Гэрет Д. Уильямс.
Смерть плоти, смерть мечтаний.
Глава 1
Вален поклялся, что этот день придёт. Через тысячу лет после его появления среди нас, более чем через девять сотен, как он ушёл за… мы сохранили его наследие. Никогда не забывали, никогда не предавали, всегда в служении. Некоторые забыли - мастера, предавшие его самый священный закон. Минбарцы не убивают минбарцев. Их лидера пролил кровь в этом священнейшем месте, и теперь они расплатились за предательство. Пусть те, кто остался в живых, помнят этот урок. Позвольте им встать на колени в тени, что отбрасывает свет Валена, и просить его прощения.
Жречишки… они тоже забыли. Я сомневаюсь, что они вообще когда–либо помнили. Но они слабы, жалки, глупы. Дайте им немного власти, о которой они просят. Этой крохи будет достаточно. Они не будут играть никакой важной роли.
Тьма надвигается, распространяется по всей галактике. Я чувствую это. Я ожидаю этого, и когда этот момент придёт, я окажусь достойным оказанного мне доверия. Поскольку на моей стороне Синевал и Вален, я уничтожу Тьму.
Ради будущего… ради Валена… ради Синевала. Во имя Валена и от имени Синевала, его пророка. Землянин, Враг или наш соотечественник… Любой, кто будет противостоять нам, будет уничтожен.
Во имя Валена.
Приписываемые сатаи Калейну разглагольствования на борту минбарского военного корабля «Валента», в Зале Серого Совета, воспроизведённые и записанные сатаи Катс.
Датировано 1 декабря 2259 по земному календарю.
* * *
Во имя Валена…
Алит, командовавший минбарским военным кораблём «Хантеи», бросил взгляд на три корабля, надвигавшихся на него, и соседний «Отосан», и высокомерно улыбнулся. Горстка земных кораблей, - там было всего лишь три больших корабля и множество истребителей, - даже для одного минбарского крейсера представляла небольшую угрозу, не говоря уже о двух.
Земляне, похоже, не умеют делать выводов. Один из них повернул и двинулся прямо на «Хантеи». Алит сделал презрительный жест и приказал открыть огонь из носовых батарей. Один залп разорвёт земной корабль в клочья. О, возможно этот корабль был немного лучше других, даже земляне должны иногда развивать свои технологии…
Однако они не могли целиться непосредственно в «Хантеи», и даже если им повезёт попасть в него, это не будет представлять опас… что–то не так.
Носовые батареи не работали. Какое–то устройство постановки помех. Как это может быть возможным? Можно подумать, что…
Алит покачнулся и упал, когда его судно сотряс мощнейший энергетический удар. Земляне открыли огонь с левого борта, и… поразили «Хантеи»! Как, во имя Валена, это стало возможным?.. Даже Шеридан Старкиллер не мог обойти своё безнадёжное технологическое отставание. Даже… Вален, должно быть, отвернулся от него. Вален, должно…
Правый борт нанёс удар по «Хантеи», уничтожив его двигатели. Алит умер, когда они взорвались, всё ещё задаваясь вопросом, что произошло.
* * *
Капитан Декстер Смит слушал отчёты постов и служб и сардонически улыбался. Несколько пострадавших, и оба минбарских крейсера уничтожены. Его «Вавилон» был в некотором роде самым слабым по сравнению с другими земными флагманами - «Утренней Звездой» и недавно построенным «Коринфянином», но для людей он был сильнейшим символом. Так долго единственный защитник человечества и Проксимы-3 сейчас был символом возрождения человечества как ведущей силы в галактике.
Минимальные потери. Минимальные повреждения. Все системы функционируют.
Смит медленно осмотрел рубку, моргнув, когда его взгляд упал на лейтенанта Стоунер, - о да, здесь есть кое–какие интересные истории, однажды он их расскажет, - и активизировал межкорабельную связь, передавая отчёт генералу Райену на борт «Утренней Звезды».
- Превосходно, капитан, - ответил Райен. - Капитан Филби с «Коринфянина» также сообщил о незначительных потерях и повреждениях. Готовы ли ваши прыжковые двигатели?
- Да, сэр.
- Хорошо. Мы уничтожили все следы пребывания минбарцев в этом секторе. Дорога к Минбару полностью открыта. Устанавливайте координаты. Пришло время, нанести удар по их родному миру.
- Но сэр, осталось ещё несколько средних колоний, в квадранте Двадцать семь…
- Мы вернёмся к ним позже. Прямой приказ Президента. Он хочет уничтожить их планету до конца месяца. Это будет лучший рождественский подарок для тех, кто остался дома.
- Как скажете, сэр Устанавливаем координаты.
На Минбар… чтобы завершить цикл, что начался с падения Земли, Марса, Ориона, почти павшей Проксимы… чтобы уничтожить самую большую угрозу человеческому роду… чтобы надежда вновь ожила.
Надежда на будущее…
* * *
Будущее…
Джон Шеридан больше понятия не имел, каким будет его будущее. Так долго оно казалось простым. До войны его волновало исключительно продвижение по службе - создать репутацию, стать кем–то. Во время войны, будущее означало победить, избежать минбарских ударов, найти надежду для человечества. После падения Земли, оно превратилось в выживание - построить дом для себя, Анны и Элизабет, и найти что–то, что заставило бы его двигаться.
Сейчас… сейчас он начинал думать, что его будущее рядом с этой красивой, изящной, сильной женщиной, и это пугало его. Не обязательства, не она сама, а её любовь. Он боялся, что потеряет её, как потерял Анну и Элизабет.
Он не хотел терять её. Он не хотел бояться за неё, но этого нельзя было избежать. Он хотел быть с нею, построить дом, семью, небольшой приют света в галактике тьмы. То, что было построено здесь на Казоми-7, и было этим приютом света. Из хаоса и смерти - к единству и жизни. Если бы только он мог остаться на этом пути.
Она сделала это. Благодаря силе воли и личным достоинствам, благодаря року, - одинаково и хорошему и плохому, - но больше благодаря горячему стремлению не позволить тьме победить.
Он боялся своей любви, и ещё больше боялся, что однажды должен будет рассказать ей о своих чувствах.
- Джон? - тихо спросила Деленн. - Ты молчишь уже очень долго. Что–то… не ладится?
Он покачал головой. - Нет, я просто… размышляю. О будущем.
- А. - Она улыбнулась, и словно луч света осветил комнату. - Исил\'за. Будущее. В последнее время я больше думаю о прошлом, хотя возможно настоящее было бы более уместно.
Шеридан слышал боль в её голосе. Многие месяцы с момента вторжения дракхов она работала во временных госпиталях, работала с раненными и умирающими. Она работала даже сейчас, когда участвовала в создании нового содружества. Множество беженцев прибывало сюда, убегая от хаоса в других частях Лиги Неприсоединившихся Миров, и многие из них были ранены.
Для них для всех Деленн была ангелом милосердия, помогая везде, где только могла, или просто присутствуя там, где она не могла помочь. Её работа была тяжелой, но она любила её. Восстановление жизни там, где было так много смерти. Своего рода исправление кармы.
Недавно она взялась за новую роль, подвинутая к этому Инквизитором, посланным вернуть её на \"правильный путь\". Его попытка изменить её жизнь потерпела неудачу, но он сумел побудить её занять место, облечённое властью. Деленн была теперь лидером Объединённого Совета Казоми-7.
Возможно, это не то место, что она должна была занимать, но она не могла вернуться на родину. Джон понимал почему. Она несла ответственность за почти полное истребление его вида, она потеряла свое положение в результате смертельно опасных игр власть имущих, ей было запрещено возвращаться в мир, где родилась… Она могла вернуться, оспорить своё изгнание, но она этого не сделала. И он понимал почему.
Она всё ещё выполняла важные обязанности, и она всё ещё посещала больницы, но она редко улыбалась, и взгляд её часто был подавленным. Она почти никогда не чувствовала себя счастливой.
- Вам снятся сны?
Она покачала головой.
- Ни разу, начиная с той ночи после дознания. А тебе?
- Вчера вечером и позапрошлой ночью. Снова приходил мой отец. Он пытался предупредить меня о чём–то, но я не помню о чём. Я хочу, чтобы ворлонцы оставили меня в покое.
- Ты говорил об этом с Литой? - Лита была связана с ворлонцами каким–то способом, который Джон не мог понять. Он чувствовал, что Деленн что–то знает, но хотел давить на неё. Лита и Деленн тоже были связаны.
- Нет… Это просто плохие сны… но… мне всё это не нравится. Ворлонцы сидят там у себя, игнорируя галактику, и, похоже, это продолжается уже целую вечность. Затем они сваливаются на Проксиму Три во время Второго Рубежа, и теперь они снова зашевелились. Если они выступают против Теней, почему они не могут сделать это открыто, а если нет, то чего они тогда добиваются?
- Я думаю, Второй Рубеж был отклонением, - тихо сказала она. - И для ворлонцев и для Врага. Обе стороны передвигаются теперь более осторожно. Ни один из них ещё не готов. Когда они будут… - Она пожала плечами. - Я не знаю. Как бы я хотела быть уверенной. У меня было очень много контактов с ворлонцами, но даже я не понимаю их. Как бы я хотела быть уверенной.
- Да уж, если бы пожелания были бы рыбами, в море бы не осталось места для воды.
Деленн тихо захихикала.
- Извини?
- О… это просто поговорка. Она означает, что очень многие хотят что–либо, и лишь немногие когда–либо это получают.
- О… мне это нравится. Вы мрачный народ. Если бы желания были рыбами… мне нравится.
- Да, такова сила рифмы. Если тебя это впечатляет, я должен буду как–нибудь научить тебя лимерикам.
- Что такое… лимерики?
- Это - форма поэзии с жёстко заданной структурой. Пять строк, из которых первая, вторая и последняя строки рифмуются друг с другом, а третья строка рифмуется с четвёртой.
- А, поэзия. Ты должен рассказать. Я немного изучала поэзию. У меня был друг, очень талантливый поэт. Какова цель этого… стиля, лимериков?
- Цель?
- Да… ты знаешь… какие… эмоции он должен передавать? Например, у нас есть поэтическая школа, называемая киила, которая, как считается, вызывает воспоминания прошлого и пробуждает новые идеи о будущем. Хотя там редко присутствует рифма.
- А… ну, у нас есть стихи, выполняющие нечто подобное, но лимерики, как считается, являются… рифмованной чепухой. Они побуждают вас смеяться.
- Вы используете поэзию для смеха? - Её голос прозвучал довольно скептически. - Не пойми меня неправильно, мой народ… мы проводим много времени, изучая смех, пытаясь понять его. Мы считаем, что никакая раса не может достичь высокого развития без смеха. Однако наша поэзия никогда не используется для этой цели.
- Ну… я думаю… не совсем так, некоторая часть нашей поэзии весьма серьезна, но часть неё просто глупа.
- О… я хотела бы услышать один из этих… лимериков. Если это не слишком долго, или слишком официально.
- Нет, нет. Совсем не официально и совсем не долго. О, дорогая… - Неожиданно в голове у Джона возникла безумная идея. Это было глупо, но Деленн слишком давно не смеялась, по крайней мере, не смеялась достаточно сильно. Теперь же раз он получил такую возможность… О, чёрт, что рифмуется с Деленн? А, нашёл.
- Итак!
Проживала девица Деленн,
Под защитою храмовых стен.
Но вот встретилась с Джоном -
Ловеласом прожженным, -
Ей теперь не поможет Вален.[1]
Джон ждал, что уже на середине она умрёт от смущения, но Деленн внимательно слушала, глаза её расширились, а когда он закончил, она громко зааплодировала.
- Ах, так это и есть лимерик, - сказала она, широко улыбаясь. - «Проживала девица Деленн…» - Она захихикала. - Мне нравится. Я могу его запомнить?
- Конечно. Только, пожалуйста, не говори никому, что это я придумал, или… Ладно, а то меня ждут хорошенькие последствия.
- Хорошо, на самом деле, думаю, я уже слышала один из этих лимериков. Как там было?.. «Жил в Кентукки парень… »
- Стоп, стоп… - Джон моментально её оборвал. - Где… где ты это слышала?
- От министра Моллари. Мне было очень плохо, и он попытался развеселить меня. Ты знаешь это стихотворение?
- Мм… да.
- О. - Она смутилась, но затем вновь улыбнулась. - Спасибо за стихи, Джон. Они были чудесными. Они были… лучшим, что только можно услышать. Сейчас так темно вокруг… иногда я боюсь, что однажды тьма придёт и сюда.
- У нас есть поговорка. «Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту.» Ты зажгла здесь чертовски большую свечу, Деленн. Я не думаю, что она собирается погаснуть так скоро.
- У нас есть огромные библиотеки с книгами о превосходстве надежды и оптимизма над отчаянием, но я не думаю, что какая–либо из них выразила это так же кратко, как эти шесть слов. Ещё раз, большое спасибо, Джон.
Он подчёркнуто поклонился.
- Было очень приятно, моя леди.
- Джон… - Она выглядела неловко. - Ты думаешь, надежда и оптимизм одолеют отчаяние? Ты думаешь, здесь есть что–нибудь, что позволило бы нам надеяться?
- Конечно, я уверен, - сказал он, и ложь его прозвучала безупречно. - А ты?
- Я не знаю. Хотела бы знать. Извне идёт тьма. Скоро придёт ночь. И я боюсь, что никто из нас не дождётся утра. Очень боюсь.
Только тишина была ей ответом. Шеридан не смог придумать, что сказать.
* * *
Война была закончена, закончена нескольких недель назад, но для лорда Марраго, лорд–генерала, возглавляющего центаврианский флот, война не прекращалась никогда. Она не закончится, пока последний нарн и последний центаврианин не будут сброшены в глубокий, тёмный овраг и не будут заперты там вдали от солнечного света. Только тогда война между ними может действительно закончиться.
Крамольные мысли, конечно, и если кто–нибудь из членов Центаурума услышит их… впрочем, неважно. Как бы то ни было, он не слишком горел желанием вернуться на родину. Он никогда не занимался политикой. Всё, что он хотел, всё, что действительно хотел, - управлять своими колониями, вершить правосудие, утверждать порядок и мир. А затем долг старому другу вынудил его жениться на богатой вдове и удочерить красивую девушку, и Марраго снова был втянут в политику. Он не мог решить, была ли вторая нарно–центаврианская война хорошей или плохой для него лично. По правде говоря, он был теперь очень далёко от тщеславной Друзеллы и легкомысленной Линдисти, но он был также впутан в войну, которую не переваривал.
Нарнская военная база в Квадранте 37 пала только после трёх недель длительной и кровавой осады, обстрел за обстрелом, контратака за контратакой. Погибло сто пятьдесят тысяч нарнов, и тысячи центавриан. Это приветствовалось как большая победа на Приме Центавра, где, без сомнения, лорды и леди хлопали друг друга по спине и увешивали друг друга медалями. Лорд Марраго тоже был приглашён на Центавр, приглашён на торжества в свою честь. Он вежливо отказался. От одной мысли о них его стошнило.
Кроме того, здесь оставалось ещё очень много работы. Восстановление повреждённых кораблей и баз. Лечение раненых. Наведение нового центаврианского порядка. Слишком много, чтобы быть выполненным, и лорд Марраго был почти счастлив занимаясь всем этим. Он продолжал размышлять о текущем состоянии дел, пока возвращался в штаб–квартиру. Сегодня он встречался с солдатами. Это всегда было полезно для лидера, лично встречаться с людьми, которым он может в любой момент приказать умереть. Это вносило смысл в его работу. Он поговорил с несколькими из них, успокаиваясь после последнего идиотского приказа Центаурума.
Какая безответственность! Два из четырёх охранявших базу крейсеров были отозваны на Приму Центавра для торжественного парада! Возможность для дворянчиков немного поиграть в капитанов. Удобный случай для нарнов, если они захотят нанести ответный удар. Разве эти идиоты не понимают, как близко от линии фронта они здесь находятся?
Марраго мысленно успокаивал себя. Не было никакой причины считать, что нарны узнают о потере двух кораблей. По общему признанию нарны никогда не были осторожны во время войны, но потеря этой базы ужасно потрясла их. Без помощи со стороны землян, на которую они могли надеяться раньше, их громадная военная машина понесла чувствительный урон. Марраго знал, что смог бы выиграть, имея достаточно времени. Но хотел ли он этого? Это был ещё тот вопрос.
Он остановился, поскольку дошёл до своего офиса. Он устроил так, чтобы его личная комната была рядом с офисом. Это сильно упрощало его жизнь. Но… что–то было неправильно. Его секретарь Кирон Марей должен был быть там. Он работал над персональными отчётами. Свет в офисе был выключен.
Медленно Марраго вытянул свой маленький нож кутари из рукава. В комнате кто–то был, по крайней мере, двое. В своё время Марраго был прекрасным дуэлянтом, и всё ещё оставался экспертом в поединках. Во время осады этой базы он лично убил трех напавших на него нарнов. Если это…
- Входите, лорд Марраго, - сказал знакомый голос. - Или я должен сказать Кутура? - Марраго напрягся и нож в ножны не вложил. Однако он вошёл в комнату. Этот голос не мог быть подделан, по крайней мере, не так точно, но…
В дальнем конце комнаты горел тусклый свет. Рядом с ним стояла какая–то фигура. Марраго имел почти безупречное ночное зрение, но на мгновение даже он засомневался относительно своих чувств.
- Лондо? - прошептал он. - Я слышал, что вы умерли.
- В общем, да, - медленно прозвучал ответ. - Но теперь мне уже лучше.
- Где мой секретарь? Я надеюсь, вы не причинили ему вреда. Хорошего секретаря очень тяжело найти. - Марраго тщательно сохранял нейтральный тон, оценивая ситуацию. - О, и вы можете сказать вашему минбарскому другу позади меня, что я не собираюсь нападать на него, если конечно он не нападает на меня первым, так что он может выйти.
Негромкий смех стёр все сомнения Марраго. Никто не мог смеяться так, как Лондо Моллари. Но это не объясняло, ни что он здесь делает, ни как он сюда попал.
- Свет, - Марраго наконец пришёл в себя и осмотрелся. Его всё ещё заботило исчезновение Кирона, но теперь, когда он мог видеть обоих своих компаньонов, Марраго легко бы узнал друга своей молодости.
- Что вы здесь делаете, Лондо? И где Кирон? Если он…
- Да ну тебя, Марраго. Я не убил его. Люди не меняются так сильно. Нет, он - в другом месте. Я… должен с сожалением сообщить вам, что кое–кто из вашего штата уже некоторое время состоит у меня на службе. Ладно, конечно же, я имею в виду мою жену. Её помощь оказалось просто бесценной, когда мне и мистеру Ленньер понадобилось пробраться сюда незамеченными, и подготовила эту неофициальную встречу.
Марраго был поражён.
- Значит, Кирон работал на вас? Сколько ещё предателей в моей армии?
- Не предатель, нет. Он только… предоставлял время от времени информацию и оказывал кое–какие услуги. Как–то я оказал покровительство его родственнику, и Кирон спросил, как он может отблагодарить меня.
- Я понимаю. Лондо, что вы здесь делаете? Последнее, что я о вас слышал, это ваша гибель от несчастного случая с автомобилем… почти год назад.
- Вовсе не несчастный случай. Это было покушение.
- Допустим, не думаю, что вы сможете теперь ещё чем–либо меня удивить.
- Нет… нет, я и не собираюсь, но… разные вопросы о Приме Центавра приходят мне на ум. Рано или поздно мы скатимся к плохим старым дням, случится это скорее раньше, чем позже. Имеется тот, кто может нам помочь, но нам нужно найти его, а это не просто. Однако ближе к сути, если я хочу вернуть толику здравого смысла нашему народу, мне нужны союзники. К кому я должен обратиться в первую очередь, Кутура?
Никаких сомнений, никаких колебаний. - Ты ещё спрашиваешь? Расскажи мне детали.
Лондо улыбнулся.
* * *
Проксима-3 - мир, что так долго был захвачен отчаянием и болью, был, наконец, заполнен светом, но сейчас его должно было посетить маленькое пятнышко тьмы. Или возможно всё было наоборот. Это зависело от того, как вы на это смотрите.
Сановники, ответственные за проведение церемониальных встреч, в ожидании нового визита чувствовали себя как на иголках. Президент Кларк приготовил лучезарную улыбку для того, кто находился слишком далеко, чтобы попадать под его влияние. Шеф Службы Безопасности Уэллс, придавший лицу самое нейтральное выражение, какое только смог, явно не слишком радовался текущему стечению обстоятельств. Посол Дэвид Шеридан, демонстрировавший полную непринужденность, сказывалась долгая дипломатическая карьера, стоял несколько… с краю. Донн, местный глава жалких остатков Пси–корпуса, напоминала ребенка, который верховодил в доме, пока родители были в отпуске, а теперь узнал, что родители возвратились раньше времени.
Уэллс напрягся, когда перед ними предстал визитёр. Этот человек прилетел сюда один со своей секретной базы на одноместном корабле. Практически самоубийственный поступок в сегодняшней галактике, и всё же он совершал такие поездки регулярно, излучая при этом такую уверенность в себе, которая словно говорила, какие бы опасности не повстречались вам в галактике, он - самая большая из них.
Андрей Столяров
Странный человек
Я расплатился с шофером. Он сунул деньги в карман, весело оскалился:
— Получайте ваш Неустрой. Если захотите выбраться, так вечером пойдет автобус. А то — до завтрашнего дня.
Сел поплотнее. Облепленный грязью грузовик прокрутил на месте колесами, бросил назад ошметья глины и тронулся, разделяя неимоверную лужу.
Я пересек площадь, пошел по широкой пыльной улице. Аккуратные одноэтажные дома серого кирпича с белыми занавесками на окнах были окружены садами. Под глянцевыми листьями, сгибая ветви, наливались яблоки. Малина перемахивала через забор.
Спрашивать дорогу не стоило. Деревню со странным именем Неустрой я знал наизусть. Позавчера оперативная группа под видом геодезистов сфотографировала ее вдоль и поперек. Окрестные леса в радиусе пятидесяти километров уже вторые сутки фиксировались авиаразведкой. Я ночь просидел над снимками и теперь мог идти с закрытыми глазами.
Улица спускалась к деревянному мостику. На обкатанных камешках пенилась вода. Я как бы невзначай обернулся. Из кустов вылезла сонная собака, через силу тявкнула на меня, легла мордой в толстую пыль. Слежки не было. Во всяком случае явной. Да и глупо было бы ожидать, что станут следить за каждым приехавшим. Оперативники, работавшие два дня, говорили, что на них никто не обращал внимания. Они вообще не заметили ничего подозрительного. Деревня как деревня. Полторы сотни домов, четыреста жителей, клуб, школа.
Школа находилась на пригорке. Белое здание с большими окнами. Я поднялся на второй этаж. Директор — полный, сурового вида мужчина с глубокими залысинами — скульптурным лицом кивнул на диван. Он сидел за столом без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами.
Перед ним, понурив стриженые головы, стояли два школьника пятого-шестого классов.
— Я слушаю, Вохминцев, — сказал директор.
Тот школьник, что пониже, еле слышно сказал:
— Мы пошли посмотреть…
— В час ночи, — уточнил директор. — Дальше.
— А он засветился.
— Кто он?
— Привидение.
— Ага, привидение, — директор выразительно посмотрел на меня.
— И Петька побежал, и я побежал…
— Врешь, это ты побежал, — сказал школьник повыше.
— До тебя еще дойдем, Иванов, — пообещал директор. — Потерпи немного. — Указал мне на них. — Вот полюбуйтесь: чудо двадцатого века. У обоих пятерки по физике — верят в привидения. Три дня назад пошли выслеживать. Ночью. В лесу. Разумеется, заблудились. Искали их всем селом. Сколько людей пришлось отрывать от работы. К летчикам обращались за помощью.
— Это Петька, — сказал школьник пониже. — Если бы он не побежал… Что я — Харлама боюсь?
— Врешь все, — не очень убедительно возразил второй.
— Каково? Привидения! — сказал директор. — Ты, Вохминцев, может быть, и в бога веришь?
— Бога нет, — — сказал школьник и шмыгнул носом.
— А что есть?
— Материя…
— Привидения — это очень интересно, — сказал я.
Директор изумленно уставился на меня. Он, видимо, обращался ко мне в чисто педагогических целях, как к взрослому, не ожидая никакого ответа.
— Простите… я что-то не припомню? — сказал он.
Я назвался. Директора это не обрадовало. Он смотрел недоверчиво.
— Вот мои документы, — я протянул удостоверение, где честь честью было сказано, что Соломин Игорь Игнатьевич является инспектором областного отдела народного образования.
— Что вы, зачем вы, я вам верю, — сказал директор, но удостоверение взял. Распорядился: — Иванов, Вохминцев, быстро на урок. Завтра — с родителями.
— Минутку, — остановил я извиняющимся тоном. — Это же так интересно
— привидения. Я вот сколько живу, ни разу их не видел. Позвольте расспросить?
— Пожалуйста, — неохотно сказал директор.
Ему явно не хотелось разбирать эту историю в присутствии инспектора облоно.
— Ребята, — сказал я. — Значит, вы видели привидение? Удивительно. И какое же оно?
Школьники переглянулись, тот, что пониже, сказал:
— Известно, какое… Синенькое. — Он вообще был посмелее.
— Синенькое. Светилось, значит?
— Да.
— И сильно светилось?
— Нет. Так, чуть-чуть, между деревьями. А когда по улице шло, то почти и не видно, — сказал высокий, впервые подняв лицо.
— Это что же, был скелет? — шепотом сказал я.
— Зачем скелет? — недоверчиво спросил школьник.
— Так уж положено привидению. Оно должно появляться в виде скелета, закованного в цепи, — греметь ими и дико завывать.
Я подмигнул директору, но он моей шутки не принял — страдая, вытирал лоб платком.
— Ничего там не завывало, — решительно заявил низкий школьник. — Правда, Петька? — Петька слегка кивнул. — Он тихо шел. А в лесу два раза застонал, жалобно так. Нормальный Харлам, только синенький.
— Кто? — не понял я.
— Харлам.
Директор неловко пояснил:
— Тут недалеко от поселка, километра четыре, стоит избушка. Харламов скит. Говорят, что лет двести назад там жил монах, отшельник — Харлам. Будто бы был страшный разбойник: купцов проверял на большой дороге, ну а потом, к старости, раскаялся, построил скит и ушел замаливать грехи. Оттого и зовется — Харламов скит. Говорят еще, что этот Харлам перед тем, как раскаяться, зарыл награбленное в землю, а где — не помнил. Вот теперь, после смерти, ходит, ищет зарытое. Чепуха, конечно, но избушка в самом деле древняя — наполовину в землю ушла. Я так думаю, что ее промысловики когда-то поставили. А Харлама уже потом приплели.
— А ты как думаешь? — спросил я низкого школьника.
Он упрямо дернул головой:
— Чего думать? Харлам и есть. Ищет свое золото. А мы с Петькой, значит, решили подсмотреть, где он золото спрятал, и, значит, выкопать.
Мне, вероятно, следовало немедленно разоблачить религиозный дурман, но я не был педагогом и поэтому спросил только:
— Страшно было ночью?
— Подумаешь, — сказал школьник, — Что я, Харлама боюсь, что ли. Это вот Петька.
— Ладно, идите, ребята…
Школьники обрадованно затопали к выходу, в дверях низкий обернулся:
— Пойдете Харлама выслеживать?
— Да вряд ли, зачем он мне, — сказал я.
— Не спугните его, — серьезно предупредил школьник. — Он всего боится. От нас с Петькой так и зачесал в другую сторону…
— Не спугну, — пообещал я. — Он когда выходит на промысел?
— Да в двенадцать…
— Каждый день?
— Когда неделю его нет. А когда да к каждый…
Дверь за школьниками закрылась, и директор развел руками:
— Откуда это? И ведь учатся оба неплохо. Занимаются в авиамодельном кружке…
— А вы в детстве никогда не искали кладов? — спросил я. — Вы не лазали по подвалам, по чердакам, не хотели обнаружить потайной ход к спрятанным сокровищам?
— Я в их возрасте уже работал, — сухо сказал директор. — Тогда была война. Я пошел на завод учеником слесаря. — Он спохватился. — Вы только не подумайте, что у нас запущена атеистическая работа. Напротив. И мы этот случай не оставим без внимания: проведем лекцию о суевериях… и… что-нибудь о космосе…
— Удостоверение, — напомнил я.
— Что? Ах, да! — директор вернул удостоверение, которое до сих пор вертел в руках. — Простите. Так что вас, собственно, интересует?
— Так сказать, вообще, — ответил я.
— Учебные планы?
— Да.
— Идеологическая, культмассовая работа?
— Разумеется.
— Факультативы?
— Конечно.
— Побываете на уроках?
— Хотелось бы.
— Только месяц назад у нас была областная инспекция, — задумчиво сказал директор. — Вадим Борисович остался доволен.
— Он болеет, — твердо сказал я, отсекая все вопросы о неведомом мне Вадиме Борисовиче.
— Опять печень, — посочувствовал директор.
— Да, печень.
— Или, кажется, сердце?
— Кажется, сердце, — уже несколько раздраженно сказал я.
Директор всплеснул руками:
— Впрочем, что я? Ведь у него обширнейшая язва желудка!
Не люблю, когда из меня делают идиота. Я демонстративно постучал удостоверением по столу.
— Чем же мы займемся в первую очередь? — спросил директор.
— Уроки.
Я чувствовал, что мало похожу на инспектора. Это и неудивительно: на подготовку легенды у меня было всего полдня. Я едва успел зазубрить структуру облоно и некоторые общие принципы педагогики.
— Я могу говорить с вами откровенно? — вдруг спросил директор.
— Разумеется.
Он включил вентилятор, внимательно посмотрел на белый, полупрозрачный круг и повернулся ко мне всем телом.
— Вас интересует учитель Зырянов?
Надеюсь, что на моем лице ничего ни отразилось. Да, меня интересовал учитель Зырянов. Но директору не следовало знать об этом. Никому в поселке не следовало об этом знать.
— Я так и думал, — сказал директор. — В конце концов я буду жаловаться. Если сам Зырянов не будет, то буду я. Дайте же человеку спокойно работать. Ну да, он дает материал сверх программы. Много материала. Но вы посмотрите — его ученики берут грамоты на всех областных олимпиадах. А двое даже на всесоюзной… Я понимаю, были времена, когда любое отклонение от программы… Я и сам… Но ведь все уже позади. В позапрошлом году Зырянов получил звание заслуженного учителя.
— Очень рад за него.
— А вы знаете, что его приглашали в Москву, на кафедру? Говорят, его метод — это готовая докторская.
— Неужели?
— Отказался, — торжествующе сказал директор. — Не поехал ни в какую Москву. Потому что Учитель. — Директор так и произнес это слово — с большой буквы. — Мы, конечно, все учителя, что там говорить, — он махнул рукой, — я, например, вот вы. Но Зырянов от бога Учитель. Вы слышали о Крапивине?
— Ну как же…
— Его ученик. А Дементьев, а Логачев, а Болдин…
Совсем недавно я тщательно изучил длинный список этих имен. Причем против каждого из них стояло очень высокое звание.
— Его ученики любят, — почему-то шепотом сказал директор. — Вы преподавали?
— Немного.
— Ну все равно. Это очень трудно, чтобы ученики любили. Меня, например, не любят. Честное слово. Меня только уважают, боятся, а его — любят.
— Несколько дней назад я даже не слышал о Зырянове, — вполне искренне сказал я.
— Я хочу, чтобы его оставили в покое, — сказал директор. — Есть же обычная деликатность. Вы не поверите: после каждой комиссии, после каждой проверки он день-два болеет. Да. Мне приходится переносить уроки. Он и так часто болеет.
Директор посмотрел на меня, словно ожидая, что после этих слов я извинюсь и уйду. Но я сидел.
— Хотите побывать на уроке у Зырянова? — безнадежно спросил он.
— Да.
Он вздохнул.
— Хорошо, я провожу вас. Но одна просьба: понимаете, в детстве Зырянов попал в аварию… Едва выжил… У него сейчас несколько… необычный вид. Мы-то привыкли, а вы — человек новый…
— Я все понял.
— Фу… какая жара, — сказал директор, дополнительно к вентилятору обмахиваясь руками. — Сколько здесь живу, не помню такого жаркого октября. Да вы оставьте пиджак — совсем распаритесь, повесьте вот тут, на стуле.
— Спасибо, мне не мешает, — сказал я. Это было не так. Но у меня под пиджаком, поверх рубашки, сбоку в кобуре на ремнях висел тяжелый двенадцатизарядный армейский пистолет с навинченным глушителем.
Мы прошли по пустому солнечному коридору. У дверей в класс директор как-то заколебался, но постучал. Школьники дружно встали. Директор назвал меня, попросил разрешения присутствовать.
— Пожалуйста, — клекочущим, как у птицы, необычайно высоким голосом сказал некто, сидящий за учительским столом.
Я прошел в задние ряды. Головы поворачивались мне вслед. Не знаю, в чем дело, но я сразу почувствовал острую враждебность. Меня не хотели. Весь класс не хотел.
— Продолжай, Егоров, — проклекотал учитель.
У доски, испещренной непонятными символами, стоял длинный нескладный парень. Он в раздумье почесал нос — костлявые запястья далеко высунулись из рукавов, — отрешенно поглядел на доску, сказал ломающимся баском:
— Топологические пространства, являющиеся подмножествами хаусдорфовых бикомпактных пространств, называются вполне регулярными, или тихоновскими пространствами. — Он запнулся, опять почесал нос и зачастил, будто прорвало: — Их тоже можно охарактеризовать некоторой аксиомой отделимости, а именно: аксиомой, требующей, чтобы для любой точки и любого не содержащего ее замкнутого множества существовала непрерывная функция, равная нулю в «икс» и единице в «игрек».
Я осторожно посмотрел по сторонам — не валяют ли дурака? Класс напряженно слушал. Кое-кто быстро писал в тетради. Мой сосед по парте морщил лоб и беззвучно шевелил губами — повторял. Оставалось думать, что с тех пор, как я окончил школу, преподавание математики сильно шагнуло вперед.
— А топологические пространства, являющиеся открытыми подпространствами хаусдорфовых компактных пространств, можно считать локально компактными пространствами, — частил парень.
На меня больше никто не обращал внимания. Меня это устраивало. Я смотрел на учителя. Директор ошибался. Вид у него не был необычным. Это был просто другой вид. А фотографии его не удалось получить. Учитель походил на первоклассника — маленький и худой. Если бы он встал, то ненамного возвышался бы над партами. И на этом детском теле сидела непропорционально большая шишковатая голова с редкими волосами — череп казался голым. Но когда учитель поворачивался, то белесые, как у новорожденного, волосы вдруг вспыхивали мелкими разноцветными искрами, словно были сделаны из хрусталя. Глаза его по-лягушачьи резко выдавались вперед и казались еще больше из-за очков с сильными стеклами — зрачок растекался во всю линзу, а тяжелые веки периодически смыкались, будто створки раковины. Рот безгубый — до ушей, звонко чмокал, вздувая в углах зеленые пузыри.
Он был похож на какое-то земноводное животное. Я поднял ручку — словно рассматривал перо, и сфотографировал его несколько раз. Парень у доски тем временем замолчал, пригладил желтые космы. Учитель, не оборачиваясь, выгнул за спину руку без костей, зачеркнул что-то на доске, искрошив мел.
— Вот так будет правильно, — пискляво сказал он. Спросил: — Сам?
— Сам, — подтвердил парень.
— Свистит он, Яков Иванович, — сказали из середины класса. — Вычитал в «Проблемах топологии».
Парень набычился, сказал сквозь зубы:
— А когда я врал? Вы не верьте ему, Яков Иванович. Я давно хотел додумать подпространства Хаусдорфа. И додумал. Вчера копал свеклу на огороде и все время думал. А никакую топологию я не смотрел.
Мой сосед по парте сказал себе в нос: «Есть» — и поднял руку.
— Слушаю, Антипов, — просвистел учитель.
— Я думаю, что локально компактные пространства в классе хаусдорфовых пространств, — звенящим голосом сказал мой сосед, — можно охарактеризовать тем, что каждая их точка обладает окрестностью с компактным замыканием. — Он споткнулся, мучительно сморщился, проговорил торопливо: — Сейчас, сейчас. — В классе стояла мертвая тишина. Выпалил: — Пример — евклидово пространство. То есть любое такое пространство дополняется одной точкой до компактного. Пример: присоединением одной точки из плоскости получается сфера комплексного переменного, а из «эр — эн» сфера «эс — эн».
Он внезапно замолчал. Учитель пошлепал огромным ртом:
— Молодец, Антипов. Это — правильная характеристика.
Мой сосед сразу сел, попытался сдержаться, но улыбка расползлась у него во все лицо.
Класс загудел. Взметнулся лес рук. Кто-то говорил, что он дополнил аксиому Хаусдорфа для каких-то особых случаев, толстяк справа от меня, похожий на батон, прямо стонал, что нельзя же замыкаться: нехаусдорфовы пространства еще интересней, а очень стройная девушка со строгим лицом, по внешности типичная отличница, встав, попросила разрешения рассказать о каких-то гомотопических классах, так как она считает, что можно изучать лишь гомотопически инвариантные функторы.
Несколько голосов закричали ей, что алгебраическая топология будет на следующем уроке. Девушка заспорила, сдвинув непримиримые брови.
Прозвенел звонок.
Учитель поднял тонкую руку. Кожа на ней блестела будто лаковая. Шум мгновенно стих. Только запоздалый голос умоляюще протянул:
— Давайте поговорим на перемене, Яков Иванович…
— Мы не одни, — сказал учитель. Все повернулись ко мне, и я снова ощутил нетерпеливую, острую неприязнь в ожидающих лицах.
— У вас есть какие-нибудь вопросы? — просвистел учитель. Расширенные зрачки его впервые обратились на меня: будто воткнули в сердце ледяную иглу.
— Благодарю за урок, — сказал я и встал. Школьники тут же хлынули к столу. В суматохе пронзительных голосов учителя не было слышно.