Шэрон Болтон
Светлой памяти моего двоюродного брата Сергея Владимировича Халутина (15.8.1973 — 21.6.1990) разбившегося на мотоцикле сразу после своего выпускного вечера, посвящаю. Он был столь же молодым, как мой герой, но не успел узнать ни Большой Любви, ни Большой Подлости.
— Пять футов десять дюймов, — предположила я. — Выше нас с вами. Стройного телосложения.
Спасибо маме и жене моей Татьяне, за то, что всегда рядом.
Она вопросительно вскинула брови.
— Примерно двенадцатый размер одежды, — поспешно уточнила я. — Со спины она показалась мне молодой — наверное, из-за худобы и модной одежды. Но по лицу стало ясно, что она старше, чем я думала.
— Продолжайте.
— Выглядела она хорошо, — продолжала я. Если Таллок нужны бесконечные подробности, что ж, она их получит. — Хорошо одета. Дорогие вещи, сразу видно. Незатейливые, но качественные. Профессиональная укладка. Такую краску для волос не купишь в простом супермаркете, темные корни тоже не торчали. Кожа гладкая, зубы белые, но вокруг глаз все-таки видны морщинки, и линия подбородка уже не очень четкая.
Выражаю искреннюю благодарность Александру Викторовичу Сидоровичу и Сергею Александровичу Бурдэ, без которых не было бы этого романа, а также: Александру Щеголеву, Святославу Логинову, Сергею Шикину, Александру Олексенко, Александру Кирсанову, Сергею Бережному, Виктору Федорову, Александру Левину, Геннадию Белову, Юрию Флейшману, Андрею Черткову, без которых этот роман был бы совсем другим, и Сергею Викторовичу Боброву, просто за то что он есть.
— Сколько ей, по-вашему?
— Сорок с чем-то. И для своих лет она прекрасно сохранилась.
С любезного разрешения автора в тексте использовано стихотворение Сергея Бережного «Легенда».
— Согласна.
Вокруг нас суетились какие-то люди, но Таллок не сводила с меня глаз. Словно мы стояли тут вдвоем.
— А документы у нее при себе были? — спросила я. — Мы уже знаем, кто она такая?
— В сумочке ничего не нашли, — ответил мужской голос.
Обернувшись, я увидела напарника Таллок, только теперь он уже поднял очки на лоб. Вокруг правого глаза белел свежий шрам.
И когда сэр Динас возвратился домой, он хватился своей возлюбленной и двух гончих собак, и, больше чем за даму, он разгневался за собак. Он поскакал к тому рыцарю, который забрал себе его возлюбленную, и предложил ему поединок. И, съехавшись с ним, с такой силой его сокрушил, что тот, упавши, сломал себе ногу и руку. И тогда дама его и возлюбленная воскликнула: «Пощады, сэр Динас!» — и пообещала любить его еще крепче, чем прежде. — Ну нет, — сказал сэр Динас, — я никогда не доверюсь тем, кто раз меня предал. И потому как вы начали, так и кончайте, я же вас и знать не хочу. И с тем сэр Динас ускакал оттуда прочь, захвативши с собою своих собак, и возвратился в свой замок.
— Ни документов, ни ключей от машины, только наличные и косметика. Как она вообще сюда попала? До метро далеко, а на автобусах такие дамы обычно не ездят.
Коль подарите нас своим вниманьем, Изъяны все загладим мы стараньем.
Таллок обвела взглядом высотки вокруг стоянки.
— Конечно, ключи могли украсть вместе с машиной. Такая дама наверняка должна ездить в хорошем авто. — Акцент, пусть и неочевидный, выдавал в нем выходца из южных кварталов Лондона.
ПРОЛОГ. ЗАКЛЯТИЕ
— У нее в ушах остались бриллиантовые сережки, — сказала я. — Не похоже на ограбление.
Он внимательно посмотрел на меня. Этими ярко-голубыми, почти бирюзовыми глазами. Белок того, что окаймлялся шрамом, был налит кровью.
Опечаленный и мрачный Возвратился царь домой. Весь дворец пришел в унынье. Как помочь в беде такой? Затворясь в опочивальне, Царь задумчивый сидит. Не играют музыканты, Арфа сладкая молчит.
— Может, стразы? — предположил он.
— На месте грабителя, перерезавшего женщине горло и вывалившего ее кишки наружу, я бы, пожалуй, сняла любые драгоценности, даже рискуя нарваться на подделку. Более того, часики у нее тоже были симпатичные. Когда она умирала, то оцарапала мне ими запястье.
Колдун был красив: высок, статен, черноволос, с благородной проснежью в аккуратно подстриженной остроконечной бороде, в зачаровывающе-мрачных, чрезмерно просторных одеждах. Колдун был нагл и самоуверен: он наверняка знал, что далеко не всемогущ, но ни один мускул на его лице, ни одно неверное движение не выдавали этого. Его ни на чем не основанной вере в свои возможности можно было только позавидовать.
Я сразу поняла, что моя тирада не пришлась ему по душе. Он, нахмурившись, потер больной глаз кулаком.
И Хамрай, старый придворный чародей шаха, завидовал. Именно наглости и самоуверенности чернобородого пришельца из далеких земель. Хамрай на своем веку повидал немало ему подобных. Знал им истинную цену. И догадывался о предстоящем крахе своего конкурента, более того — был уверен в неизбежности провала наглеца. Хамрай знал чего тот стоит, ибо сам достиг немалых высот в искусстве колдовства, но вот уже многие десятилетия безрезультатно бился над проблемой, кою пришелец взялся решить (за соответствующее вознаграждение, разумеется) с лихого наскока. Хамрай завидовал — завидовал этой неподражаемой самоуверенности и бесцеремонности, от которой наверняка вскоре не останется и следа. Но сейчас… Сейчас новый колдун на коне… на гребне… на вершине… любое слово его воспринимается, как непреложная истина, как откровение сил небесных, сил космических. Хамрай вздохнул тяжело и беспросветно — он первый бы возрадовался удаче соперника, но, увы…
— Флинт, знакомьтесь: детектив-инспектор Джосбери, — сказала Таллок. — К расследованию он не подключен, приехал сюда просто за компанию. Скучно ему, знаете ли. Детектив-констебль Флинт… Лэйси, да?
Сумерки сгущались предвещая приход ночи — времени чудес и колдовства. В небе просветились первые, самые отважные звезды. Ущербная бледно-желтая луна безразлично взирала с непостижимой высоты. Дерзкий южный ветерок донес чей-то неразборчивый крик из-за дворцовый стены — видимо дозорный гнал прочь случайного бродягу.
— Кстати, — недослушав, перебил Джосбери, — в Льюисхэме интересуются, когда ты ее привезешь.
Они находились в укромном внутреннем дворе обширного дворца. Секретный двор со всех сторон окружали высокие угрюмые стены заросшие мхом, на которых сейчас плясали безумные отблески разгорающегося костра. Во двор вела единственная потайная дверь и знали о мрачном закутке очень и очень немногие. Как и башня Хамрая этот двор служил для магических действ, вот уже больше века бесплодно совершаемых ради одной единственной цели: снять ненавистное заклятие с великого шаха Фарруха Аль Балсара, омрачающее его мудрое правление.
Таллок еще раз осмотрела здания вокруг.
— Не понимаю я этого, Марк. Тут же столько квартир, и время еще не позднее. Кто угодно мог увидеть. Зачем убивать человека именно здесь?
Иноземный чародей, высоко задрав голову к небесам, ждал. Он знал как себя вести с сильными мира сего и это внушало Хамраю слабую надежду, что заморский маг знает и как снять заклятие. Хамрай не одобрял его методы, но свои собственные многочисленные неудачи порождали в нем надежду всякий раз, когда кто-либо говорил, что может совершить чудо. Хамрай знал, что чудо возможно, но не ведал, как сотворить его.
Где-то поблизости залаяла собака.
— Ну, она тут оказалась не случайно, — ответил Джосбери. — Этой женщине место в Найтсбридже, а не в Кеннингтоне. Благодаря детективу-констеблю Флинт, которая на удивление хорошо разбирается в ювелирном деле, мы можем исключить мотив ограбления, хотя куда пропала машина, по-прежнему непонятно.
— Введите девственниц! — гортанным голосом произнес чужеземец когда костер разгорелся в полную силу.
— Здешняя детвора убивать за машину не станет, — сказала я, и оба снова посмотрели на меня. — Угнать-то, конечно, угонят, но максимум вырвут ключи из рук и пихнут легонько. Им необязательно…
— …вонзать нож в горло аж до самой трахеи? — закончил за меня Джосбери. — Вспарывать живот от грудины до лобка? Пожалуй, соглашусь с вами, детектив-констебль Флинт. Как-то оно чересчур.
Шах едва заметным движением головы подтвердил распоряжение иноземца. Личный телохранитель шаха Нилпег скрылся в потайной двери. Костер разгорался все ярче, мириады красных искр устремлялись в черноту неба, безучастная чернота флегматично поглощала и густой дым костра.
Ясно: парень меня невзлюбил. Я сделала шаг назад, потом еще один. То ли из-за шока, то ли по какой-то иной причине я болтала гораздо больше обычного. Может, стоит притихнуть? Помолчать и послушать.
— Но как? — спросила Таллок.
Порыв бесшабашного ветра погнал зловонные клубы в сторону владыки. Стоявший чуть позади Хамрай хотел привычным движением отогнать дым, но колдун опередил его. Он картинно принял позу и повелительным жестом поставил черным клубам невидимую преграду, громко выкрикивая непонятные слова. Хамрай равнодушно пожал плечами — достигнутый результат не стоил затраченных усилий, чужеземец явно всячески подчеркивал свои волшебные способности. Настоящий мастер не нуждается в постоянном выпячивании своих сверхъестественных возможностей. Колдун не вызывал ни особого доверия, ни симпатии.
— Что-что? — Джосбери отвлекся, наблюдая, как я пячусь.
— Когда Флинт ее увидела, она еще стояла на ногах, — сказала Таллок. — Она еще была жива, хотя и ранена. Значит, на нее напали буквально за несколько секунд до того. Пока Флинт копалась в своей сумочке. Как он это сделал? Как он мог нанести такие тяжелые ранения и моментально скрыться?
«Копалась в своей сумочке»? Таллок говорила так, будто я была виновата в случившемся. Я открыла было рот, чтобы возразить, но вовремя сдержалась. Притихнуть. Молчать и слушать.
— Камер слежения здесь нет, — сказал Джосбери. — Но проспект всего в паре ярдов отсюда. Стеннинг уже отправился за пленками. Если наш злодей вышел за пределы жилищного комплекса, его должны были заснять.
По лицу шаха ничего нельзя было угадать, тем более нельзя было прочувствовать его мысли — за почти двести лет, при помощи верного Хамрая, владыка научился защите своих благородных дум. А вообще искусство чародейства, даже элементарные азы, так и не дались шаху, несмотря на все усилия мага. Шах был великим государственным деятелем и другими талантами, похоже, не обладал.
А может, я и впрямь виновата. Если бы не витала в облаках, могла бы заметить преступника и не дать ему нанести удар. Могла бы закричать или вызвать полицейских по рации. Могла бы предотвратить убийство. Только укоров совести мне не хватало!
— Преступник должен быть залит кровью с ног до головы, — заметил Джосбери, по-прежнему не сводя с меня глаз. — За ним должен остаться след. — Он обернулся. — Собаки на месте.
Хамрай стоял за спиной своего повелителя, как неотлучная тень, готовый в любую минуту отвести от шаха опасность магическую. Физическую угрозу мгновенно устранят три телохранителя с каменными лицами и обнаженными саблями — клинком такой сабли разрубают ряд гвоздей и после этого волос, брошенный на лезвие, разрезается под собственным весом.
Мы взглянули на скопление машин, куда подвезли двух немецких овчарок, каждую со своим дрессировщиком.
Во двор вошел Нилпег и остановился у двери. Одна за другой за ним проскользнули девять девушек. Дверь с лязгом захлопнулась. Невольницы сбились в плотную стайку под прицелом прожигающих глаз чернобородого. Почти девочки — дрожащие, напуганные, с тщательно вымытыми и заплетенными волосами и в богатых одеждах, которых они, быть может, и в жизни-то своей никогда не видели.
— Необязательно, — выпалила я, не успев одуматься. Оба инспектора уставились на меня. — Если горло перерезали сзади, преступник мог и не испачкаться. И внутренности вывалились вперед. Прямо на мою машину.
— И на вас, — добавил Джосбери, переводя взгляд на кровавые пятна, заметные даже сквозь полиэтилен защитного костюма. — Ну, что, Талли, сворачиваемся? Пора везти Флинт в участок.
Колдун вынул из черного балахона магический кристалл — Хамрай сразу узнал его мягкий отблеск неровных граней. У колдуна был не очень крупный экземпляр и переливался сиренево-багровым светом весьма тускло. Но колдун поднял его высоко над головой с таким видом, что старый Хамрай сразу понял — кристалл является самой главной гордостью и драгоценностью иноземца.
— О, божественный глаз Алгола, — провозгласил чернобородый, обращаясь то ли к кристаллу, то ли к небесам, — яви миру силу свою, сверши чудо небесное, тебе доступное. Прими жертву немалую, выпей силу их и брось на человека великого, тебе поклонившегося…
— Надо только проверить, смог ли Нил… — засомневалась она.
«Так он еще и алголианин, да, похоже из какой-то непризнанной секты», — мысленно усмехнулся Хамрай. При виде кристалла надежда в колдуна почему-то окрепла. Огромную силу подобного магического кристалла Хамрай знал, но всех возможностей этого чудесного предмета, наверное, не ведал никто.
— Андерсон — большой мальчик, справится, — заверил ее Джосбери. — Шесть офицеров уже собирают показания, на развязке стоит регулировщик. Жильцов начнут опрашивать, как только собаки закончат свое дело.
Колдун бросил быстрый проницательный взгляд на Хамрая, тот на миг испугался, что защита ослабилась и собрался с силами. Но нет, колдун посмотрел на шаха. Тот терпеливо ждал и неведомо было, какие чувства обуревают владыку. На Хамрая колдун даже не взглянул — не знал самоуверенный чужестранец, кто скрывается под невзрачными серыми одеждами, с лицом, потрепанным временем и многочисленными безуспешными попытками снять заклятие, годами терзаний, сомнений, поисков и мучений… Хамрай не считал нужным открывать колдуну до поры до времени свои возможности, свою должность при шахе. Хамрай прекрасно знал и понимал, как мешает сосредоточиться и сделать важное и безусловно чрезвычайно трудное чародейство присутствие другого мага. Хамрай даже не решился просто поставить защиту своим мыслям, как это без затей сделал шах. Он взял как защиту мысли одного из секретных лучников, что наблюдали за двором через неприметные специальные щели. Он даже намеком не дал понять чужеземному магу, что тоже понимает что-то в этом ремесле — чтобы, не дай небеса, не сбить его, чтобы не упустить ни малейшего шанса на сотворение чуда. Если, конечно, эти шансы, есть.
— Сможешь отвезти ее? Я хочу повнимательнее осмотреться, когда рассосется толпа.
Колдун обернулся к дрожащим ничего не понимающим девушкам и произнес громовым голосом:
— Снимите одежды ваши, явите нам прелесть свою.
Джосбери попытался было возразить, но вместо этого лишь расплылся в улыбке. Зубы у него были идеальные.
Отсветы костра блестели на обнаженных клинках трех могучих воинов. Суровый Нилпег загораживал выход из мрачного двора, в который превратился теперь для невольниц весь мир. Но они не понимали еще того, что ясно было — несмотря на защиту мыслей колдуна — старому много повидавшему Хамраю: не за честь свою надо опасаться этим несчастным невинным агнцам, а за жизнь саму.
— Значит, я поеду на таллимобиле?
Слезы отчаяния покатились по обескровевшим щекам девушек, но ни одна из девяти перечить не посмела. Они сбросили пестрые халатики, будто цветки сбрасывают яркие лепестки, и прижались друг к дружке, прикрывая едва оформившиеся выпуклости грудей тонкими руками, выпятив острые локти вперед, словно пытаясь защититься.
Покачав головой, Таллок расстегнула «молнию» на костюме и достала из кармана ключи.
Колдун резким движением вырвал из плотно стоявшей группы девушек первую попавшую под руку невольницу, она, повинуясь грубой силе, пробежала несколько шагов к костру и упала. Иноземец рывком поднял девушку на ноги и с силой ударил по щеке. Хамрай прочувствовал сильные волны внушения — иноземец очаровывал жертву, подчинял ее своей воле, выдавливал все чувства, кроме рабской покорности ему.
— Поцарапаешь — башку оторву! — предупредила она.
Девушка опустила безвольно руки, отдавшись подхватившему ее течению, раздвинула стройные, тонкие ноги, выпрямила спину, чуть подав в сторону колдуна острые холмики груди. Безумствующий магический огонь ярко освещал черноволосую неподвижную красавицу, колдун откинул прочь упавшую на грудь жертвы тонкую и длинную косицу.
— Идемте, Флинт, пока она не передумала.
И Джосбери под локоть повел меня к серебристому «мерседесу».
Хамраю захотелось отвести взгляд, он не мог смотреть спокойно на обнаженное женское тело — не желал лишний раз мучить себя бесплодным разглядыванием вожделенного и запретного ему естества. Хамрай знал, что шах уже давно философски относится к недоступности для него женского тела, что повелитель использует для ублажения собственного мужского естества красивых юношей. Умом Хамрай понимал владыку, но принять это как должное было выше его сил. И не имея возможностей снять запрещающее ему и шаху обладание женщинами заклятие, он старался отгородить себя от соблазна. Даже мысли не допускал о женских прелестях, хотя по первому слову ему привели бы наложниц сколько угодно.
— Проследи, чтобы она костюм не снимала, — напутствовала Таллок, пока Джосбери открывал мне дверцу.
Чернобородый колдун гранью кристалла провел по лбу невольницы, потом по щеке, по тонкой шее — кристалл оставлял на нежной коже заметный белый след. Рука с магическим предметом провела по левой груди девушки, обведя маленький съежившийся темно-коричневый сосок, потом по правой. Проведя по животу, он дошел до ямочки пупка и отдернул руку — пленница не шевельнулась, взор ее был устремлен в никуда. Колдун пожирал девушку глазами, ноздри его жадно раздувались — Хамрай решил, что он сейчас лишит ее девственности. Кто знает, может его заморское, варварское чудотворство требует именно этого? И сейчас и Хамрай, и великий шах, без малого двести лет лишенного возможности обладания женщиной, и телохранители станут свидетелями девятикратного соития в свете колдовского костра?…
Забравшись внутрь, я оценила новехонький, словно только из магазина, интерьер, откинулась на спинку кожаного кресла и закрыла глаза.
Рука колдуна подкралась к женскому естеству невольницы, покрытому воздушным черным пушком, и по-хозяйски вторглась туда. Длинный тонкий палец с острым ногтем, накрашенным серебряной краской, с силой прорвал естественную защиту. Несмотря на сковывающие волю чары, девушка вздрогнула от боли. По смуглой коже ноги медленно потек тонкий ручеек темно-вишневой крови. Колдун удовлетворенно хмыкнул, прокричал что-то непонятное на лающем мертвом языке и выпрямился, хищно сверкнув глазами.
Хамрай сглотнул, чтобы избавиться от вставшего в горле кома. Хотел отвернуться, но долг превыше всего — он обязан смотреть.
4
Шах стоял неподвижно, положив обе руки на эфес своего прекрасного меча — он верил, что час освобождения от заклятия близок, что снедающая его невозможность иметь наследника будет разбита этим неприятным, но могущественным иноземцем, как булатный клинок раскалывает напополам черный камень, загораживающий выход к долгожданной свободе. Разворачивающееся перед ним действо владыка полумира воспринимал сейчас как прелюдию к волшебной ночи любви, полной счастья, которого он так долго лишен, воспоминания о котором почти истерлись за двести лет из его памяти. Шах смотрел, надеялся и ждал.
Даже в начале десятого машин на улицах хватало, и продвигались мы очень медленно. Комментарий Таллок не давал мне покоя. Я сидела с закрытыми глазами и спрашивала себя, что можно было сделать иначе. Джосбери упорно молчал.
Телохранители с нескрываемым любопытством взирали на обнаженных невольниц, похоть слегка подернула гримасами их мужественные лица, но в любое мгновение они были готовы исполнить долг и ценой собственной жизни защитить повелителя.
Через десять-пятнадцать минут тишины он наконец включил магнитолу, и машина заполнилась жутковатыми напевами «Clannad».
Девушки дрожали и плакали, плотно прижавшись другу к другу, словно это могло спасти их от грядущего надругательства. Никаких сомнений в предстоящем позоре у них уже не было — все, что им оставалось, это плакать и возносить бесполезные мольбы к недоступному Аллаху и силам космическим. Плачь и причитания становились все громче, острой занозой проникая в самою душу старого Хамрая. Он уже хотел раскрыться пред колдуном и силой своей магии парализовать мысли девушек. Но чернобородый вновь опередил его — яркий сиреневый луч вырвался из его магического кристалла, долетел мгновенно до пленниц и вспыхнул ярким переливающимся облаком, которое тотчас рассеялось, подхваченное ветерком. Девушки замолчали, потеряв то ли чувство страха, то ли дар речи, то ли вообще способность воспринимать происходящее.
— Издевается она, что ли… — пробормотал Джосбери себе под нос. — В бардачке ничего другого нет?
Я открыла глаза и, не снимая резиновых перчаток, достала оттуда единственный диск.
Медленно, наслаждаясь собственной мимолетной властью, колдун вывел к костру следующую невольницу и со смаком проделал над ней ту же операцию. Потом он поставил этих двух невольниц ближе к костру, столб которого уходил к небесам и прошел к своему черному дорожному мешку. Два медных кольца щелкнули на узких запястьях девушек, сковав их тонкой позолоченной цепочкой.
— Средневековые григорианские хоралы, — прочла я вслух с обложки.
Хамрай не знал подобного чародейства и гадал, какие же действия последуют за всем этим — надежда все больше наполняла его. Маленькие худосочные ягодицы стоявшей к нему спиной невольницы притягивали к себе его взгляд. Торчащие позвонки смуглой спины манили его, ему страстно желалось дотронуться до них рукой, погладить, провести по позвонкам пальцами вниз, до смуглых полушарий, чтобы… Хамрай помотал головой — так нельзя! Надо думать о чем-то другом, чтобы безумное вожделение не захлестнуло его, не помутило разум — ведь вся его работа еще впереди.
Джосбери покачал головой.
— Будь добра, при случае обсуди ее музыкальный вкус, — попросил он. — Она на днях уже ставила мне «Westlife».
Старый маг стал размышлять о повседневных заботах. Собственно, если сегодня, несмотря на все его сомнения, пришелец добьется желаемого, то для шаха и Хамрая все изменится. Не будет нужды держать в башне столько хитроумных магических приспособлений для бесчисленных опытов, не нужен будет постоянный наблюдатель на крыше башне — следить не появится ли знамение, что родился наконец очередной потомок Алвисида, несущий в себе заряд огромного могущества бессмертного, но поверженного бога… Не нужен будет и он сам, чародей Хамрай, своему повелителю.
И снова замолчал. Наша машина между тем выехала на Олд Кент-роуд. Время от времени, когда фонари подсвечивали ветровое стекло под нужным углом, я видела его отражение. Ничего особенного. Далеко за тридцать. Коротко остриженные каштановые волосы. Пару дней не брился. Загар на лице и плечах. Зубы, как я уже подметила раньше, ровные и белоснежные.
Мы помолчали еще с десять минут. Впрочем, по наклонам его головы я догадалась, что он тоже пытается ловить мое отражение в ветровом стекле.
Но Хамрай не боялся опалы. За двести лет, скованные одним несчастьем, они с шахом Балсаром стали настолько близки друг другу, что Хамрай не ожидал от владыки никакого зла, даже если долгожданной цели добьется и не он, столько сил на ее достижение потративший. Хамрай никогда не вмешивался в государственные дела — для советов у солнцеподобного шаха есть мудрые визири. Нет, Хамрай был не советником шаху, а самым близким другом. Но если бы шах узнал о тайне Хамрая, о том, что на него заклятие наложено отнюдь не случайно, и долгожительство Хамрая, как и долгая молодость шаха, тоже получено не даром, что Хамрай, как и шах был в любовной связи с богиней Моонлав во время Смутных Десятилетий после Великой Потери Памяти, а не только ее учеником и верным адептом, то нет сомнений, что не сносить ему, Хамраю, головы. Шахская немилость страшна, а топоры палачей его остры… Впрочем, если тайна когда-либо откроется, то топор будет для Хамрая далеко не самым страшным концом… Только кто откроет это шаху? Не сам же Хамрай! Никто, кроме богов, не в силах заглянуть так глубоко в прошлое. А Моонлав, победив вместе с остальными тремя всемогущими богами своего брата Алвисида, исчезла бесследно и навсегда, даже не попрощавшись, в неведомом и недоступном мире, о котором непонятно рассказывала, и о котором изредка, после неудачных дней выматывающих поисков грезилось иногда Хамраю…
Чернобородый колдун запел на все том же мертвом гортанном лающем языке — сперва негромко, потом звук его сильного, красивого голоса заполнил весь колодец тайного двора. Воздев над головой магический кристалл, переливающийся теперь невообразимыми цветами в опаляющем свете костра, чужестранец продвигался мимо невольниц. Они стояли кольцом вокруг костра, соединенные тонкими поблескивающими цепочками, широко раздвинув ноги и задрав головы к множеству появившихся на черном небе далеких холодных звезд. Мелодия колдуна завораживала, вселяла в сердца присутствующих благоговейный трепет пред таинством колдовства. Хамраю пришлось собрать всю волю, чтобы не поддаться чарам иноземца, не потерять способности мыслить трезво и беспристрастно.
Копалась в своей сумочке…
Колдун шествовал медленно и торжественно вокруг ритуального костра, почти касаясь своими развевающимися одеждами обнаженных спин юных прекрасных невольниц. Они не шевелились и в отблесках пламени казались неземной красоты статуями, высеченными из темного мрамора. Мелодия колдуна достигла наивысшего напряжения, по телам девушек пробежала дрожь. Сперва незаметная, дрожь все более охватывала пленниц, пока они не затряслись, словно в страшной, раздирающей тело, лихорадке…
— Если бы я оказалась там раньше, она бы выжила? — спросила я, когда мы свернули с Льюисхэм Хайстрит на стоянку возле участка.
— Кто ж это знает? — ответил Джосбери.
Колдун оборвал чародейскую песнь на полуслове, остановившись прямо напротив шаха. Перевел дыхание, отер тыльной стороной ладони выступившие на лбу бисеринки пота.
Свободных мест не оказалось, поэтому пришлось припарковаться прямо за зеленым «ауди» и перегородить ему путь.
— Пусть пресветлый шах встанет вот туда, — властно приказал маг.
— Она умерла за пару секунд до приезда «скорой», — сказала я. — Надо было что-то приложить к ране, да? Остановить кровотечение?
Зря я надеялась на утешительные слова.
Великий шах, гроза полумира, своевольный и суровый, беспрекословно подчинился. Хамрай и телохранители сделали шаг вслед за ним, но чужеземец остановил их жестом руки.
— Я полицейский, а не парамедик, — сказал он, выключая мотор. — Тебя тут, похоже, уже ждут.
— Нет! Солнцеподобный шах должен быть один.
Нас действительно ждали: дежурный сержант, криминалист и полицейский врач. Мы вместе вошли на территорию участка через зарешеченную заднюю дверь, и мой визит официально зафиксировали в журнале. В лондонской полиции я служила уже четыре года, но интуиция подсказывала, что совсем скоро я увижу знакомые вещи с совершенно другой стороны.
Телохранители устремили вопросительные взгляды на повелителя. Тот кивнул. Хамрай не чувствовал угрозы в действиях мага, хотя и не мог проникнуть в его мысли. В любом случае он успеет защитить шаха и на таком расстоянии — магия быстрее любого клинка, а чернобородый был Хамраю явно по силам.
— Пусть великородный шах снимет свои одежды!
И вот я сидела там, переводя взгляд с грязно-бежевых стен на серую напольную плитку. Левое плечо болело от недавнего падения, надвигался приступ мигрени. Около часа назад меня попросили полностью раздеться для медицинского обследования. Затем я приняла душ, и врач осмотрел меня снова, только теперь меня еще и фотографировали. Мне срезали ногти, взяли мазок слюны и тщательно — до боли — прочесали волосы. После этого одели в оранжевый комбинезон, вроде тех, которые обычно носят арестанты.
И вновь своенравный монарх повиновался колдуну. Шах раздевался медленно, неотрывно глядя на полыхающий столб костра, вокруг которого бились в сумасшедшей пляске юные невинные создания — прекрасные желанные и недоступные. Хамрай понял, что не смотря на защиту, колдуну удалось наложить на шаха свои чары, подчинить своей воле. В себе ничего подобного Хамрай не ощущал — или иноземцу не по силам подчинить себе всех присутствующих, либо никакой угрозы во внешне невзрачном Хамрае пришелец не видел. Тем не менее вывести шаха из под влияния колдуна будет не трудно, а пока это, наверное, и хорошо — своим нетерпеливым нравом шах может случайно испортить чудотворство и колдун всю вину за неудачу свалит на шаха, как уже случалось с другими «исцелителями»…
В тот вечер я не успела поужинать и теперь безудержно дрожала: то ли сахар в крови понизился, то ли сказывался шок, то ли в комнате попросту было холодно. И я никак не могла забыть те голубые глаза.
Я же могла ее спасти. Если бы не строила воздушные замки, сейчас не было бы нужды возбуждать уголовное дело. Все это понимали. Это станет моим клеймом до самой пенсии. Я прославлюсь как детектив-констебль, допустившая убийство в двух шагах от себя.
Шах разделся и, не стесняясь наготы, гордо выпрямился. Ему было нечего стыдиться своего обнаженного тела. Все подданные страны знали, что шах живет очень долго, но даже самые глубокие старцы не помнили другого правителя. Многочисленные слухи и легенды в народе утверждали, что шах Балсар жил всегда и по высочайшему соизволению Аллаха будет жить вечно. Один лишь Хамрай знал, что шаху двести двадцать один год, и что он на девять лет старше его самого. Богиня Моонлав наградила их обоих долгожительством в награду за любовь — как любовь плотскую, так и любовь душевную, никакими чародействами не завоевываемую. Двенадцать лет отражались на их телах, как один год и шах выглядел солидным и статным сорокалетним мужчиной. Он был красив и силен, не очень высок, широкоплеч и мускулист, хотя годы давали себя знать и по бокам уже начали появляться жировые складки. В густой черной бороде и буйных волосах не было ни единой серебряной нити, но щеки пообвисли и стали от времени пепельно-серыми, а вокруг глаз с каждым годом все больше разрастается густая сеть морщинок — неизгладимый отпечаток государственных забот, тягот былых и недавних военных походов, и десятилетий (когда в стране наступало мирное время, а отчаяние от невозможности заиметь наследника достигало пика) злоупотребления опиумом, отучить от которого пресветлого шаха, стоило Хамраю немалых сил и волнений.
В комнату вошел детектив-инспектор Джосбери. Из-за низкого потолка он казался еще выше, чем на улице или даже в машине Таллок. С ним была детектив-констебль Гейл Майзон, которая помогала врачу меня осматривать. Они над чем-то смеялись в коридоре, и, когда он открыл ей дверь, на губах у него еще играла усмешка. Неотразимая усмешка. Которая враз исчезла, стоило ему взглянуть на меня.
Колдун вновь запел на древнем лающем языке. Хамрай поднапрягся и понял, что тот поет какую-то легенду о пяти богах и их отце Алголе. Хамрай даже испугался — не прочувствовал ли чужеземец о их былой связи с Моонлав, но быстро успокоился: легенда абсолютно не соответствовала происшедшему тогда в действительности и принадлежала к эпосу алголиан, ненавидимых многими народами, ибо поклонялись алголиане Дьяволу и слуге его Алвисиду. «Будь проклят Алгол!» — было любимое присловье четырех из пяти всемогущих богов, появившихся после Великой Потери Памяти и сошедших на грешную землю. Чернобородый принадлежал к какой-то отделившейся от основного ордена секте, погрязшей в заблуждениях — Хамрай знал алголиан как дисциплинированных, суровых воинов и ученых, они не позволяли своим апологетам подобной самодеятельности.
— Скучаете, да? — не сдержалась я.
Колдун пел не вникая в смысл слов, лишь завораживая разум присутствующих, а, возможно, и возбуждая самого себя на сотворение чуда. Он стоял лицом к шаху и вдруг резко воздел руки вверх, подняв свой магический кристалл, мгновенно вспыхнувший сиреневым, бирюзовым и вслед за тем лазоревым цветами. Шах устремил свой взор на кристалл, чернобородый резко убрал руки и сделал три шага в сторону. Кристалл остался висеть в воздухе, переливаясь всеми оттенками красного и синего.
Хамраем вдруг овладело ощущение полной безысходности, надежда в колдуна бесследно исчезла. Девушки у костра тряслись, ни на секунду не прекращая дикой противоестественной пляски, черные длинные косички били по смуглым спинам. Лица невольниц были искажены невероятной гримасой — казалось все мыслимые чувства от наслаждения до ненависти, отчаяния и безумного страха владеют ими. Костер бушевал в пределах, огороженных колдуном. Взгляды всех присутствующих были устремлены на висящий в пустоте магический кристалл.
Впрочем, с тем же успехом я могла и промолчать: реакции не последовало.
Хамрай тяжело вздохнул — он уже знал, что будет дальше: вплоть до того, что прекращать наблюдение за небосводом в надежде увидеть знамение, еще преждевременно. Подобное представление мог бы, пожалуй, устроить почти любой фокусник с базарной площади столицы — для этого особого знания и умения не надо, элементарные навыки. Но на непосвященных действует, конечно, безотказно. Однако шаху требуется результат, а не эффектное представление, увы…
Майзон была симпатичной блондинкой лет тридцати трех-четырех. Она принесла мне кофе. Я погрела ладони о стенку кружки, но поднести ее ко рту не осмелилась: слишком сильно дрожала. А Джосбери все рассматривал меня. Мои мокрые после душа волосы. Мою шелушащуюся кожу на лице (увлажняющего крема в участке, сами понимаете, не нашлось). Мою арестантскую форму. Впечатление я, конечно, производила сногсшибательное.
Колдун повернулся к костру. Глаза его блеснули желтым неистовым огнем, две молнии рванулись в костер, сорвавшись с его простертых к пламени рук. Огонь вспыхнул с новой силой, лизнув небо, и опал, прижавшись к земле. Пламя из оранжевого превратилось в зеленое. Ручейки огня побежали к обнаженным ногам девяти невольниц, скованных кольцом вокруг костра тонкими позолоченными цепочками. Словно сознание вдруг разом вернулось к жертвам — они завопили дико и жутко, попытались рвануться прочь от костра, каждая в свою сторону, кольца больно врезались в запястья. Жадное зеленое пламя стремительно промчалось вверх по юным стройным икрам, охватило туловища и пожрало девушек целиком — девять живых зеленых костров мгновение танцевали у одного большого, вновь взметнувшегося ввысь.
— Ну что ж, — сказал он. — Приступим к официальным показаниям.
Пение колдуна заглушило их истошные крики боли и вдруг во дворе воцарилась могильная тишина. Хамрай вздрогнул от неожиданности — цепочки звякнули о камень, костер погас в единый миг, двор охватила тьма.
«Балаганный эффект, но впечатляет», — подумал Хамрай о колдуне, даже с какой-то ноткой уважения.
К тому моменту, как он закончил, я готова была свалиться со стула замертво. Тактичным описанием техники, которую инспектор Джосбери применял для допросов, было бы слово «въедливая». А если бы меня попросили проявить не такт, но честность, то я бы назвала его гребаным садистом.
Глаза привыкли к темноте. Луна, скрывшаяся на мгновение в неожиданно набежавшей туче, освободилась из заточения и залила двор ярким светом.
Еще до начала мне разъяснили, что показания будет брать Гейл Майзон, а Джосбери выступит только в роли советника. Я даже могла попросить его удалиться. Но нет, я лишь пожала плечами и пробормотала, что, дескать, пускай остается. Большая ошибка с моей стороны. Как только начался допрос, он взял бразды правления в свои руки.
Юные невольницы исчезли бесследно, как и пепелище костра — на этом месте стояла женщина.
И эта дача показаний не была похожа ни на одну из тех, в которых я принимала участие. Меня допрашивали как подозреваемую. Я повторяла каждую деталь до тех пор, пока даже Майзон не стало неловко. Джосбери неизменно возвращался к одному и тому же вопросу: как я могла ничего не увидеть? Как я могла пропустить само нападение, находясь при этом так близко, что жертва умерла у меня на руках? Я каждую секунду ждала, что он вот-вот скажет прямым текстом: блондинка выжила бы, если бы я не оплошала.
Хамрай со молчаливым внутренним стоном закрыл глаза — силы космические, какая это была женщина!
Наконец допрос подошел к концу. Он выключил аппаратуру. Настенные часы показывали десять минут двенадцатого.
— Может, хотите позвонить кому-то? — предложила Майзон, пока Джосбери клеил стикер на диск с моими показаниями.
Высокая, зрелая, пышная, с густыми длинными золотистыми волосами и белоснежной кожей она настолько контрастировала с худосочными фигурками погибших невольниц, что охватившая Хамрая боль, вызванная видом их смерти, как бы отступила, показывая никчемность тех пигалиц, которые превратились в эту Женщину — женщину женщин. Хамрай даже ощутил волшебный запах ее тела, аромат ее прекрасных волос. Она была обнажена, высокие, налитые жизнью тяжелые груди, приковывали взгляд, зазывали, манили… Руки шаха непроизвольно потянулись к ней навстречу. Хамрай неосознанно сделал шаг к ней, телохранители тоже — они забыли на мгновение где находятся и для чего.
Я покачала головой.
— А дома кто-то будет, когда вы вернетесь? — спросила она. — Соседка? Парень? Вы пережили сильное потрясение, вам сейчас лучше не оставаться одной.
Она, глядя только на обнаженного шаха, двинулась прямо к нему, покачивая роскошными бедрами, показывая потерявшим способность рассуждать трезво Хамраю и воинам свой великолепный стан сзади.
— Я живу одна, — сказала я. — Но вы не переживайте, — добавила я, заметив на ее лице тревогу. — Мне можно идти?
— А родственники у вас есть? — не сдавалась Майзон.
Хамрай сделал еще шаг в ее направлении, но сумел взять себя в руки и остановился. Возбужденная плоть распирала одежды, сердце, готовое вырваться из груди, стучало, отдаваясь в висках болью желания, лоб покрылся холодной испариной, во рту пересохло. Он оглянулся и силой воли заставил остановиться телохранителей шаха, медленно двигавшихся к прекрасной гурии в костре рожденной, достойной того, чтобы за обладание ею мужчина отдал жизнь.
— В Лондоне никого. — И я не соврала, просто ушла от прямого ответа. На самом деле у меня нигде никого не было. — Послушайте, я устала и проголодалась, мне бы сейчас просто лечь…
Джосбери оторвался от диска и, нахмурившись, взглянул на меня.
Шах стоял, завороженно протянув к ней руки и не отводя от нее пылающий вожделением безумный взгляд. Она улыбнулась ему, обнажив ряд безупречных жемчугов зубов, изящными руками приподняла свои тяжелые груди и остановилась, глядя на шаха. Дрожь охватила завоевателя полумира, обнаженное мужское достоинство его бесстыдно вытянулось в сторону красавицы…
— Вам никто не предложил поесть?
Потрясающий парень! Только он мог задать этот вопрос так, будто я и тут провинилась.
Хамраю почему-то стало тягостно и стыдно, хотя он видел подобное зрелище великое множество раз.
— Да ерунда. Так что, мне можно идти? — Я встала. — Сэр, — добавила я.
— Гейл, — обратился он к Майзон, — если бы мы привезли сюда убийцу, пойманного с поличным, с ножом в зубах, то все равно пришлось бы его кормить. А свою коллегу вот морим голодом.
Колдун заорал истошно, на высоких тонах, неприятно продирая криком слух Хамрая, и бухнулся на колени, просительно протянув руки к висящему магическому кристаллу. Словно в ответ из кристалла вылетели два луча: голубой уперся лицо, прямо в глаза судьбоносному шаху, розовый — в бездонные очи нагой девы. Хамрай вздернулся было при виде луча из кристалла, но опасности не узрел.
— Я думала, кто-то другой… — начала оправдываться Майзон.
— Да не стоит… — попыталась возразить я.