Руки – те, что нарезали этот овощ, посыпали приправами, выкладывали на тарелку – эти же руки крошили женщин на куски, как эту самую капусту, вырезали с них мясо до костей, потрошили внутренности, срезали скальп…

Теперь она ни за что не хотела притрагиваться к этой еде. Даже запах жареного показался ей тошнотворным, навевая мысли о том, как он мог жечь трупы.

Ксюша отползла поближе к кровати, потом за неё, и оказалась рядом с дверью. Она с тоскливой злобой посмотрела на неё снизу вверх. Ну почему она железная? С такой точно ничего не сделать, если нет ножовки по металлу. Брррр… Ксюша передернулась, вспомнив её противный звук.

Выше, примерно на середине высоты двери, была замочная скважина.

Что, если заглянуть внутрь?

Она поднялась. Прямоугольный, узкий, с резьбой, проём находился чуть ниже уровня её глаз.

Наклонившись, она заглянула в него.

Сперва Ксения увидела черноту. Но какую-то необычную, яркую, насыщенную и блестящую. Какую-то… живую.

Тут же эта чернота…. моргнула, заблестела ещё ярче и отодвинулась, после чего вокруг темного круга обозначился ещё один – холодно-голубого цвета. Одновременно с этим послышались низкие и сухие отрывистые звуки, будто кто-то наносил резкие короткие штрихи по наждачной бумаге.

Ксюша вскрикнула, отскочила, но споткнулась и упала спиной на пол, при этом больно ударившись головой о железную перекладину кровати. От неожиданной боли она взвизгнула снова, а из глаз полились слёзы.

Кровь шумела в ушах, от страха её бросало то в жар, то в холод, а конечности подтрясывало. Всхлипывая, она вскочила и понеслась в ванную. Ушибленное место на темени горело и пульсировало, в глазах было темно. Включив воду, Ксюша сунула голову под неё целиком, плача от неожиданного испуга, боли и обиды. Он следил за ней, как фермер в стайке – за скотиной на убой! Как на животное в клетке!!!

Вода, смешиваясь со слезами, текла по её лицу, а плечи тряслись. Она не могла успокоиться.

Когда Ксения, наконец, выключила воду и постояла несколько минут в тишине, вытирая глаза и лицо ладонями, она услышала едва донесшийся сюда из глубины дома звук закрывающегося замка, а когда она вышла в комнатку – удаляющийся шум мотора автомобиля.

Значит, он уехал. Может, ему надо на работу. Или у него есть семья. Любящая жена и дети, которые ни сном, ни духом не помышляют, чем он занимается в свободное время! Конченый садист, убийца, насильник, психопат и подонок!!!

Её затрясло от гнева. Она побежала к тарелке с капустой, схватила ту и швырнула об стену. Затем кинулась к деревянной стене и принялась колотить её руками, ногами, бросаться на преграду всем телом так, что порою ей казалось, она порвёт себе мышцы и связки, либо сломает кости. Что было сил, она кричала, рыдала и звала на помощь, била чашкой по железной двери, стенам, доскам, кровати и кафелю в ванной так, что у самой звенело в ушах. Иногда Ксюша пинала дверь, била ту возле замка, надеясь на чудо, что это, как в сериалах и фильмах, поможет её открыть. Наконец, она без сил упала на кровать и снова ненадолго уснула, а встав, принялась набирать в чашку воду и поливать раз за разом две крайние доски в правом углу, особенно намереваясь намочить места возле гвоздей. После этого она ковыряла их шпилькой. Один раз от её усилия та соскользнула, оцарапав возле ногтя. Из ранки потекла свежая кровь, но Ксюша лишь облизнула это место и продолжила свои старания.

Сегодня ещё она попыталась, наносив с помощью чашки воды, размягчить землю под стеной и соорудить подкоп, но оказалось, что под ней находится бетон. Насколько глубоко тот продолжался, Ксюша оценивать не стала и бросила эту затею.

Когда золотисто-красная каёмка солнца скрылась за деревьями, а снаружи легли первые тени, она в глубокой тоске опустилась на пол. Гоша сегодня так и не пришёл за ней. Всхлипывая, она принялась звать его, но неслышно, повторяя и повторяя в тишине его имя, гадая, где он сейчас может быть, что делает, как волнуется о ней и не может найти. Только теперь она призналась себе, как сильно надеялась, что её обнаружат до наступления ночи. Теперь сидя на земляном полу, и наблюдая в щель между досками за наступлением темноты, она понимала, что вместе с ней приходит и тот необъяснимый страх. Ей предстоит ещё одна ночь с призраками.

Глава 15

– Итак, Евгений Васильевич. Значит, вы утверждаете, не видели ничего подозрительного? Ни по прибытию, ни после того, как покинули ресторан?

– Никак нет… иээээ… товарищ… ээээ… капитан, – смешно замотал головой мужлан с маленькими глазками. Его слюнявые губы при этом смешно вытянулись вперёд, а щёки, заплывшие салом, активно задергались из стороны в сторону. Гоша, сидевший сбоку от стола, за которым Юра допрашивал двух самых главных свидетелей, злорадно отметил про себя, как же сейчас он напоминает индюка, и ничуть не удивился бы, если Гребнёв в этот момент вдруг издал бы характерное курлыканье. Второй сотрудник «ЛК», худой молодой брюнет с выпученными глазами, поспешно сделал утвердительный кивок. Гоша увидел, как тонкие пальцы этого паренька сжали лежавший на коленях портфель так, что аж побелели.

Оба явно чувствовали себя не в своей тарелке. То ли из-за того, что их вызвали на допрос в полицию, то ли из-за присутствия здесь главы конкурирующего издательства, у которого они самым наглым образом пытались переманить автора и его жену. Особенно если учесть, что сразу после встречи с ними её похитили.

– А вы в курсе, что вы оба видели её последними? – отчётливо, делая упор на последнее слово, произнёс Георгий, нацелив на них пристальный и твёрдый взгляд.

Молодой парень нерешительно посмотрел в ответ, и тут же быстро отвёл глаза. Лысый же только ещё больше ссутулился, бегло посмотрел на стол Юры, прошарив, словно крыса, глазами, все бумаги, и начал прочищать горло. Гоша презрительно наблюдал за ними. Тоже ему. Затряслись, как нагадившие коты. Сейчас он, видя переговорщиков Сокова в первый раз, искренне недоумевал, как можно было доверять подобные дела таким простофилям. Интересно, как они заманивали писателей? Предлагали круглогодичную скидочную карту в их местную столовую и бабушкины пирожки?

– Да… в-вы что?! – наконец отмерев, взвизгнул Гребнёв, поняв, куда он клонит. – Мы… да никогда… Да наш начальник… – Он разволновался так, что на мгновение захлебнулся своей речью.

– Не знаю, не знаю, – уничтожающе елейным тоном произнёс Гоша; впрочем, постаравшись, чтобы его дальнейшие слова звучали как можно более сухо и строго. – Ксюша ведь понадобилась вам именно в тот день. И ваше опоздание – почему оно не может оказаться частью хорошо спланированного дела? Если это, конечно, не безалаберность и полное неуважение и как к человеку, и как к автору, который – как вы надеялись – будет с вами сотрудничать.

Георгий внимательно посмотрел на толстяка и вопросительно склонил голову, давая тому понять, что ждёт немедленного ответа. И с удовольствием отметил, что лысина его вмиг покрылась испариной, глаза забегали ещё быстрее, а нижняя губа выпятилась, задергалась и заплясала тверк. Парень же окончательно застыл и побледнел; глаза его выкатились ещё сильнее, что придало ему комичный вид.

– Н-нуу… Нет, нет, нет, – Гребнёв замотал головой так интенсивно, что капли пота с его лысой головы полетели в стороны. – Мы правда, мы не хотели… Это всё проклятая авария, из-за неё мы и опоздали, – он беспокойно поёжился. – Самим было неловко, что так получилось. Но мы честно предупредили Ксению Геннадьевну, она могла бы уйти, если хотела… Она согласилась остаться, мы всё уладили.

– Конечно. Она решила вас подождать, чтобы поговорить, иначе вы бы от неё не отстали, – процедил Гоша.

– Кто ещё знал о том, куда вы направляетесь? – спросил Юра.

– Соков знал, – прошептал Гребнёв. Его спутник снова торопливо закивал. – И… и всё.

– То есть, ваш начальник приказал вам отвести её в определённое место, – уточнил Гоша. – Вы ведь выбирали, где встретиться, верно?

Тот едва заметно кивнул.

– Ага. А почему бы тогда нам не подумать, что вы же и задержали её на положенный срок – на такой, чтобы ваш наёмник вовремя успел занять позицию и напасть на неё? – не унимался Георгий. Теперь, особенно после отчета Журавлёва, предоставленного ему сегодня утром, он был абсолютно уверен, что «ЛК» не имеют никакого отношения к пропаже Ксюши. Но испуганный и деморализованный вид этих петухов, которые вместе со своими боссами изначально были о его жене невысокого мнения, преследовали её, навязывая свою контору, и толкнули своим существованием в лапы преступника, приносил ему мстительное удовлетворение.

– Да не было такого! – заголосил толстяк, подняв свой тон ещё на октаву выше, от усердия аж брызнув слюной. – Никто никого не… – он облизнул губы. – Да, мы хотели переманить Ксению Геннадьевну к нам, это так, н-не отрицаем – она превосходный, подающий надежды писатель. Мы даже видели кино по её книге, и начальник наш тоже смотрел – оценил, да… И интервью с ней – она нам понравилась. Да и коммерчески она бы тоже нам… эээ… начальнику… была выгодна – в последнее время продажи её книг поднялись, особенно после выхода фильма. Сколько бы она ещё могла… ох, простите, – виновато потупился он, затем сухо откашлялся и добавил: – Но мы никого не принуждаем силой. Если писатель отказывается с нами сотрудничать, мы уходим в сторонку. Но похищать его, чтобы выбить согласие… или чтоб насолить его издателям – нам такие дела совсем не нужны! Это же серьёзная уголовщина! Зачем нашему начальству связываться с криминалом? Да и если бы каждый раз так делали с теми, кто не пошёл к нам – это сколько мы бы вытерпели заморочек и риска! Кому это надо?

На лице дядьки застыло вполне искреннее недоумение, и Гоша для себя не мог не согласиться с тем, что эта часть рассуждений прозвучала у него логически обоснованной.

– Ну да. Тогда бы вам, видимо, пришлось налаживать целый конвейер сбыта непокорных писателей – так сказать, ни нам, ни вам, – хмыкнул он. – От такого одни убытки.

Он чуть подался вперёд, чтобы они лучше его видели.

– Только между Ксюшей и остальными есть одна разница. Скажите, Евгений Васильевич, – медленно, вкрадчиво и внятно проговорил он. – Вам так нужна была она, что вас даже не смутил факт, что она моя жена?

Гребнёв снова удручённо замолчал и нахмурился так, что сходство с индюком стало как никогда сильным.

– Это всё Соков, – промямлил он, глядя себе под нос. – Он всё равно решил предложить ей перейти к нам. Он просто захотел попробовать… А мы что? Если начальник приказал – надо выполнять. Не думайте, что это была чисто наша идея. Мы и сами сомневались в том, что Ксения Геннадьевна… покинет вас, Георгий Андреевич. И, к слову, она, – впервые за всю беседу Гребнёв поднял на него глаза. – Она так нам и сказала. Она просто пришла в бешенство, когда мы стали ей предлагать! Да. Слышали бы вы…

Молодой парень, которого звали Анатолий, вежливо кашлянул. Гоша и Юра, успевшие уже забыть о молчаливом помощнике, изумлённо посмотрели на него.

– Кхм, – он ещё раз вежливо напомнил о себе. – У меня есть запись. Наш разговор с Ксенией Архипкиной записывался на диктофон. Сейчас найду, что она говорила.

Анатолий достал телефон, поводил пальцем по экрану и, наконец, ткнул в него. Гоша прислушался. Вначале до него доносились только обрывки фраз, сказанные мужским голосом (видимо, Гребнёва), но парень усердно водил пальцем по сенсорному дисплею, выискивая нужную ему часть разговора.

– Ага, – торжествующе сказал он. – Здесь!

С болезненно сдавившей грудь радостью, Гоша узнал голос своей несчастной жены, который раздавался из динамика, прокатываясь по всему помещению:

«Евгений Васильевич! Вы и ваше начальство просто ничего не знаете. Я понимаю. Должно быть, вы все, подумав, что мы переехали сюда, решили, что он…»

По мере того, как Ксюша продолжала говорить, Георгий чувствовал, как его дыхательные пути начинают медленно сдавливаться чем-то тяжёлым, так, что следующий вдох дался ему с большим трудом, а к глазам подступили слёзы.

Собрав всю выдержку и самообладание, он с каменным лицом дослушал запись, хотя внутри у него градом обрушивалась стена горячих, разъедающих душу капель дождя. Когда запись кончилась, в наступившей тишине их стук начал бить его ещё сильнее, а их гулкое эхо проносилось до самых дальних уголков его сознания.

– Ну да. Так… и было. Вот, – смущённо подытожил Гребнёв. – А потом она ушла.

Он продолжил сыпать дальнейшими оправданиями, сожалениями и предположениями, кто мог сделать это с ней, но Гоша почти не вслушивался в этот не несущий никакой полезной информации словесный поток, и лишь кивал время от времени с серьёзным видом. У него перед глазами снова стояла чудовищная картина с видеопленки и лицо Ксюши.

Когда Юра наконец-то задал переговорщикам последние уточняющие вопросы и вышел вместе с ними в коридор, он, не в силах больше сдерживаться, закрыл лицо руками.

* * *

– Ну, с обвинениями ты их, конечно, закошмарил, – прокомментировал Юра некоторым временем позже.

Гоша равнодушно пожал плечами. Никакой жалости к недавним посетителям он не испытывал.

Друг стал внимательно просматривать распечатки, которые не так давно принёс, вбежав в кабинет, белокурый парнишка, который, как догадался Георгий, тоже служил в оперативном отделе. Юноша выглядел очень молодым и был похож скорее на студента – первокурсника, чем на Юриного коллегу. Пробыл он здесь недолго, убежав так же быстро, как появился.

– Тут звонки Евгения Гребнёва, Анатолия Соломина и Валерия Сокова за последнюю неделю, – пояснил он. Сейчас приступили к их проверке. Хотя, – он потряс листами. – Я лично тоже их не подозреваю.

– Да чёрт с ними, – отмахнулся Гоша, впервые заговорив после ухода Гребнёва и его помощника. Он встал со стула и медленно проговорил: – Завтра – или, может, уже сегодня вечером – всем будет известно про то, что случилось. Этот бегемот и его прихвостень всем растреплют. Затем он тяжело вздохнул, и прибавил: – Да и что теперь. Всё равно бы об этом рано или поздно узнали.

Осознав это, Гоша совсем помрачнел. Ещё и эта чёртова суета. С завтрашнего дня издательство начнут атаковать все представители СМИ. Закидают звонками, электронными письмами, а потом начнут дежурить у входа, надеясь поймать себе информатора. Надо будет сегодня предупредить Марка Фёдорова, начальника пресс-отдела, что в ближайшем будущем ему и всем его подчинённым предстоят нелёгкие времена. А ещё – переговорить с Антоновым и своей секретаршей Татьяной.

Да и сам он был вовсе не в восторге от того, что каждый репортёр захочет ткнуть палкой в его свежую, кровоточащую рану. Как будто и без того было легко…

Дверь отворилась, и в общую комнату вошёл вчерашний парень. Сегодня на нем была мятая серая футболка в полоску, брюки цвета хаки и всё то же серьёзное, угрюмое лицо. Не меняясь в выражении, он коротко кивнул Юре и Гоше и поспешил к своему компьютеру.

– Привет, Лёха! – Юрий махнул ему рукой, затем встал, обогнув стол, подошёл к Гоше и тихо сказал: – Он у нас всегда неразговорчивый. И работать любит больше с бумагами и техникой, чем с живыми людьми.

– И судмедэкспертом ему бы тогда подошло…, – машинально отреагировал Георгий, глядя на часы. – Ладно, я…

Дверь отворилась ещё раз, и на пороге показалась строгая дама в полицейской форме. Брюнетка с высоким пучком на голове, прямоугольных очках, идеальным макияжем и туфлями на каблуках; возраст её навскидку варьировался от тридцати пяти до сорока с небольшим. Синие пиджак и юбка – карандаш вплотную облегали её стройную фигуру. Из-за её плеча выглядывал какой-то мужик со всклокоченными волосами.

– Елена Сергеевна! – всплеснул руками Юрий. – Здравствуйте! Рад вас видеть! Что у нас случилось?

– Так, Аркадьев, – не обращая внимания на его приветствия, отчеканила дама. – Хорошо хоть ты на месте. И тебе, Волчков, привет, – женщина сухо кивнула молчаливому парню. Голос у неё оказался низкий и стальной.

– Да, Вячеслав Леонидович сегодня уехал по делам в центр…

– Ближе к делу. Вот, привела вам подарочек. Этот товарищ пришёл сейчас к нам и стал утверждать, что он – свидетель по делу Архипкиной. Хочет что-то сказать.

Гоша почувствовал, как внутри у него всё напряглось.

– Короче, не буду вам мешать. Сейчас он зайдёт и сам всё расскажет. Гражданин, заходите, пожалуйста, – она посторонилась, пропуская спутника вперёд.

Мужик был среднего телосложения, хотя под его замызганной, застиранной и видавшей виды рубашкой, которая когда-то была оранжевой в красную клетку, уже вырисовывалось пивное брюхо. Остальная одежда была под стать: темная куртка – то ли серая, то ли чёрная, но загрязнённая и выцветшая, местами подранная; широкие выгоревшие голубые джинсы, спадающие с его живота, и поношенные ботинки. Короткие тёмно-русые волосы гостя были взлохмачены и торчали в разные стороны – кроме того, их, кажется, давно не мыли.

– Коростылёв Александр Петрович, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, – прохрипел неопрятный субъект.

«Ну, надо же, – удивлённо подумал Гоша, быстро возвращаясь на своё прежнее место. – На вид ему можно дать полтинник!»

После того, как Юра записал все его данные, тип завел рассказ:

– В общем, это… Я видел, там какая-то фигня произошла.

– Так, а теперь подробней и по порядку. Какая фигня, где произошла, что ты видел? – начал уточнять Юрий.

– Так это… на Яровиковской я видел, – пояснил мужик. – Точнее там, рядом. Где эта… гостиница блатная. Мимо я шёл, короче. Это два или три дня назад было.

– Так два или три? Можешь вспомнить число, время?

Коростылёв икнул.

– Ща… Это я вечером шёл, где-то в девять – начале десятого. Пехом две остановки шёл, потому что оттуда на мой автобус хрен сядешь. Мы это в лесочке там неподалёку, ну… Вовку провожали. Они-то на тачках были, но я не захотел на ночь оставаться там, в машине Вовкиной спать – дома-то теплее! И удобнее! И вообще, с утра рано на работу надо было. Сильно там я не пил, не.

– Куда провожали? В последний путь? – не удержался Юра.

– Нет, – снова икнул мужик, не поняв шутки или не обратив на неё внимания. – Он на следующий день в Москву уезжал. Значит, это было семнадцатое. Точно. Отмечали… вот. Ага. И, значит, иду я такой и слышу прямо крики, визги истошные, будто убивают кого. Прям точно баба орет. Ну, я то место к тому времени прошёл, откуда крики. Вернулся, сам не знаю, зачем, глянул так аккуратненько в проулок– мама родная! Вдалеке было, конечно, неблизко, но я разглядел. Там какой-то крендель просто поднял бабу с земли, встряхнул так, и утащил её в лес! Вот. Она в белом была, если важно.

Он, задыхаясь от возбуждения, перевёл дух.

– Я тогда так испугался, господи, прости, так испугался! Просто подумал – а если этот тип меня заметил, что я за ним наблюдал? Тогда он сейчас за мной погонится и порешит! Я и драпанул как угорелый! Откуда только силы взялись. Бежал до самого «Телекома», мать его ити.

– То есть, ты видел, как кто-то напал на девушку и утащил её в лес? – подвёл итог Гоша. – А обратиться с этим в полицию ты решил только сейчас?

Он говорил спокойно, но чувствовал, как в душе у него закипает ярость. И вызванная в первую очередь не пренебрежительным словом «баба» в отношении Ксюши из уст этого простака.

– Ну да. Да как-то стрёмно стало. Подумал, может, ту бабу ищет кто. Вдруг он её похитил? Если бы в лесу трупак нашли, все бы уже давно об этом трубили. Значит, либо она выжила, либо пропала. Я и подумал – если чё, мой рассказ может сгодиться. По-любому тут свидетели нужны в этом деле. Если он её изнасиловал, например, то я его видел…

Георгия затрясло от гнева. Кровь бросилась ему в голову. Сейчас он испытывал непреодолимое желание подойти и дать ему в лицо. Видимо, заметив его настроение, мужик притих и уже с меньшим энтузиазмом добавил:

– Это… Вы, наверное, осуждаете меня, что я тогда не рванулся её спасать. Но, понимаете… я боялся. Да. Он ведь мог и меня убить. Зачем мне в это ввязываться? На словах или в кино да, все поступили бы правильно. Только в жизни редко кто будет рисковать собой ради постороннего человека. Я… можете считать меня трусом, или малодушным, но я – как большинство.

– Никто и не настаивает, что ты должен был разыгрывать из себя героя, – прорычал Гоша. – Но ты хотя бы сразу мог сообщить в полицию? Если ты так трясся за свою шкуру – что тебе мешало добраться до безопасного места и позвонить?!

– Ну, я… – начал жевать слюни мужик, но Гоша не дал ему продолжить:

– Так, может, было бы больше шансов найти преступника по горячим следам. А твоё бездействие приведёт к тому, что и ты косвенно будешь виновен и в судьбе жертвы, и в том, что маньяк уйдёт от поимки.

Он откинулся на стуле, снова ощутив удар ножом – их было много, и лезвие каждого оставалось внутри него, продолжая причинять боль. Они возникали всякий раз при мысли, что Ксюша могла попасть к серийному маньяку, и что он мог с ней сделать – или делать в эту самую минуту.

Гоша молчал всю оставшуюся беседу. Насчёт похитителя ничего особенного любитель подвыпить не сказал, повторяя стандартные описания: во всем чёрном, телосложение вроде бы плотное, похож на мужчину… Разве что добавил, что ростом тот был выше своей жертвы. Когда свидетель наконец ушёл, оставив после себя лёгкий запах дешевого пива, он тоже поднялся.

– Я в какой-то момент даже подумал, что ты ударишь его, – настороженно сказал Юра, не спуская с него глаз. – Ты куда?

– Поеду по своим делам. Не буду же я весь день тебе мешать, – ухмыльнулся он, направляясь к двери.

– Ааа, – слегка отступил Юрий. – У тебя, наверное, теперь… проблем добавится? С прессой? – он невнятно мямлил, явно подбирая слова и опасаясь, что сейчас друг накинется и на него.

– И это тоже, – пробормотал Гоша, и решил-таки рассказать ему о предстоящем сегодня деле, которое волновало его даже больше назойливых журналистов. – Я сейчас еду к дяде Ксюши. Её нет уже третий день, и сегодня Ефим Алексеевич позвонил мне. Я же просто… не смог заставить себя взять трубку, – выдохнул он. – Тогда он написал, что не смог сегодня до неё дозвониться, и всё ли у нас в порядке. Я в ответном сообщении заверил его, что всё хорошо, и мы сегодня к нему приедем, – Гоша с грустью посмотрел на стену слева от себя. – Откладывать это больше нельзя. Да и будет ужасно, если завтра он всё в первую очередь узнает из новостей.

– О, – Юра в смятении опустил голову, явно не зная, что сказать ему в такой тяжёлой, трагической ситуации.

Георгий и сам не знал, как будет говорить со стариком, и каково это – быть гонцом, приносящим недобрую весть. Он бы сейчас с большим удовольствием переложил эту ответственность на кого другого. Например, попросить об этом Юру – чтобы он сделал это лично, или возложил эту неприятную процедуру на одного из своих коллег. И, скорей всего, у них уже был опыт подобных бесед, когда им приходилось говорить с родственниками потерпевших и погибших. Или снова обратиться к Владу.

Но вот только Гоша понимал, что сделать это должен он.

Юра, так и не решив, что сказал, молча кивнул ему в знак прощания и поддержки.

Ксюша, похищенная неизвестно кем… Неведомый преступник – легенда этого городка, похищающий людей, и её, возможно, тоже… Разговор с дядей Ксюши… Сейчас пожилой библиотекарь обвинит его во всем, и Гоша не сможет его за это осуждать. Пресса и телевидение… Дальнейшая череда долгих, мучительных дней, сулящая лишь бесконечные разговоры, перемолвки и обсуждения – как открыто, в статьях и телепередачах – так и скрытно, тихим юрким шёпотком среди его сотрудников, приятелей и партнеров, который будет затихать при малейшем его приближении. И в центре всего этого хаоса – его собственное, томительное ожидание новых известий.

Мантра, которой нет конца и края.

В довершение ко всему, Гоша, спускаясь на первый этаж к выходу, ещё и задел локтём стоявший на подоконнике лестничной клетки между этажами цветок в горшке, едва не уронив его.

Цветок. Его Ксюша любила цветы.

Глава 16

Это был третий закат солнца, который она наблюдала здесь, и третий раз – с мыслью, что он может оказаться последним в её жизни. Печально следя за тем, как на небе вспыхивают ярко-розовые полосы, Ксения уткнулась лбом в твёрдую грубую древесину, отделяющую её от внешнего мира.

От голода у неё ещё днём появилось головокружение, которое не проходило до сих пор. А может, помимо этого, сказались общее утомление и постоянный, испытываемый ею каждую минуту пребывания здесь, страх.

Биологический ритм часов её сбился: теперь основная часть бодрствования и физической активности, когда она упорно расковыривала гвозди в досках, шатала последние за верхний край (там, где между ним и потолком был зазор, достаточный, чтобы пролезла ладонь), пытаясь выломать, приходилась на ночь. С одной стороны, это было ужасно, поскольку в темноте к ней со всех сторон подползали мёртвые твари. Они шипели ей в спину, выли, и норовили ухватить за ноги. Минувшей ночью к покойнице в красном платье и полусгнившей блондинке присоединилась ещё одна – с блестящими волосами, из-под которых в её пустые глазницы текла кровь.

А с другой стороны, Ксюша только ночью могла спокойно предпринимать попытки освободиться – убийца, судя по всему, не оставался здесь ночевать, предпочитая, чтобы призраки мёртвых, убиенных женщин приходили только к ней. Да и страх от их появления придавал ей адреналин, а тот – физическую силу.

Сегодняшней ночью они опять к ней пришли. Дверь в ванную то и дело с ужасным скрипом норовила закрыться, да и тусклого света, падающий оттуда, был слишком слаб, чтоб их прогнать. Блондинка в этот раз спряталась у неё под кроватью, брюнетка с окровавленным черепом тихо подбиралась из дальнего угла, Красное Платье заняло неизменное место у неё за спиной. А ещё одна, новенькая – Ксюша предположила, что это был раздроблённый ею при падении в подвале скелет в зелёных лохмотьях – тихо выла за железной дверью, пытаясь войти, и скребя по ней так, что у Ксении волосы вставали дыбом.

Дрожа от страха, она пыталась сосредотачиваться на мыслях о Гоше. О его шёлковых волосах шоколадного цвета, чувственных губах, дымке его серых глаз, в которой она всегда растворялась. О том, что он её обязательно найдёт и вытащит отсюда. Ксюша представляла, как он вместе с Юрой посылает в леса огромные толпы людей на её поиски. Те прочёсывают их «стеной», и, в конце концов, находят этот дом, откуда её в итоге спасают. Утром, днем и вечером, когда не спала, она постоянно прислушивалась к любому шороху извне, всем сердцем ожидая того, что сейчас за ней придут. Нынешним утром она даже заснула, прислонившись спиной к деревянной стене (отчего спина потом болела полдня). Ночью же, из-за привидений, сделать это было сложно, но она пыталась.

А иногда в её голову закрадывались страшные мысли, что Гоша не приходит потому, что маньяк уже убил его, когда муж пытался до неё добраться. Сердце Ксюши при этом сжималось, и она гнала эти мысли прочь.

За ночь она несколько раз уставала от своей деятельности и принималась плакать, тряся в воздухе онемевшими, покрытыми свежими царапинами пальцами – ноющими так, словно она безотрывно два дня писала на телефоне, но подойти к кровати не решалась – покойница под ней только этого и ждала.

Покойница… Да. Тем краем сознания, что ещё сохраняло трезвость рассудка, Ксюша начинала понимать, что от переутомления, стресса и голода грань между реальностью и вымыслом стала для неё как никогда более размытой. И сейчас, не меньше, чем самого маньяка, она боялась, что на таком «благоприятном» для этого фоне у неё начнутся галлюцинации, и она чётко начнёт видеть все эти ожившие трупы на самом деле.

Чёрт бы побрал. Ксюша всегда боялась привидений и чудовищ. В детстве она отказывалась спать одна в своей комнате, если мама не сидела с ней, читая ей сказки до тех пор, пока дочка не заснёт, а потом ещё не оставляла ночник включённым, а дверь в коридор, где горел свет – открытой. Ночник был старый, советский, принадлежавший ещё её бабушке – она и дедушка жили вместе с ней и мамой, и мама перенесла его в Ксюшину комнату. Он был сделан в виде белой лилии с оранжевой каёмкой по бокам лепестков, с красным камнем в центре, изображавшем пестики и тычинки. Всё это было закреплено на тёмно-зелёном блюдце. Когда ночник включался, изображение лилии тенью ложилось на противоположную стену, и Ксюше это нравилось – её детская комнатка вся становилась «цветочной».

Она ухватилась за деревянную опору.

Кажется, сзади что-то хрипело.

Ах да… это же мёртвые женщины. Души, обречённые вечно шататься рядом с местом своей насильственной смерти.

«Только не оборачиваться…»

Светильник. Бабушкин. Мамин.

Ох, чёрт, она потеряла брелок…

Ксения громко всхлипнула. Где-то рядом одна из умерших отозвалась ей таким же душераздирающим всхлипом.

И как же есть хочется.

Андрей ЛЕГОСТАЕВ

Брелок-кот… Ей семь лет, она смотрит на витрину газетного киоска «Розпечать», и ей безумно нравится симпатичный серый котик с розовым бантиком на шее и прикольной подвесочкой. Она заворожено глядит на него – и вскоре получает от любящей мамы, а заодно и мороженое-стаканчик в соседнем киоске. Мама берет её за руку, чтобы перевести через дорогу, а Ксюша держит в руке брелок и неотрывно разглядывает, любуясь, как игриво в нем переливаются солнечные блики…

Как вокруг много солнечного света!

ЗАМОК ПЯТНИСТОЙ РОЗЫ

Она всем своим существом устремилась туда, даже не поняв, что потеряла сознание.

* * *

Очнулась Ксюша там же, где упала – в закутке у правого угла, рядом с деревянной стеной. Она застонала. Ей так не хотелось возвращаться в свою тюрьму из замечательного сна, в котором она снова была ребёнком, и в белом сарафанчике с пышной юбкой, чешках и белых колготках в полоску, радостно плясала в кружке местного ДК под «Танец маленьких утят» вместе с остальными детьми, со смехом повторяя движения учительницы-хореографа. Вика Лебедева, её лучшая подружка в начальной школе, черноволосая девочка в нарядном розовом платье из шуршащей, словно пакет, ткани, веселилась рядом, счастливо глядя то на неё, то на Галину Николаевну, улыбаясь полубеззубым ртом – тогда у неё активно выпадали молочные зубы.

Моим близким друзьям — Андрею Черткову, Юрию Флейшману и Александру Олексенко, столь непохожим, но одинаково преданно любящим фантастику, посвящаю.
Ксюша вздохнула и еле поднялась, чтобы сесть. Голова у неё закружилась. Интересно, где сейчас Вика? В пятом классе она перевелась в другую школу, и больше Ксюша о ней ничего не слышала.

Пошатываясь, она добралась до кровати и рухнула на неё, закрыв глаза. Во рту было сухо. Голова гудела. Желудок снова начало неимоверно крутить, словно там образовалась сосущая чернота, поглощающая стенки, благодаря чему орган выворачивался наизнанку. Она перевернулась на левый бок, прижала колени и груди и начала дышать как можно глубже, надеясь, что всё это поможет.

ПРОЛОГ

Вскоре она услышала, как вернулся хозяин дома, и невольно испытала облегчение. С тех пор, как позавчера днём он уехал, оставив ей капусту, он здесь не появлялся, и Ксюшу иногда посещал страх, что он может больше вообще не приехать. Случись с ним что – и её ждала бы голодная смерть взаперти.

На эти мысли желудок ответил ей схваткообразной болью от очередного спазма.

Можно сколько угодно бродить по улицам Реухала, заходя в кабачки и таверны — как в самые дешевые, заполненные с подозрением взирающими на чужака небритыми мускулистыми завсегдатаями, сидящими за неоструганными столами, так и в залы, посещать которые не стесняются самые богатые и уважаемые жители города и даже сам король: когда какой-нибудь известный заезжий песнедел весь вечер тешит слух собравшихся замечательными историями под грустную проникновенную мелодию.

Интересно, захочет ли похититель сейчас ещё раз принести ей еду? Или решит проучить её после того, как она поступила тогда с его капустой?

Сейчас Ксюша уже готова была пожалеть об этом. Открыв глаза, она посмотрела на стены: кое-где на них всё ещё виднелись прилипшие и засохшие останки злосчастного блюда.

Можно часами взирать на величественные сооружения — храмы, стадионы, присутственные места; можно полный день бесцельно прошататься с распахнутыми глазами по необъятной Торговой площади, поражаясь невероятному многоречию и многообразию товаров; можно стоять у аддаканов, стараясь понять пульс Города Городов, и изучать огромный шар Димоэта, висящий прямо в воздухе — абсолютно точное, но немыслимо во сколько раз уменьшенное подобие Аддакая, со всеми его материками, островами, горами, лесами и необъятными пустынями, песчаными и водными…

С приходом маньяка в дом страх за свою жизнь вновь превратился из спящего вулкана в извергающийся, заливающий потоками лавы каждую клеточку её тела. Нервы её напрягались до предела, когда их главный центр управления – мозг – начинал перебирать всевозможные варианты того, чем может обернуться столь близкое нахождение убийцы, вплоть до самого худшего. А что самое страшное, Ксения понимала, что в том состоянии, в котором сейчас находится, не сможет противостоять ему. Главное сейчас – это, не упав от головокружения в обморок, добраться до ванной и попить воды. Вода позволяет ей поддерживать внутренние ресурсы организма хотя бы на треть от нормы. То, что она здесь есть в неограниченном количестве – на самом деле было большой удачей. Проглатывая её столько, чтобы она заполняла пустой желудок, Ксюша вспоминала случаи, когда люди выживали в экстремальных условиях, целый месяц употребляя одну воду.

Целый день сегодня она старалась находиться в пределах видимости в замочную скважину, понимая, что маньяк снова будет наблюдать за ней, и опасаясь, что если она исчезнет из поля зрения, пройдя в ванную или закуток, он зайдёт сюда. Порою Ксюша кожей ощущала его присутствие по ту сторону двери, и, всякий раз, услышав за ней шевеление, она холодела.

Можно войти в Храм Восьми Богов и даже, в Праздник Аддаканов, увидеть их всех… Можно вычертить план города и не жалея времени скрупулезно обойти все проулки, улицы и кварталы… И все равно не понять внутренней жизни Реухала.

Сил у неё всё равно оставалось не так много; их надо было беречь, поэтому почти всё время она просто лежала на кровати, борясь с дурнотой, и время от времени проваливаясь в полубредополусонное состояние: ей казалось, что Гоша нашёл её, что он сейчас рядом с ней. Она слышала его голос, чувствовала тепло его рук и ощущала запах его груди. Но когда она пыталась дотянуться до него, обнять – просыпалась, обнаруживая, что ловит руками пустоту.

Мысли её плавно переходили к воспоминаниям реальных историй, когда похищенные женщины годами находились в заключении у психопатов, ежедневно подвергаясь гнёту, насилию, рожали от них детей… Когда она представляла себя на их месте, у неё тут же начинались рвотные позывы. Один раз её действительно стошнило – она едва успела свеситься с кроватью. Рвоты было совсем мало, и она была какая-то жёлтая – скорей всего, её рвало уже желчью.

Можно бесконечно любоваться величественными сооружениями и переплетениями улиц с высот одного из восьми грандиозных сооружений, а если вы маг старше пятой грани, то и с высоты птичьего полета… И все равно вам не понять потаенных пружин, управляющих судьбами жителей Реухала, и от него, через нити, протянувшиеся по миру сквозь аддаканы, всех обитателей Аддакая.

«Кто, пожалуйста, найдите меня, чтобы это не стало реальностью. Я не хочу…»

«А ещё мне очень, очень, очень нужна еда».

И средства личной гигиены. Из таковых здесь были лишь туалетная бумага и белое хозяйственное мыло – используя такой бедный арсенал, Ксюша справлялась, как могла.

Можно годами просидеть в ученых залах Городского Храма или в словохранилищах любого из восьми октаэдров магов, располагающихся в столице мира, исписать многие и многие страницы, посвященные истории Реухала, проследить судьбу всех выдающихся жителей Города Городов, описать, насколько это дано смертному, даже магу восьмой грани, историю пришествия и смены богов, проникнув взором в тьму веков, забравшись в те невспоминаемые времена, когда на поросших сопках острова Луддэк еще не жили люди и когда великий Димоэт поставил здесь первый аддакан…

На улице зарядил дождь, и по крыши забарабанили капли.

Она стала думать о маньяке. С того первого дня, когда он взял её силой, он больше не пытался навредить ей. По крайне мере, если не учитывать, что он морил её голодом. Может, с ней он действительно решил расправиться подобным образом? И теперь с удовольствием наблюдает, как она мучается от голода, и думает, когда же она, наконец, сдохнет.

Можно бесконечно думать о разнообразии людских отношений и о значении в жизни аддакайцев Реухала, стараясь понять нечто, постоянно ускользающее, когда кажется, что вот-вот, последняя грань встанет на свое место и перед тобой откроется сияющая истина…

«Но он же принёс капусту! – зазвучал в голове протестующий голосок. – Может, если бы ты её съела, он угостил бы чем-то ещё?»

Ксения хмыкнула. А может, он принёс один раз ей еду, чтобы продлить её муки. Вполне в духе такого, как он: подумать, что обычные пытки он уже проводил на всех остальных, а ей вот устроит голодовку со смертельным исходом.

Или он держит её для какой-либо другой пытки, устройство для которой пока что готовит?

И если не сойдешь с ума от необъятности поставленной задачи, то бессильно опустишь руки, с трудом переводя дыхание и унимая часто бьющееся сердце и смиришься с мыслью, что целиком понять Реухал невозможно. Как не возможно целиком понять жизнь любого человека, даже самого незначительного… И можно бесконечно думать о вечном, на самом деле, не думая ни о чем.

«И потому он каждый день уезжает».

Фух. Ксюше резко стало жарко. Предположения и домыслы насчёт его мотивов продолжали сыпаться к ней в голову.

* * *

«А может, о моей пропаже уже объявили по телевидению?»

Ксюша представила, как Гоша выступает перед репортерами с серьёзным, грустным лицом, а глаза его при этом, сделавшиеся ещё шире, глубже и выразительней – как всегда бывало, когда он говорил о чём-то важном и мудром – лихорадочно блестели.

Йин Дорогваз не знал: сошел он с ума или еще нет. Он сидел в жестком кресле с высокой спинкой и смотрел сквозь стрельчатое окно башни на Реухал. Он сидел так уже долго — несколько лет, а может, и восьмилетий. Сидел и смотрел на Город Городов, поскольку больше ему делать было нечего. Не на что теперь тратить свою жизнь, которой суждено продлиться еще долго — почти девять столетий. Жизнь ли? Все кончено. Давно кончено, едва начавшись…

Внезапно она охнула, поняв, что тогда о произошедшем узнали все её родные и приятели. Дядя Ефим. Саша. Её братья Лёша и Ваня. Анита – университетская подруга, с которой Ксюша до сих пор общалась. Её бессменный редактор, Маргарита Ивановна, и даже их замечательный и весёлый охранник Пётр Петрович, с которым она, приходя в издательство и выходя из него, всегда перекидывалась парой ничего особо не значащих слов, но от которых на душе всегда становилось радостно.

Теперь, конечно, продажи её книг возрастут ещё больше – но что ей сейчас уже до этого?

Если бы его увидел сейчас кто-нибудь из горожан, то в памяти мгновенно всплыли бы все невероятные ужасающие легенды и домыслы, рассказываемые о Замке Пятнистой Розы шепотком, в подвыпившей компании под треск свечей или в кухне у камина.

Похититель тоже мог узнать, кто она такая. Узнать – и оставить её в живых, чтобы… Чтобы что? Запросить выкуп? Заставить её писать для себя? А может, он читал её книги и хочет обсудить с ней сюжет одной из них, или конкретного героя?

Ксюша неожиданно хихикнула – в первый раз с того дня, как её похитили (даже мышцы лица, уже отвыкшие от такого выражения, потянулись и заболели). Пожалуй, Герман Федулин ему бы понравился. О, да. Забитый, нелюдимый пятидесятилетний дядька, работавший столяром и проводящий большую часть времени на захламлённой веранде, служащей ему мастерской, в финале книги оказывается жестоким серийным убийцей. Ещё до рождения его не хотела мать; отчим потом бил его, отношения с одноклассниками не складывались, единственная понравившаяся ему в молодости девушка презрительно отвергла, предпочтя другого…

Гера ещё в детстве любил забивать голубей камнями и палками, а когда вырос, перешёл на людей. Незадолго до того, как он собирался совершить очередное убийство, он мастерил деревянную куклу, делая её похожей под типаж будущей жертвы. К примеру: синее платье, чёрные волосы, голубые глаза. А потом находил похожую девушку и убивал.

Дорогваз сидел и смотрел на Город Городов — он мог только смотреть. Шальной ветер гулял по небольшой комнате, всю меблировку которой составляло только кресло — Дорогваз в нем и спал, не в силах отделить явь от сна. Он не чувствовал холода, хотя мех на куртке давно вылез и скатался в комья. Волосы отшельника напрочь забыли о ножницах; борода, доходившая почти до колен, давно спуталась в какое-то подобие войлока; глаза были пусты — в них не отражалось ничего, словно человек ушел в другой мир и оставил бренную оболочку в безопасном месте, чтобы в любой момент вернуться и, приведя себя в порядок, заняться накопившимися неотложными делами…

Ксюша улыбнулась, вспомнив, как полицейские, в числе которых были и главные герои – два друга, Денис Гончаревич и Максим Чеканов по прозвищу «Чек», а также Наталья Веснина, криминалист, с которой у обоих были свои любовные отношения, сбивались с ног, пытаясь предупредить очередное убийство. Про этих ребят, кстати, она всегда планировала написать продолжение. А желательно – серию.

У Дорогваза в принципе теперь не могло возникнуть никаких дел, которые нельзя было бы отложить лет на сто или двести.

Она подумала, что её настоящий маньяк напоминает ей Федулина только наличием в его доме деревянной стены и потолка. Тот бы, наверное, вообще всё сделал из дерева. Он ведь постоянно работал с этим материалом, и многое про него знал. Ох, опасный оказался мужчина. А ведь по нему и не сказать было: хорошо ладил с детьми, мастерил им скворечники. А те, поскольку Гера работал неподалёку от местной школы, частенько к нему забегали…

Он щелкнул пальцами, и в комнате возник слуга, приведший бы в трепет любого добропорядочного обывателя. В Замке Пятнистой Розы был лишь один человек — хозяин замка. Ему прислуживали творения его собственной магии. В первые годы своего вынужденного затворничества свергнутый бог Махребо, самого большого материка Аддакая, в ироничном самоуничижении заполнил замок жизнерадостными скелетами, с поклоном открывающими двери хозяину и на золотых блюдах подающими на стол пищу, которую стал бы есть разве что последний нищий…

Маньяка из её нынешней книги он тоже бы оценил. Вот только судьба этого произведения, которое она, согласно договору с Гошей, должна была дописать и сдать в издательство до двадцатого июля, сейчас зависела от того, выживет она или нет.

Может, ей стоит попытаться поговорить с похитителем? От того, что он постоянно молчал, ей было не по себе, и, если откровенно признаться, так он внушал больший ужас – отсутствие человеческой речи делало его ещё менее похожим на человека.

Это было давно… Или не очень? Сколько времени прошло? Дорогваз потерял счет дням и годам. Впрочем, в Реухале за время затворничества свергнутого бога сменился лишь один король. Дорогваз это знал точно, поскольку перед коронацией будущий владыка Города Городов обязан нанести ему визит. Значит, он в этой тесной комнатке в угловой башне не так давно, а кажется, что…

Сама Ксюша тоже не пыталась заговорить с ним – за исключением того раза, когда она отчаянно кричала тому в подвале, кто он такой и что ему нужно, пока он шёл на неё с ножом.

Дорогваз не глядя взял с незатейливого подноса поднесенного плащом с пустым капюшоном веселящую сливу, заботливо взрощенную в садах замка. Фрукт забытия. Он надкусил плод и снова устремил взгляд на погруженный в мрак ночи великий город.

Не факт, что он с ней заговорит, но может, стоит-таки попробовать?

Почему нет огней? Ведь ночью самое оживленное движение от аддаканов к Торговой площади? Может, приближаются Праздники Аддаканов? Да, скорее всего так и есть. Аддаканы отдыхают, ничем иным не объяснить спячку трудолюбивого города. Значит, приближаются праздники… Бросить гордость, послать Димоэту гонца, чтобы упал в ноги от его имени?.. Так ведь он даже гонца послать не может… Впрочем, это как раз вопрос решаемый, дело не в этом…

Внезапно от голода все внутренности скрутило так, что она согнулась, как от сильного пинка ногой в живот. Лихорадочно дыша, она ждала, пока боль отпустит, и чувствовала, что пряди её волос прилипли ко лбу, а взгляд дико блуждал по стенам, останавливаясь на тех местах, где были приклеены клочья разбросанной капусты.

Йин Дорогваз с отвращением отбросил дурманящий плод в сторону и вскочил на ноги. Бестелесый слуга стремительно выпорхнул из комнаты.

Словно и впрямь был безумцем, Дорогваз подскочил к окну, вцепился руками в края каменного проема, словно хотел с силой оттолкнуться и птицей улететь в черноту ночи… Или выброситься из окна на бездушные валуны пересыхающего рва, окружавшего замок, чтобы прервать потерявшую какой-либо смысл жизнь.

Ни то, ни другое ему было не под силу. Путь не преграждали толстые стальные прутья — слово Димоэта ограждало пленника от мира лучше любых решеток. Дорогваз не мог покинуть своего узилища. Замок — вот его мир. Кто угодно мог посетить бывшего бога Махребо, кто угодно мог остаться у него жить. Но сам Дорогваз может видеть мир только из окон мрачного замка.

На неё вдруг накатило воспоминание об ещё одной ситуации в жизни, когда ей приходилось голодать. Конечно, не настолько экстремальной и не так радикально, однако Ксюше тогда четыре месяца приходилось буквально сидеть на каше, картошке и дешевых макаронах. Кажется, это было в конце две тысячи девятого года – года, в котором произошло сразу несколько вещей. Тем летом бабушка с дедушкой, под конец своей жизни перебравшиеся на дачу, умерли – аккурат через месяц после того, как Ксюша закончила университет. Чтобы достойно их похоронить, она истратила большую часть своих не слишком больших сбережений – несмотря на то, что её дядя, братья и Саша тоже добавили свои деньги. Той же осенью она приступила к работе в должности школьной учительницы русского языка и литературы. Платили ей, как всем учителям, не слишком хорошо, а во второй четверти ситуация с зарплатой и вовсе ухудшилась в связи с разгаром мирового экономического кризиса. Тем же временем цены на все, в том числе за квартиру и коммунальные услуги, росли. Если первое время после смерти близких и похорон Ксюша ещё какое-то время сводила концы с концами, то в декабре она, расплатившись со счётами за свою трёхкомнатную квартиру в адмиралтейском районе, поняла, что на жизнь до следующей зарплаты ей осталось всего чуть больше тысячи рублей. Учитывая, что стабилизации финансовой ситуации и в мире, и в стране в ближайшее время не ожидалась, а от того небольшого количества частных учеников, которых она, стараясь хоть как-то подработать, взяла в качестве репетитора, заработок был копеечный, ситуация грозила перейти в хроническую. Тогда Ксюша решила сдавать жильё. Сдать всю квартиру целиком не получилось, и она выставила на съём две комнаты. Но только на одну в итоге через два месяца удалось найти съёмщицу, коей оказалась молодая студентка биологического факультета Алина. Потом она ещё прожила у неё два года, после чего переехала к своему молодому человеку – как раз перед тем, как её рукопись наконец-то приняли в издательстве. Девушка была дружелюбной, неконфликтной и отлично разбавила одиночество Ксюши, отчего депрессия, развившаяся у неё в последнее время – как из-за него, так и по причине наступления по-настоящему взрослой жизни со всеми её трудностями и ответственностью – потихоньку отступила (хобби писать книги тоже, конечно, сыграло в этом немалую роль).

Йин мог бы и закричать в спокойную темноту, словно раненый умирающий зверь — его бы никто не услышал. Но бог, даже поверженный, должен всегда оставаться самим собой, внешнее выражение чувств — это для простых горожан.

Благодаря Алине же более-менее удалось выровнять и ситуацию с деньгами. Но те четыре месяца, проведённые Ксюшей в отчаянной нужде и множественных ограничениях себя во всем, были весьма нелёгкими. Моменты, когда ей удавалось тогда поесть где-нибудь в гостях, она считала везением, но не могла для себя допустить, чтобы это происходило часто – навязываться и выпрашивать, давя на жалость, всегда было выше её достоинства.

Замок Пятнистый Розы стоял на высокой скале на самой северной окраине Города Городов. С виду замок из бурого камня был мрачен и суров, он поражал воображение отнюдь не размерами, которые были сравнительно невелики. Замок проклятых словно никому ненужный обломок гнилого зуба хохотал над городом, внушая страх случайным прохожим — обычно горожане предпочитали обходить его стороной. Домов вокруг замка не было на несколько полетов копья и только городские мусороносы не давали зарасти и обвешать дороге, ведущей к подъемному мосту. Замок можно было обойти вокруг за пять минут — не то что Храм Восьми Богов. Обычный замок, поросший многовековой плесенью, каких множество на любом из семи материков, предназначенный дли жизни и обороны рубежей. Но это снаружи.

Сейчас, вставая с кровати и, пошатываясь от головокружения, под аккомпанемент урчания пустого желудка, направляясь к стене, ей подумалось: как бы она отреагировала тогда, узнай, что когда-нибудь с дефицитом еды для неё будет ещё хуже? Настолько хуже, что ей придётся соскребать со стен засохшие куски позавчерашней тушёной капусты? Собирать, с горящими от внимания глазами изучая каждый миллиметр холодно-голубых бетонных стен, дверей, кровати и земляного пола, стараясь не пропустить ни одного обнаруженного кусочка, и тут же жадно класть в рот, не обращая внимания, что на вкус она уже стала окислившейся и холодной. Капуста просто таяла во рту, независимо от того, какие попадались куски: сырые и вялые, как половая тряпка, или полностью засохшие, аппетитно хрустевшие при жевании. Ксюша продолжала находить их повсюду и сразу есть, даже не тратя лишне время на то, чтобы помыть слегка запачканные землёй те останки капусты, что она поднимала с пола.

Внутри территория замка была бесконечна. Двор уходил в бескрайнюю степь, которая через несколько десятков димов переходила в безжизненную пустыню, опаляемую солнцем — не солнцем Аддакая, другим. Таким же, но чужим. В силах Дорогваза было превратить мертвую пустыню в цветущие сады, но кому это нужно?

И казалось, в этот момент не было ничего замечательнее.

На пятом или шестом году своего заключения в замке, Дорогваз вознамерился бросить вызов Димоэту и сменившим Дорогваза и его старших братьев Семи Богам, взявшим, по обычаю, их имена. Бывший бог начал возводить в пустыне точное подобие Реухала…

Глава 17

Затворник усмехнулся. На какое-то время строительство скрасило его жизнь. Полчища специально сотворенных Дорогвазом существ, которые не могли бы быть созданы нигде за пределами замка и не могли бы вне его двигаться, дни и ночи без устали возводили второй Город Городов. Йин жил в пустыне, лелея одну-единственную мысль, что, возведя новый Реухал, он сравнится с Димоэтом и пробьет собственным аддаканом выход на любой материк, хотя бы на Махребо — его бывшую землю, за которую он нес ответственность, и…

Она была странной, эта девушка. Такой удивительной, загадочной и непонятной, насколько он, само воплощение аномалии и человеческой особенности, мог её оценить.

Что такое нести ответственность, что такое управлять? Перед кем ответственность — перед собственной совестью? Перед ней он был чист, он хотел блага многочисленным народам своей земли. В том числе и обитателям тех земель, что были скрыты под куполом древних магов, не пожелавших идти вместе с Димоэтом во времена, которые Дорогвазу трудно даже представить.

В близости с ней тоже было что-то совершенное иное. Мягкое, летучее, прозрачное ощущение. Он не мог этого объяснить – такого раньше не появлялось. За всю жизнь у него было много женщин, и со всеми происходило по-разному. Кто-то истошно кричал, захлебываясь своей кровью, отчего его собственная приливала к низу живота со скоростью стремительной волны, и дело шло быстрее, сильнее и насыщенней. В такие моменты он мог сказать, что испытывает удовольствие на самом деле, а не вводит себя, как обычно, в заблуждение, попутно пытаясь обмануть и свой организм.

Подобие Реухала было возведено… и заброшено его создателем. Точная копия, она не имела чего-то, что делало Реухал Городом Городов. Нет, не Храма Димоэта или храмов других богов, в которых не было хозяев.

Другие молча застывали в восковой гримасе ужаса. Удовлетворения это, по сравнению с первыми, приносило меньше, и тогда потом ему дольше приходилось добиваться его, заставляя эти дышащие маски ожить и кричать, показывать эмоции, показывать все, на что они способны, под услужливым гнетом продолжительной агонии. Иногда он сразу начинал с этого, если девушка по каким-то причинам не вызывала у него желания – на тот момент или вообще. Бывало, он мог подумать, хочется ли ему близости с той или другой только после того, как они показывали ему свои эмоции во всей красе. С помощью боли и ужаса – только так. Именно эти эмоции, первородные, с которыми каждый человек приходит в этот мир, он считал самыми настоящими, подлинными. Ему всегда было интересно, как долго они могут ярко проявляться, прежде чем наступит утомление и полная неспособность реагировать на болевые стимулы – такие опыты он проводил несколько раз.

Аддаканов.

На втором месте иерархии находились сладострастные и гордые чувства, испытываемые во время действия, продиктованного древнейшим инстинктом продолжения рода. На третьем – возбуждение и азарт, возникающие у охотника, преследующего добычу. Головокружительный впрыск в кровь адреналина во время погони, и невероятно сильный выброс эндорфина, когда та обретает свой логический финал – жертва поймана, пленена и убита.

Всё, берущее истоки от далеких предков людей, по праву считалось величественным и настоящим. Остальное – фальшивка, лишь притворство. Лживые и двуличные правила игры, установленные жалкими, пустыми человеческими существами.

Дорогваз не смог пробить связь даже между двумя аддаканами, расположенными в стенах замка — между вторым Реухалом, который он намеренно выстроил в пустыне за сотню димов от колодца внутреннего двора, и самим колодцем. Не смог. То ли главный его дар потерял всю силу после свержения, то ли он не мог понять душу Города Городов, питающего аддаканы энергией…

В его мыслях снова возникла она. Он вспоминал её широко раскрытые, горящие голубые глаза, на дне глубокого колодца которых явственно плескался страх. Невинные завитки локон, таинственно качающиеся по бокам её побледневших щек, которые были у неё во время их первой встречи, и навели его на мысль о старинных королевах и придворных дамах. И при этом он не мог отделаться от ощущения, что в этом было что-то не так. Это напрямую было связано с текстом, написанным от руки на тех бумажных листах, что он отыскал у неё в кармане.

Но всё же, она показалась ему другой ещё в тот самый первый раз. Во время этого она не вела себя ни как первая категория, ни как вторая. В тот момент в её затуманенной голубой дали глаз проскальзывало не что иное, как задумчивость. Как будто она, унесясь далеко-далеко, стала не участницей, а зрительницей действия, и явно это оценивала, а может, с чем-то сравнивала, думая, достаточно ли это для неё… Дальше ему в голову приходил совсем невероятный вариант.

Сколько лет прошло со времени возведения мертвого города? Сколько лет он торчит в этой башне, пытаясь понять суть Реухала? Да возможно ли понять Город Городов вообще хоть кому-нибудь? Может ли сам Димоэт, создавший мир таким, каков он есть, понять свое детище?

Как будто она думала – достаточно ли это эмоционально для неё.

Ему показалось, что эта девушка в тот момент действительно разделяет его чувства и эмоции. Неужели она могла понять?

После секса он ненадолго задержался за ней понаблюдать. Тогда она, конечно, поступила предсказуемо, но этому не стоило придавать значения: она была напугана, как и все другие. Любые адекватные физиологические реакции на определённые ситуации у каждого человека стандартны, и даже она здесь не могла стать исключением. Различия лишь в существовании своего личного порога.

Дорогваз смотрел и смотрел в непроглядную темноту, нависшую над городом. Ему не надо было видеть — он знал. Он тысячи дней смотрел на Реухал — и в ярком свете дня, и в сумерках грядущей ночи. Он, казалось, знал каждый его штрих, каждую черточку. И ничего не знал. Он готов был отдать сотни предстоящих лет жизни, чтобы снова пройтись по кривым улочкам и просторным умиротворенным бульварам, вновь почувствовать толкотню Торговой площади и величественность Площади Аддаканов…

Поэтому он решил дать ей время придти в себя, перед тем, как он придёт ещё.

После того как он, переодевшись, изучил и полностью прочитал небольшой рассказ, вместившийся на трёх бумажных листах формата А4, согнутых пополам, он понял: новая гостья совершенно точно могла бы его понять.

От безысходности ему захотелось взвыть, словно дикому зверю. Дорогваз не закричал. Он закрыл лицо руками и отошел от окна. Обогнув одинокое кресло, он покинул комнату, не отводя от зажмуренных глаз ладоней с четырьмя пальцами — богам, как и всем аристократам, мизинец не нужен: меч и начертательную палочку можно удержать и четырьмя пальцами.

И всё же имелась в ней непонятная тайна. Внешне она была хрупким белокурым созданием, нежным воздушным цветком, сотканным из света. Эти насмерть испуганные васильковые глазки на бледном, блестевшем от прозрачных слёз лице.

У такого чистого, тонкого и красивого создания никак не могли быть подобные мысли.

Он, как никто другой, знал, что внешность бывает обманчивой. Но чтобы она так существенно разнилась с содержанием?

* * *

Кто же она такая?

Ему было интересно, что она может ещё. Что из себя представляет.

Ничего не видя перед собой, стараясь изгнать прочь из головы образ Города Городов, Дорогваз спускался вниз, в залы замка, никогда не знавших многолюдных приемов и буйных застолий. Замок Пятнистой Розы — приют для одного. Дом, тюрьма, весь мир…

Один раз ему вдруг почудилось, что она уже не дышит – и тогда подошёл к ней вплотную, чтобы убедиться в том, что она просто спит. Он разглядывал её, пытаясь понять, что же кроется за внешней оболочкой. Он изучал её, наблюдая в замочную скважину. Смотрел, как она двигается. Даже порывистые движения у неё получалось делать с каким-то особым шармом. Тем утром, ранее, он угостил её своим любимым блюдом, чтобы посмотреть, как она к этому отнесётся. Может, она тоже любит тушёную капусту?

Есть она почему-то не стала, зато неожиданно для него вдруг глянула в замочную скважину. Он не смог сдержать смеха, когда девчонка, поняв, на что смотрит – взвизгнула, подпрыгнула и смешно упала на пол.

Ноги сами принесли хозяина замка в словохранилище. Йин услышал как зашипел осветитель, зажженный предусмотрительным существом, вылепленным из ничего одним движением бровей Дорогваза. Бывший бог отнял ладони от лица и с удивлением огляделся — он не понял сперва где оказался.

Как же и в этом их мысли совпали.

Теперь он хотел от неё только одного – раскрыть внутреннюю суть. Понять, откуда у неё в голове появляются такие идеи. Понять её квинтэссенцию.

Сколько же он сюда не заходил? Все покрылось пылью и густо заросло паутиной — наверное, по мнению тех, кто со страхом взирает на замок со стороны, так здесь и должно было быть.

Но прямо пойти с ней на контакт было для него невозможно. Она бы сама не захотела.

Дорогваз издал горловой звук — даже без слов, все должно быть и так понятно. Он не услышал, почувствовал — или просто-напросто знал? — что к словохранилищу спешат созданные им существа. Их в замке осталось не так уж много — после неудачи с постройством второго Реухала, он всех оставил там, да еще из самого замка почти всех отослал в возведенный город. У него тогда мелькнула лукавая мысль: может быть, населенный неживыми тварями город заживет собственной жизнью? Он так и не удосужился это проверить, потеряв всякий интерес к собственной затее — настоящий Реухал занимал все его мысли.

Втайне он надеялся, что пленница сама обратится к нему. Он помнил, что она делала это только тогда, в подвале. Её голос – сопрано старинной скрипки…

Но тогда он не собирался ей отвечать. Ведь это было до того, как…

Дорогваз обвел взглядом запущенный зал и прошел к огромному письменному столу. Он не рискнул сесть на обветшавший стул. Бывший повелитель Махребо, образец изысканности и вкуса всем юным, да и не только юным, аристократам, предмет воздыхания многочисленных красавиц, подумал, что сейчас он, наверное, такой же страшный, как и этот, давно забывший хозяина, предмет.

А теперь его заточенная игнорировала его. Что вызывало у него недоумение – она ни разу не пробовала просить о пощаде. Многие так и делали. Обычно сразу после того, как в подвале он убирал им со рта клейкую ленту. Эти бесполезные фальшивые визги в режиме ультразвука скребли, как по металлу, и вызывали у него приступы головной боли. Но оставлять их с заклеенным ртом было нельзя. Эстетике подлинной, индивидуальной красоты и голосу, натуральному проводнику истинных, прямых, настоящих эмоций, не должны мешать никакие внешние помехи. Если бы он мог позволить, он бы не связывал их. Верёвки тоже были искусственными и относились к числу помех, но проводить свои ритуалы без фиксации тел испытываемых было бы сильно затруднительно; так что с ними он давно смирился – настолько, что порою, они казались ему логическим продолжением живого организма. Но скотч портил вид лица. Это было недопустимо.

Да от него же, бывшего бога, воняет, как от дикого зверя!

То, что она не умоляла её отпустить, снова говорило о том, что она его понимала.

Сколько он просидел в темной комнате южной башни, сколько ночей провел в неудобном кресле, сколько димов отмотал, вышагивая из угла в угол? Он и есть зверь — загнанный в яму, в которой растет пища, но нет охотника, чтобы забить добычу. И нет никакой возможности выкарабкаться. Зверь, потерявший человеческий облик, замкнувшийся в себе, забывший человеческую речь!..

Он сомневался, что она попросит об этом вообще.

— Хватит!

Но может, чувство голода сделает её более разговорчивой? Неужели она предпочтёт, чтобы её желудок сожрал себя изнутри, вместо того, чтобы просить у него еду?

Крик отскочил от стен просторного зала и Дорогваз вздрогнул от звука собственного голоса.

Почему-то он, вопреки здравому смыслу, начал думать, что она поступит именно так. Она ведь не была как все.

— Хватит!

Она даже дерзко отвергла его блюдо. Она не хотела играть по его правилам.

Нашедшие приют под сводами зала летучие мыши выпорхнули вон.

Непокорная… Что с ней делать?

— Хватит!

Обычно за это он убивал. Однажды девушка, сопротивляясь, сильно ударила его несколько раз сумкой по голове. Когда она оказалась у него, он по очереди сжёг каждую её конечность. Она умерла, только когда гореть начало её туловище.

Даже цари паутинных стран затаили дыхание.

Как бы то ни было, он отлично понимал неизбежную и окончательную, как обнаженная кость, истину: как бы ему ни хотелось, он не сможет начать с ней разговор. И её придётся убить. Как бы ему ни мешал интерес. Как бы его ни завораживала непонятная загадка её сходства с ним, которой суждено остаться неразгаданной.

— Хватит!

С ней больше ничего не сделать.

Замельтешили бессловесные слуги, разумением своим равные обветшалому стулу, на который Дорогваз побрезговал сесть.

Но каждый раз он не мог этого сделать.

Бывший бог стремительным шагом направился к ряду огромных зеркал в дальнем конце зала. Там уже протирали стекла движимые инстинктивным страхом магические существа, смахивали пыль с покрывала, накинутого на богато убранное кресло. Его кресло.

Может, она умрёт от голода сама?

А пока – дольше останется здесь.

Он сорвал покрывало, сел и понял, что тяжело дышит, стараясь унять волнение. Звук собственного голоса привел его в смятение. Да не забыл ли он человеческую речь? Не разучился ли он связно говорить? Ведь когда-то он мог, скрывшись под чужим обличьем, часами плести словесные узоры о любви очередной красотке, или произносить зажигательные речи перед жителями какого-нибудь города Махребо, призывая дать отпор врагу или построить новый храм в честь Намшелфа — так звали тогда Дорогваза, младшего из семи богов, управлявшего самым большим материком…

Однако было ещё кое-что.

Дорогваз попытался вспомнить что-нибудь, подходящее моменту.

— Своими делами сам и будешь бит, — громко сказал он поговорку Итсевда, одного из государств Махребо. Скверный там был король, много проблем в свое время доставил Дорогвазу…

Он до боли в костях хотел увидеть эмоции. Красивое лицо, искажающееся в муках боли, вызывало внутри него бурную вспышку разноцветного ослепительного фейерверка. Именно такое лицо, по его личному наблюдению, было способно показать эти благоговейные первобытные отклики души в ответ на его действия, как красивая мелодия извлекается из фортепиано посредством нажатия пальцами на клавиши, наиболее тонко и выражено. Секрет того, что божественная прелюдия была прекрасной, крылся в её названии. Когда живое существо чувствует и понимает приближение смерти, все процессы в его организме обостряются, выражаясь так красочно и живо, как никогда при других обстоятельствах. И высший пик – последние эмоции, отражающиеся на лике именно в тот момент, когда сердце замирает навечно. Они были самыми яркими. Не сравнимыми ни с чем.

Язык слушался. Но присловье вышло слишком мрачным и безнадежным.

Но только не её. Только не с ней.

— Птаха от силка улетит, но от страха — никогда, — произнес он и устало вытер пот со лба.

Он вздохнул, выдвинул деревянный ящик старого письменного стола и достал оттуда чёрную шапку-маску с прорезями для глаз. Это был его принцип: никогда и ни в каких обстоятельствах не показываться жертвам без неё. Никогда не знаешь, как может обернуться охота. И этот принцип ещё никогда его не подвёл.

Все не то. Мрачные мысли, казалось, навевал сам Замок Пятнистой Розы. Дорогваз почему-то подумал, что замок враждебен ему, что хочет свести его с ума. Что не Дорогваз повинен в нынешнем своем жалком состоянии, а…

Словно червяк из разложенной плоти, которую он презирал больше всего, в него вползло сомнение: не рискует ли он? В этом году он и так допустил ошибку, выдерживая между похищениями в одном городе слишком малые интервалы.

— Живет лишь тот, кто хочет жить!

Впрочем, он презрительно отмахнулся от этой мысли. Из всех населенных пунктов, где ему довелось побывать, в Сертинске – его родном городке – полицейские всегда были самыми тупыми. Это он заметил с детства.

Да, это так. Он хочет жить. И он будет жить.