна.

Пирошников посмотрел на свою команду.

– Хорошего понемножку, – сказал он. – Закончим завтра.

22

Уже улегшись в постель вечером, Пирошников все рассказывал Серафиме о том, что он увидел в доме. Она терпеливо слушала, хотя знала и видела гораздо больше чем он, занимаясь здешними делами уже более месяца.

– Понимаешь, это уже совсем другой дом! – горячо говорил он. – Здесь другие люди и другие порядки.

– Ты даже не представляешь, насколько они другие, – улыбнулась она.

– Да, но что-то с этим надо делать!

– Но разве не ты сам устроил эти порядки?

– Отнюдь. Я хотел как лучше…

– А вышло, как всегда.

– Я дал людям возможность лучше жить и зарабатывать.

– Вот они и заработали. Продали свои бумажки. Довольно дорого, надо сказать.

– Но ты же этого не сделала.

– Во-первых, это были твои бумажки. А главное, у меня были другие планы.

– Какие?

– Ну ты же не дошел до нашего этажа. Вот придешь – и покажу.

Пирошников не смог признаться Серафиме в самом главном: в утрате мистической связи с домом, с управляющим процессами Плывуном, с полем тяготения, в конце концов. Ему было стыдно. Он с досадой вспоминал силлаботонические практики, все эти прыжки и ужимки доморощенного демиурга, шарлатана по большому счету, потому что при всей связи с Плывуном он ничего толком не мог с ним поделать, лишь надувал щеки, прикрывая блюзами и стихами собственное бессилие. А теперь даже эти фокусы стали недоступны. Дом отвернулся от него, холодная каменная громада повернулась лицом к другому.

Вот! Именно это и задело больше всего. Этот птенец, юноша бледный, лопочущий «сэнсей, сэнсей», вдруг оказался способен влиять. Не мог он этому научиться у Подземной Рады! Тогда у кого? Приходилось признать, что ни у кого он не учился, а просто обладал изначально таким же талантом, как и сам Пирошников. И все равно было обидно.

Однако следовало довести до конца осмотр дома. Прекращение полномочий демиурга не отменяло прав и обязанностей хозяина.

На этот раз он не взял с собой никого. Геннадию велел дожидаться его на втором этаже, до которого вчера так и не добрались, а Юльку оставил дома, дав ей задание написать стишок про «наш дом», основываясь на вчерашней инспекции.

Сам же с Серафимой спустился по лестнице на пятый этаж, который, согласно сертификату и договору с бизнес-центром, принадлежал господину Пирошникову. Собственно, это был договор с самим собой. Таким образом, Пирошникову принадлежала гораздо большая площадь в расчете на душу, чем другим домочадцам. Он успокаивал совесть тем, что свой этаж отдаст под общественные и культурные нужды.

С первых же шагов он понял, что Серафима лишь отчасти начала превращать этаж в «царство книги», у нее имелись и свои предпочтения.

Первым делом разрешился мучавший его вопрос – куда делся «Гелиос»? Он был тут как тут, более того, в салоне он обнаружил и Софью Михайловну, и старика Залмана. Будто ничего не изменилось, кроме площади, которая значительно увеличилась.

Посетителей же стало еще меньше, потому что жильцы снизу сюда вообще не заглядывали. Да и что было делать выходцам из Средней Азии и Кавказа в магазине русской поэзии?

Гуля с детьми заняла двухкомнатную квартиру с туалетом и ванной, где стояла самая простая, но новая мебель – четыре кровати, два шкафа, стол и стулья. Причем мебель была детская. Пирошников насчитал еще семь таких же квартирок по четыре койки в каждой, оборудованных тою же мебелью! А в отдельной большой комнате он увидел играющих детей. Их было трое, один из них китайчонок, и было им лет по пять.

– Что это? Откуда они? – спросил Пирошников.

– Первые воспитанники нашего детского сада. Двое с минус первого. Один с улицы Блохина, – ответила она.

– Хм… По-моему, детские сады бывают только государственными? Нет?

– Нет, бывают частные детские сады, – ответила она с виду небрежно, но он заметил ее волнение. – Или семейные…

– Ах! Ты хочешь выйти замуж! Скрутить меня узами! – нарочито грозно вскричал Пирошников, обнимая Серафиму. – Хорошо, мне нетрудно, но бегать и оформлять все это мне западло. Да мне и не разрешат, я суперстар.

– Да, могут не разрешить, – опечалилась она.

– Ничего, оформим как-нибудь, – успокоил он ее.

– Сначала нужно найти средства. Зайди в бухгалтерию, они тебя обрадуют.

Пирошников нахмурился. Он и без визита в бухгалтерию знал, что бизнес-центр на грани банкротства. Платежи от арендаторов поступали нерегулярно, других источников не наблюдалось.

Поэтому он отложил визит в бухгалтерию до лучших времен и спустился на четвертый этаж.

Здесь был вещевой рынок, который исчерпывающе описывается русским словом «шмотки». Комнаты и квартиры были превращены в так называемые «бутики», а попросту лавки, где на стенах висели всяческие модные тряпки якобы известных фирм, но все они были подделками, изготовленными в Турции и Китае.

И продавцы здесь тоже были родом издалека, они громко переговаривались на непонятных языках, поскольку покупателей было немного, да и при покупателях они нисколько не церемонились. Пирошникова почему-то задевала эта чужая, царапающая ухо речь, примерно так же, как его задевала громкая русская речь где-нибудь в Стокгольме или в Риме.

Он купил Юльке собачку, которая двигалась, если ей нажимали на хвост, успев подумать, что здесь использован довольно универсальный принцип.

Следующий, третий этаж был пустынен, там шла отделка и роспись стен, которой занимались два художника, как ни странно, местные.

– Что здесь будет? – спросил Пирошников.

– Кинотеатр на четыре зала, – ответил художник.

– А кто хозяин?

– Геннадий Федорович. Он этажом ниже сейчас.

– Та-ак… – сказал Пирошников.

Он прошелся по этажу.

В небольших залах человек на 200 уже стояли кресла и висели экраны. Как видно, Геннадий вложил в реконструкцию немалую сумму.

Пирошников поспешил вниз и нашел Геннадия в темном зале с мерцающими под потолком звездами и горящей при входе надписью: «Ночной клуб «Космос»».

– Оригинальное название… – пробормотал он.

Геннадий, который о чем-то разговаривал с человеком за пультом на невысокой сцене, заметил Пирошникова и подошел.

– Здравствуйте, Геннадий Федорович, – приветствовал его Пирошников.

– Здравствуйте, – Геннадий насторожился.

– Где деньги взял на все это? – бесцеремонно осведомился Пирошников, обводя рукой зал.

– Кредит, – пожал плечами Геннадий. – У того же Гусарского.

– Смелый ты человек.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Они прошлись по залу. В центре был устроен круглый танцпол, окаймленный со всех сторон полосой из кожаных плоских гимнастических матов шириною метра два. Они были белого цвета, а деревянный танцпол – черного. Это походило на гигантскую мишень.

Естественно, она при этом была слегка наклонной, как и весь зал.

Но главное было не в этом. Танцпол диаметром метров двенадцать был окаймлен шнуром, в котором Пирошников узнал оптоволокно петли гравитации!

– Это еще зачем? – Пирошников указал на шнур.

Геннадий тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Ладно. Хотел позже, но раз уж вы сами заметили… Расскажу. Присядем, – он указал на кресла, стоящие у стен зала.

Они уселись, и Геннадий изложил свой бизнес-план раскрутки ночного клуба. Он целиком и полностью основывался на странностях дома, в котором находился клуб. То, что являлось недостатком, Геннадий решил превратить в эксклюзивное достоинство заведения. А когда он узнал о петле гравитации, план созрел окончательно.

И он сконструировал танцпол с управляемым тяготением. Невесомость создавалась в воображаемом цилиндре от танцпола до потолка (чтобы она не проникала на следующий этаж, в потолок клуба была вмонтирована такая же петля ассиметричного действия), а мягкие кожаные маты по краям предохраняли танцоров, нечаянно вылетевших за пределы цилиндра, от травм. В этом случае они сваливались на маты.

Такая дискотека, по замыслу Геннадия, должна была обеспечить полный ежедневный аншлаг при достаточно высокой цене билета.

Пирошников представил себе толпу летающих танцоров, которые обрушиваются по краям на маты, как спелые яболоки, и оценил замысел Геннадия.

– …Но эта невесомость без вас не работает, – заключил он. – Поэтому я хочу предложить вам постоянный контракт за использование вашей психической энергии. И чтобы вы по вечерам дома сидели, в зоне Плывуна.

Пирошников покачал головой.

– Не хитри. Ты прекрасно знаешь, что эффект уже от меня не зависит. Ты вчера видел, от кого он зависит. И наверняка сделал ему предложение…

– Но Август отказался! – поспешно воскликнул Геннадий. – Он сказал, что авторские права у вас!

– Это, конечно, трогательно, – улыбнулся Пирошников. – Но никакого авторского права ни на Плывун, ни на силу тяготения у меня нет и быть не может. Так что танцуйте в воздухе вместе с Августом.

– Нет, без вас не получится. Все равно он ваш ученик. Вы же не будете спорить? Иначе зачем он вас сэнсеем зовет? – не сдавался Геннадий. – Вы – художественный руководитель. Вы ставите номер, понимаете? Пульт и я могу нажимать. А что говорить? Петь? Опять эти «моо-кузэй»?

– Нет-нет, только не это! – поморщился Пирошников.

– Ну вот… – Геннадий почувствовал, что Пирошников дрогнул. – И заработок какой-никакой. Серафима Степановна там у вас уже нагородила на двести тысяч…

– Да уж…

– Ну вот. Август согласен только при вашем руководстве. Открытие через неделю. Запускать рекламу?

– Погоди. Какой быстрый. Мне надо поговорить с Августом… А что за контингент у тебя тут будет?

– Ну, молодежь, сами понимаете…

– Гастарбайтеры будут?

– Куда от них денешься…

– А милиция? Безопасность?

– Не волнуйтесь, Владимир Николаевич. Все предусмотрено, – успокоил его Геннадий.

Пирошников хотел было отправиться домой, на крышу, но Геннадий напомнил ему, что его со вчерашнего дня дожидается Подземная Рада.

– Я им обещал, – сказал он.

– Ох, как они меня достали! – вздохнул Пирошников. – Ну, пошли.

На этот раз с Пирошниковым собрался потолковать лишь президиум Рады в составе трех человек – Данилюка, Выкозикова и Даниила Сатрапа. Эта троица, или, вернее, тройка, как всегда, ожидала Пирошникова в «Приюте домочадца» за пивом.

Пирошников с Геннадием вошли и поздоровались со всеми за руку. Казалось, прежняя вражда была забыта, Рада выглядела благодушно и даже расслабленно.

Уселись напротив друг друга – тройка с одной стороны, руководство с другой. Геннадий дал знак, и барменша Клавдия принесла еще две полные кружки пива.

– Ну шо, громадяне… – начал Данилюк. – Теперь ви бачите, що видбуваеться. Виддали будинок нехристям.

– Говорите по-русски, пожалуйста, – попросил Пирошников.

– «Черных» пустили, говорю. А свои в подвале остались, – перевел Данилюк.

– Кто же вам мешал переехать повыше? – спросил Пирошников.

– Повыше тот, у кого гроши, – Данилюк выразительно посмотрел на Геннадия.

– Работать надо… – отвечал тот.

Короче говоря, выяснилось путем разного рода околичностей, что Рада, в общем, не протестовала бы против мигрантов и коммерциализации дома, если бы имела некую компенсацию… «Делиться надо» – так можно было бы предельно упростить их требования.

Внезапно Пирошников заглянул под стол, осмотрел пол, прошелся взглядом по стене, будто ища что-то внизу.

– Потеряли чего? Чи шо? – спросил Данилюк.