Наталия Ипатова

День полыни

Накануне всем сотрудникам Управления пришлось задержаться дотемна: новость пришла поздно и была из тех, которые крайне секретны сами по себе, но требуют, чтобы их обязательно довели до сведения ответственных лиц. Мы понимали это как никто другой, а потому сидели смирно на составленных рядами стульях и не роптали. Начальник — лейтенант Баффин, пыхтя, пфекая и шевеля бакенбардами от усердия и ответственности, объяснял, каким именно образом мы ничего не должны делать. Собственно, для описания ситуации достаточно было бы двух слов — День Полыни, а остальное время все мы, сидящие здесь, занимались составлением мысленных списков: кого предупредить. К таким вещам лучше готовиться заранее, все это понимают, а потому Правительство объявляет Полынь внезапно, чтобы свести утечку к минимуму и не позволить воспользоваться ею кому не надо. Каждый из нас — даже из нас, призванных обеспечить Полынь в том смысле, чтобы ей не мешать! — дыра, откуда просачиваются сведения. У каждого из нас есть родственники и друзья, которых нам захочется предупредить: это в природе человеческой. И нечеловеческой тоже: в полиции полно троллей — вроде меня.

Закончив инструктаж, Баффин собрал портфельчик и прямо со ступенек прыгнул в салон припаркованного на заднем дворе семейного дракобиля. Сквозь стеклянные двери участка я разглядел в салоне его жену с саквояжем на коленях, дочек-двойняшек нежного возраста, не видевших предыдущей Полыни, и сына-подростка с бледным длинным лицом, который еще слишком молод, чтобы помнить ту, прежнюю.

К вечеру похолодало, лужицы схватило ледком, асфальт подморозило. Проспект Майского Танца был пустынен, как никогда в этот час, витрины забраны ставнями и снабжены ночными чарами «чур, я подворотня», редкое окно светилось в жилых верхних этажах.

Все равно не поможет.

Феи-фонарщицы трепетали прозрачными крылышками, танцуя вокруг городских фонарей и роняя в стеклянные шары голубоватые искры. Проспект уходил вдаль, хрупкий, холодный и серебристо-голубой; он выглядел как бесконечное отражение в паре зеркал, стоящих друг против друга. Фонарщиц никто не предупредил. Бессмысленно — они и живут-то день. Что им грозит, кроме малолетней шпаны с рогатками?

На всякий случай я убедился, что кабачок Диннема закрыт. Это не первая Полынь на нашей памяти: у всякого тролля под гнездом отрыта на такой случай яма-укрытие, в которой наш здравомыслящий брат пережидает худшее под грохот падающей мебели и звон бьющегося наверху стекла. За себя я тоже не беспокоился. Во всяком случае, не слишком. Мы не были бы долгоживущей расой, когда бы не умели так или иначе пережидать Полынь.

Я встряхнулся и свистнул дракси. Примчался словоохотливый подросток, который, пока мы летели до места, рассказал про маму с папой, про их пещеру в холмах, про брата в армии… Я предупредил его, чтобы завтра носу из гнезда не высовывал. А он отвез меня к Дереку и Мардж.

Они о Полыни не знали. Дерек завтра собирался на службу в свой аудиторский отдел, Мардж — в Юридическую академию, учиться. «В целях максимальной эффективности» Полынь не является официальным выходным днем. Правда, и прогул тебе не поставят.

Полынь — день, когда любые преступления против личности остаются безнаказанными. Правительство с незапамятных времен использует Полынь как клапан, чтобы выпустить пар социальной напряженности. День дозволенного насилия, небольшой управляемый катарсис — это якобы гарантирует обществу избавление от революций.

— Ну, — спросил Дерек, теребя рыжую косичку, связанную черной лентой, — и каков прогноз?

— Заводские окраины активны. Орки пьют и бузят. В сущности, Полыни следует ожидать с недели на неделю.

Марджори слушала нас, подпирая спиной косяк и прикрыв глаза. Эльфийская кровь горела в ней, как свеча: свет сочился сквозь тонкую кожу, словно через бумагу в игрушечном фонаре. Сколько я видел эльфов, все они холодны: жизнь их длинна, ничто их не удивляет. Видимо, страстность и неизъяснимая прелесть достались Мардж от человеческой матери, чья теплая кровь растопила эльфийский лед. Метисы этих рас всегда необыкновенно красивы, хотя эльфы традиционно не признают за ними ни родства, ни права наследования и относятся к ним, как к грязи. Ребенок на стороне — преступление против чистоты рода. «Эльф» означает «презрение».

Эта ее красота — дурная услуга в Полыни. Эльфу в Полынь на улице верная смерть.

— Прошлая Полынь была ведь лет пятнадцать назад? — спросила Мардж. — Я ее совсем не помню.

— И радуйся этому. Я помню, — Дерек передернул плечами. — Мне было четырнадцать.

Я тоже помню Полынь. Каждую на своем веку, хотя в целом все они похожи. Тролля в возрасте слегка за полторы сотни Дни Полыни учат смирению.

— Есть ли в доме подвал? И если да, сколько там ожидается народу? Право, я даже не знаю, стоит ли вам идти в Убежище… Вы ведь не включали громкую музыку по ночам? Иначе у соседей есть серьезный повод отыграться.

Это я шучу. У любого в День Разрешенного Безумия найдется повод, взгляни он на лицо Мардж. Женщины от зависти, мужчины — от вожделения, все вместе — из-за капли этой ненавистной крови «лучших». На сутки мир сойдет с ума, а после стыдливо и потихоньку вольется в прежнее русло, оставив горький привкус в памяти тех, кто выжил. Я видел. Я знаю.

— На улицу не ходите. Правда, это не гарантирует, что улица не придет к вам. Больше нужного не паникуйте. Сидите тихо, имейте за спиной запасной выход.

— У меня всегда есть выход, — напомнила мне Мардж. — Достаточно сделать несколько шагов, чтобы исчезнуть. Я не жертва, Реннарт. Я могу позаботиться и о себе, и даже о ком-то другом. Я дорогого стою.

— Не сомневаюсь, — вежливо сказал ее муж.

Они так и познакомились пару лет назад: Мардж водила подростковую банду, а Дерек — полицейский инспектор по прозвищу Рохля — ее ловил. Поймал и удержал каким-то чудом, а после от всех прятал, потому что волшебная способность юной леди рассыпаться разноцветными искрами, сделав всего несколько шагов, со всем, что держит в руках, интересовала буквально всех, от уголовников до силовых ведомств. Ничего хорошего от этого интереса Марджори ждать не приходилось.

Вроде бы сидим, тихо беседуем, а как подскочили от вежливого стука в дверь! Два часа до Полыни, рано еще бояться.

— Ждете кого-то?

Дерек молча покачал головой, жестом отодвинул нас в глубину гостиной, где Марджори была как роза в пивной жестянке, и пошел отворять.

Вошли несколько эльфов, все светловолосые, в темных гражданских костюмах, двубортных, в тонкую полоску. А вот лица на них были форменные, с поджатыми губами.

— Добрый день, — обратился главный, как бы и не к нам, а в воздух. Они всегда так разговаривают с низшими расами. — Все присутствующие поедут с нами.

— Э?…

— Но…

— Прошу меня извинить, возражения не принимаются.

— В чем, собственно, дело? — рыкнул Дерек, который ненавидел решать две проблемы одновременно.

— Руководство Дома проинформирует вас обо всем.

Двое подошли ко мне, деликатные, как напоминание. Один взял Мардж за руку повыше локтя. В исполнении эльфа этот жест смотрелся почти куртуазно, однако все мы тут офицеры полиции, один бывший, а другой действующий: мы знаем эту стальную хватку. А вот знают ли они, с кем имеют дело? Мардж стрельнула глазами: видимо, подумала о том же, но подошел второй, взял ее под второй локоть, вместе они приподняли ее, как манекен, и аккуратно вынесли на лестницу. Знают. Рохля вздохнул и пошел сам.

Ну не драться же с ними! Кое-кто, я слыхал, пробовал. Не понравилось.

Эльфы сказали: «Все», — я и потянулся следом. А на кого Дереку еще рассчитывать? К тому же мне стало интересно.

Едва ли это личное. Дерек никогда не ссорился с Великими Домами. Что же касается Марджори Пек, никто из Домов не признавал ее своей.

Вдоль улицы лежал, ожидая нас, дракон-«лимузин», в полированной зеркальной броне, с просторным жлобским салоном, обитым изнутри белой шелковистой шерстью. Я даже заподозрил, что это шерсть единорога, но вряд ли. Имитация, хорошая синтетика. Скрипнула подо мной, когда я сел, да так громко скрипнула, что вся бригада оглянулась на меня с осуждением. Верите ли, почувствовал себя не в своей тарелке и обозлился — фига ли!

Эльфы похищают меня в канун Полыни! Может, это хорошо?

* * *

Выгружали нас на частной посадочной площадке: замощенной булыжниками и хорошо освещенной, обсаженной по кругу стеной белого шиповника. С одной стороны высилась темная внешняя стена поместья-крепости, парк наступал на нее, как прибой, верхушки деревьев в свете прожекторов казались чем-то вроде пенных барашков и даже шелестели так же, словно набегая на песок. Дорожка гравия вела вглубь, к громаде дома-замка.

Там была низовая подсветка: башня парила в конусе лучей, уходя шпилем и флагштоком в брюхатые фиолетовые тучи. Небо казалось еще тяжелее, оттого что в него упирался свет. Я узнал очертания, хотя прежде смотрел на эту башню только издали, а спецэффекты искажали ее. Нас привезли в Дом Шиповник.

Встречали нас чуть приветливее, нежели похищали. Для Марджори подали паланкин, тщательно проследив, чтобы сама она не ступила и шагу.

Народу тут было немного, но это вовсе не значило, будто мы гуляем без присмотра. Служители Дома, одетые одинаково, передавали нас по цепочке, сообщаясь друг с другом через раковины, и вскоре мы приблизились к порталу, подсвеченному изнутри и исторгающему в морозную ночь клубы пара. А потом он поглотил нас.

Испытывал ли я страх? Да ничуть! Чем бы ни кончилась эта непонятная история, я присутствовал в ней исключительно за компанию.

Нас принял просторный и довольно безликий вестибюль: стеклянные поверхности с витражными вставками, заключенные в алюминий и темное дерево. Я никогда не разбирался в атрибутах роскоши, предпочитая, если приходилось, доверять мнению экспертов-специалистов, но сейчас предметная область почему-то казалась мне важной. У эльфов особенные отношения с вещами. Такое впечатление, будто они считают вещи одушевленными. Или даже так: некоторые вещи в их понимании наделены душой и потому заслуживают особенного отношения. Очень хорошо это описано в новелле «Мастер Финней и кофейная чашка».

На витражах был герб Дома: выложенный белым матовым стеклом цветок шиповника, а веточка с листьями — из темного стекла. А еще здесь был механический лифт, на котором всю нашу компанию подняли на самый верх. На одном из промежуточных этажей нас остановили: кто-то вызвал лифт, но наш сопровождающий, выступив вперед, махнул ладонью у того перед носом. Эльф торопливо отступил, и мы поехали дальше.

Наконец нам дозволили выйти. Стальные двери лифта сомкнулись у нас за спиной, а мы оказались на застекленной галерее, венчавшей башню Дома. Под ногами стелилась зеленая ковровая дорожка, чуть изгибаясь, чтобы повторять форму кольцевого коридора. Вдоль стеклянной стены — поручень из черного дуба. Из такого же дерева плинтус вдоль другой стены, в которой двери. Всюду в кадках цветущие розовые кусты, накрытые стеклянными колпаками. Только белые розы.

Когда мы ступили на дорожку, часы пробили одиннадцать. Странный это был звук — я еще подумал: вот они, эльфы, существуют рядом, владеют собственностью, царят в шоу-бизнесе, заседают в Палате лордов — а я ничего о них не знаю. Каждый удар был как серебряная капля в хрустальный пруд, каждый повисал в воздухе протяжным и призрачным музыкальным послевкусием, расходящимся кругами, и разрушал его только следующий удар. Я даже не сразу понял, что это часы.

Очередной функционер Дома уже ожидал нас, стоя у высоких дверей.

— Милорд Кассиас ждет вас.

Милорд Кассиас не из тех, кто готов ждать. Глава Дома Шиповник, член Палаты лордов. Старейший. Я сглотнул. Нас впустили. А Марджори внесли.

Никогда не видел живого Старейшего, разве только в «Новостях», а они не в счет. Никогда не знаешь, где там явь, а где чары. Может, и нет никакой Палаты лордов, а только сплошной морок телевизионщиков. Но теперь, перешагнув порог, я поверил — все правда.

В кабинете главы Дома было темно, только лампа с бахромчатым абажуром низко спускалась над круглым столом. Хрусткая белая скатерть и маленькая чашечка с кофе. Массивная темная мебель. Камин. Гравюры на стенах.

Сам милорд выглядел частью интерьера. У него было жесткое лицо, из тех, какие называют ястребиными, чуть желтоватое от возраста, и седые, аккуратно подстриженные волосы. Блекло-голубые глаза. Гордая осанка существа, единственного в своем роде: судя по ней, обладатель умел чеканить и шаги, и слова. На нем был мягкий домашний жакет из тартана родовых цветов: зеленый и бурый, с тонкой белой полосой, подвязанный поясом, — и кремовая водолазка под ним. Взгляд его задержался на Марджори — единственной, оставшейся сидеть… и в этом взгляде я не нашел неприязни.

Едва ли они привезли нас сюда, чтобы подождать часок, а потом спокойно оторвать нам головы.

— Прошу извинить за столь решительные действия, — произнес милорд Кассиас, подтверждая мои соображения насчет его манеры. — Все мы знаем, что завтра Полынь. У меня, к сожалению, не было времени вести переговоры обычным путем… Вас не мучает жажда? Нет-нет, это всего лишь ключевая вода.

— Да, пожалуйста, — сказала Мардж.

И я опять был изумлен. Казалось бы, к их услугам любые чары: щелкни пальцами, и графин сам приплывет тебе в руку. Но милорд Кассиас сам прошел к бару, открыл его, достал графин и бокал, налил

Марджори воды, такой холодной, что от прикосновения его руки на запотевшем стекле остался след.

Я понял. Это была такая форма роскоши — прикасаться к вещам. Ощущать их текстуру, температуру, вес. Прохладу. Грани. Бархатистость бархата, шелковистость шелка. Милорд Кассиас двигался так, словно каждый день играл в теннис. И, судя по вышколенности персонала, рука у него была железная.

Он вежливо подождал, пока Марджори сделает глоток.

— Из этого дома, — сказал он, — сегодня пропал один из младших родственников. Отпрыск младшей ветви. Я хочу, чтобы вы нашли его, охраняли и вернули сюда целого и невредимого. Вне зависимости от причины его исчезновения. Я нанимаю вас.

Рохля посмотрел на милорда ошалело и невоспитанно почесал челюсть:

— Мы даже не полиция. Ну, не все.

— Завтра никто не полиция.

— Простите, милорд, — вмешался я. — Вы сказали — нанимаете нас. Но найм предполагает взаимный интерес. Не могу представить, что заставило бы меня выйти на улицу в Полынь.

— Я, разумеется, подумал об этом. Когда вы вернете мне дитя Шиповника, то получите обратно вот эту милую молодую даму. Уверен, для нее не составит особого труда провести сутки в роскоши, не поднимаясь с удобного дивана.

— Как насчет ее достоинства? — очень выразительно и тихо промолвил Дерек Бедфорд.

Милорд Кассиас поднял брови, будто удивился, что нам известно такое слово.

— Эльфы никогда… — он выделил голосом это вот «никогда», словно всю жизнь выступал на сцене (впрочем, он выступал в Парламенте), — не посягают на физическое достоинство даже тех, кого называют врагами. Мне кажется, и вы, и она, и даже мистер Реннарт пойдете мне навстречу. Для меня действительно загадка, куда пропал мальчик. Я полон беспокойства. У нас не так много младших родственников, чтобы мы могли позволить себе терять их. И не забывайте, завтра — этот день.

Дерек замолчал, и я понял, о чем он думает. Через полчаса начнется чертова Полынь, и трудно представить себе место надежнее, чем эльфийская твердыня, стоящая как утес посреди бушующего города. Ради того, чтобы они укрыли Мардж, он мог и рискнуть.

— Я понял, — сказал он. — Но почему вы выбрали именно нас?

— Мне вас порекомендовали.

Милорд не сделал ни одного жеста, но в глубине комнаты отворилась дверь — помещения в Башне, видимо, были вложены друг в дружку, как матрешки. Оттуда ударил сноп света, обрисовавший силуэт.

Мы оба узнали этого эльфа.

— Мистер Альбин?

Журналист поклонился, приветствуя нас. Он был, как обычно, в голубых джинсах, в рубашке с закатанными рукавами, волосы связаны в хвост, и выглядел он дико в этой строгой гостиной. Я только сейчас сообразил, что никогда не видел на нем тартана.

— Милорд прислушался к моему слову, — признался он. — Это я рассказал ему историю о «Стреле, что могла убить, но не хотела».

— Спасибо, — сказал Дерек без особой сердечности.

— Не за что. Я пойду с вами.

Мы вытаращились на него оба.

— Это ваш сын? — догадался я. — Я просто не знал, что вы Шиповник, вы не носите тартана…

— Я не Шиповник, — журналист неловко глянул в сторону патрона, — хотя милорд предоставил мне кров. И пропавший мальчик со мною не в родстве. Это не мой сын. Но это — мой репортаж.

— И что такого особенного было в той стреле?

Вот тут я ему мысленно возразил. Дерек Бедфорд, первый снайпер Отделения, державший на прицеле Марджори Пек, избежал бы очень многих проблем, когда бы исполнил приказ пристрелить ее при попытке к бегству. Другой сказал бы, что у него нет выбора, и очень жаль… Рохля промахнулся. Он правильно понимает слово «честь».

— Мне нужны исполнители, которым я смогу доверять, — сказал милорд Кассиас. — Я не знаю, кто похитил Люция и с какой целью это было сделано, но никто не поможет ему в Полынь по долгу службы. Вы не являетесь членами Дома Шиповник, стало быть, не вовлечены в его внутренние интриги, в каковых исчезновение мальчика могло бы играть какую-то роль. Мне, насколько я понимаю, удалось заинтересовать вас в том, чтобы доставить его назад целым и невредимым в кратчайшие сроки. А стрела… — это был первый раз, когда милорд изменил манере на одном дыхании выговаривать тяжеловесно-округлую фразу, — она убедила меня в том, что есть вещи, которых вы не сделаете ради выгоды. Если вы найдете Люция, то не попытаетесь воспользоваться ситуацией. Это вопрос морали. У кого-то она есть. У кого-то — нет.

— А если мне это просто-напросто не удастся? Полынь…

— В таком случае в моих силах сделать так, что вы никогда не увидите вашу леди, — просто сказал лорд Шиповник. — У нас мало времени.

— Хорошо, — голосом, в котором не было абсолютно ничего хорошего, согласился Дерек. — Идет. Кому я тут могу задать вопросы, касающиеся мальчика… Люция?

— Миссис Флиббертиджиббет, управительница, с радостью поможет вам. Бартонс… — дверь в галерею отворилась, давешний служитель поклонился с порога, — доставит вас к ней. А сейчас разрешите проститься с вами на сутки.

Мы уходили, а он остался под абажуром. Сидел в кресле и отпивал кофе из крохотной чашечки. Дверь закрылась за нашими спинами. Не

силой чар, а при помощи доброго стального замка.

* * *

Помимо прочих доблестей полицейский обязан уметь выговорить любое самое заковыристое имя. Взаимная вежливость и терпимость — основа нашего общества. Экономка с лицом прекрасной рыбы — не спрашивайте меня, как это! — встретилась с нами в помещении, напоминающем бар-буфет, но выпить не предложила. В преддверии Полыни, хотя ее и объявят еще через четверть часа, все в Доме Шиповник убиралось, опечатывалось и запиралось. Похоже, они все уединятся и даже от еды откажутся. Останется только охрана на стенах, а остальные… остальные будут в руках того, кто командует охраной: так я подумал, но вслух, разумеется, не сказал. Если милорд Кассиас — знаток в области морали, то это его собачье дело. Убедившись, что язык Рохли справился с ее имечком, госпожа управительница в знак ответной вежливости разрешила называть себя просто Джиббет и терпеливо ждала наших вопросов, сцепив руки на уровне талии.

— Когда пропал мальчик?

— Ему отнесли пятичасовой чай в комнату, и мистер Люций его выпил. К ужину семья милорда собирается в Синей столовой. Тогда его и хватились.

— Когда вы обнаружили, что Люций исчез, было уже известно, что завтра Полынь, мэм?

— Официально об этом до сих пор неизвестно.

— Простите.

Действительно — глупый вопрос. Милорд Кассиас из тех, кто решает, когда Полыни быть: уж о своем-то доме он позаботится.

— Скажем иначе. Люций знал, что завтра особый день?

— Лично я не говорила ему, но ничто не мешало мистеру Люцию узнать от других.

Ма-ать! Таково-то оно — эльфов допрашивать!

— Но вы, мэм, к этому времени уже знали?

— Да, я узнала одной из первых. В мои обязанности входит подготовка Дома к катаклизмам и общественным возмущениям.

Уф! Шерсти клок, правда, небольшой.

— Простите, а вы уверены, что он действительно пропал?

Миссис Джиббет поджала тонкие губы.

— Его нет в доме. Я первым делом опросила Дом, а Дом мне не солжет. Или вы сомневаетесь в моей компетентности?

Пришлось заверить ее, что не сомневаемся. Мы должны были покинуть этот заколдованный замок до полуночи, как три Золушки, если не хотим, чтобы все наши планы прискорбным образом обратились в тыквенное пюре. В полночь они перекроют даже мышиные норы, если они здесь есть. Приходилось скоренько придумывать, как спросить о главном.

— Кому может понадобиться мальчик? Какую ценность он представляет?

— Да кому угодно, кто нуждается в средстве давления на Дом. Младший отпрыск есть высшая ценность Дома, Старейший отвечает за него лично. Милорд Кассиас очень заботился о Люции. Если Люций попадет к Плющам или, например, к Боярышнику, они смогут добиваться от милорда уступок в Парламенте.

— Они могут убить мальчика, — устало сказал Дерек. — Завтра. Или представить дело так, будто он убит завтра. И отвечать они не будут. Вы понимаете?

— Ответить им придется, — возразила миссис Джиббет. — Не перед полицейским законом — перед законом пролитой крови. Это не последняя Полынь. А для возмездия Полынь и не нужна.

— И еще одно, последнее. Каков он — Люций?

— Простите, что?

— Характер. Нрав. Понимаете?

— Какой у него может быть нрав? Ему всего четырнадцать… Но — да, с ним трудно. Ему не нравятся правила.

* * *

Обратно мы шли пешком, улицами предместья, под гору, и ночь казалась бездонной, холодной и очень тихой. Настоящая ночь никогда не бывает такой. А эта затаила дыхание или, может, затаили дыхание

мы сами. У нас есть немного времени: Полынь объявлена и действует, но основной ее контингент пока спит и узнает все только утром.

— Альбин, — сказал Рохля, — рассказывайте. Там у них сплошные секреты, но вы-то не Шиповник.

— Именно…

— Но вы эльф и знаете правила. К тому же если Шиповник давал вам кров, вы могли знать мальчишку. Что это за создание — четырнадцатилетний эльф?

— Вы заметили, — промолвил эльф, — что Полынь всегда приходится на полнолуние? Резонирует со смятением духа.

— Не морочьте мне голову, Альбин. Вы нам должны кое-что — ведь это вы нам дельце подсудобили. Так что рассказывайте. Вы эльф, а иного способа понять эльфа у нас нет. И времени на изучение тоже нет.

Улица вилась вниз по склону, наши подметки звонко щелкали по булыжнику. Луна круглым глазом смотрела навстречу, заглядывая почему-то снизу. Краткий час, когда все кажется простым.

— Чтобы понимать, надобно понятие. Достаточен ли ваш понятийный аппарат, Бедфорд?

— А вы попытайтесь снизойти. Я не работал с эльфами, но вы-то работали с людьми. Вы журналист. Если поразмыслить, странное занятие для существа, которое опасается запачкать руки. Вы ведь не светскую хронику пишете?

— Не светскую, — эхом отозвался Альбин. — Ну, возьмем, к примеру, понятие «ум». Много ли состояний описывает это слово?

— Два. Или он есть, или его нет.

Мы как раз миновали фонарь, и я увидел высокомерную улыбку, скользнувшую по лицу нашего спутника. Кожа его отливала голубым.

— Неумный, — сказал он. — Умный. Умный достаточно, чтобы ума не показывать. Слишком умный, чтобы быть умницей. Умный задним числом. Умный в определенной ситуации. И в неопределенной, когда логически не просчитывается, будешь ли ты умен завтра. Ум, расположенный к долгосрочному планированию. Ум, способный реагировать нестандартно… «Верность», «истина», «любовь» — все раскладывается так же. Понимаете, Бедфорд, у нас много времени.

— И все оно уходит на такие вот измышлизмы?

— В простоте — элегантность, а книга лучше всего читается, когда написана черным по белому. Не знаю, обратили ли вы внимание на дизайн Дома Шиповник, но хороший эльфийский вкус склоняется к монохромной гамме.

— То есть Шиповник, по-вашему, оформлен шикарно?

— Это неправильное слово. Воспитанный эльф никогда так не скажет. Шиповник прекрасен. Видите ли, милорд Кассиас очень стар, а с возрастом с эльфа словно опадает шелуха, обнажая суть и совершенствуя стиль. Стиль очень важен для эльфа. Впрочем, что я вам рассказываю? Ваша жена должна была дать вам об этом хотя бы поверхностное понятие, если вы, конечно, внимательны к таким вещам.

Он издевается над нами. Я понял это по мельчайшим оттенкам речи. Может, Рохля тоже понял, но ему было все равно.

— Насколько Люций важен для главы Дома?

— Люций — самая большая драгоценность Шиповника.

— Вот как?

— Он ребенок. — Мы снова прошли мимо фонаря, но на этот раз Альбин уже не улыбался. — У эльфов очень мало детей. Философы выводят закономерность между продолжительностью жизни и способностью к репродукции, но, может быть, тут есть еще какие-то причины: проклятия или вырождение генома… Есть некая мистическая связь между Младшим и Старшим Дома. Младший принадлежит Старшему гораздо больше, чем своим биологическим родителям. Старший, в первую очередь, заботится именно о Младшем, и Младший имеет преимущества перед остальными.

— И это портит характер прочих членов Дома, когда-то бывших Младшими, но потерявшими статус?

— Вы ничего не знаете о характере эльфа, выросшего в Доме, Бедфорд.

— Зато я надеюсь, вы расскажете, Альбин! Что значит «заботиться»

— в эльфийском понимании этого слова?

— Прежде всего образование. Среди Домов идет настоящая грызня за самых лучших преподавателей. Это не средняя школа, где учитель

— ведро, а ученик — графин с узким горлышком. Что ведро выплеснет на бегу, что попадет в графин — то и ладно, то и образование: всеобщее, бесплатное, гарантированное законом. Здесь другое: музыка, пластика движений, художественное мастерство, гуманитарные науки

— в развитии. История и генеалогия, происхождение видов и психология рас. Риторика.

— Мальчик из хорошей семьи.

— …и боевые искусства. Уверяю вас, Люций в свои четырнадцать отнюдь не беззащитная жертва.

— Ну а приятели-сверстники есть у него?

— Я же сказал, у нас мало детей.

— Настолько мало?

— У нас больше Великих Домов, чем подростков. К тому же это должен быть дружественный Дом.

— Понятно. Мне представляется самолюбивое существо с комплексом исключительности и неумением вписаться в мир, упрямое, капризное и избалованное. Такое если и может существовать, то лишь в эльфийском замке. По улицам ходить не рекомендуется.

— Никто не любит эльфов, — вздохнул Альбин.

— Троллей тоже никто не любит, — заметил я. — Но нам проще. Мы не считаем, будто должно быть по-другому.

— Так или иначе, положение Младшего меняется, когда он перестает быть Младшим. В этот момент происходит самая тяжелая психологическая драма. Теперь правила установлены и для тебя. Ты становишься одним из членов Великого Дома. Ты должен думать, прежде чем говорить. И даже думать, прежде чем подумать. Теперь ты не можешь быть на каких-то этажах в какое-то время суток. Вообще… где-то ты не можешь быть, где-то не должен открывать рта. На кого-то не смотреть. Эльф — очень одинокая личность.

— Боюсь вас разочаровать, Альбин. Вы демонстрируете полное незнание смежных рас — они не так уж отличаются от вас. Жизнь каждого существа — это череда попыток утолить жажду, насытить пустоту. Мы все смертельно одиноки. Это заставляет нас искать любви.

— Да, но эльфы проводят в этом состоянии намного больше времени. Мы знаем, что даже любовь не поможет.

Мы миновали помойку: кто-то шевелился среди контейнеров и при нашем приближении затих. Мы прикинулись глухими. Здесь пролегала своеобразная граница. Здесь кончались владения Шиповника, опоясанные благопристойным чистеньким даунтауном. Дальше шла полоса рабочих кварталов и трущоб, отделявшая Ботанический район от делового центра.

— Я вот что думаю, — сказал Дерек. — Поверим экономке — у Шиповника мальчишки нет. Вопрос первый: он жив? Есть кому-нибудь из Домов прок от его гибели? Может быть, его смерть деморализует Шиповник?

— Вот это вряд ли, — возразил Альбин, и я с ним согласился. — Скорее, она мобилизует его! Тот, кто убьет Младшего, вызовет войну: око за око, зуб за зуб.

— А может, кто-то именно этого и добивается?

— Нет. Эльфы прежде всего стремятся к сохранению статус-кво. Соперничество между Домами не выходит за рамки Правил. Мы же эльфы. Я имею в виду — известные плясуны на канате… Я бы скорее согласился с тем, что отпрыск похищен.

— Никто не может проникнуть в эльфийский Дом без согласия хозяев, — угрюмо заявил Дерек. — Кстати, Альбин, а какой прок иметь на руках мальчика, если не заявить о том, что он у тебя? На каких основаниях ты будешь претендовать на уступки? А заявишь — получишь злопамятных врагов лет на тыщу. Так?

— Совершенно верно.

— Парень сам сбежал, — убежденно сказал Рохля. — Я помню себя в четырнадцать. Это ж величайшее геройство — провести Полынь на улице. Камуфляж, армейские ботинки, нож на поясе и второй под штаниной на голени, пачка заклинаний, купленных в ларьке на деньги, сэкономленные на завтраках. Рюкзак с термосом и бутербродами. Впечатлений на всю жизнь… а у матери был инфаркт.

— Ты не рассказывал, — заметил я, чувствуя себя уязвленным. Напарники мы или нет?

Он сдвинул рыжие брови.

— Поверь мне, Реннарт, об этом не хочется рассказывать. Если, конечно, не врать.

— Замечательно, — сказал я. — Дерек, ты наш единственный шанс. Ты наш «поводок». Ты помнишь свои четырнадцать — значит, мы по крайней мере можем воспользоваться аналогией. Куда бы ты направился первым делом, как только вылез из окна?

— Туда, где что-то происходит.

Не сговариваясь, мы посмотрели в сторону заводских окраин. Днем над тамошними трубами висит тяжелый серый дым, а ночью стоит багровое зарево: многие производства имеют круглосуточный цикл, плавильные или литейные…

Джиббет наотрез отказала Дереку, когда он попросил нам в помощь прядь волос Люция или какой-нибудь предмет из принадлежавших ему. С соответствующим заклятием кто угодно, язвительно сказала она, рано или поздно отыщет мальчика. Нас же нанимали как специалистов, имеющих опыт. Едва ли это мелкое хамство было ее личной инициативой, вряд ли она намеренно хотела усложнить нам работу — скорее всего, экономка озвучивала позицию своего хозяина, и в чем-то их обоих можно понять. Полынь кончится, а часть, заговоренную на притяжение к целому, можно использовать в своих целях.

Милорд Кассиас поручил нам это дело и был выше того, чтобы чем-то помогать. Не говоря уже о том, чтобы превысить меру доверия. Они очень строги, эльфы, насчет меры.

* * *

Рассматривая из большого окна небо, начинающее сереть, Марджори размышляла, почему они так уж уверены, что она никуда не денется. Ей предоставили комнату, которая, правда, запиралась на ключ, но ведь они знают: замки ее не остановят.

Где-то там происходило что-то настолько страшное, что даже Дерек с Реннартом чувствовали себя неуютно. Мужчины оставили ее в безопасности. Хм… Похоже, они все в этом уверены. Никто не связывал ее, не отбирал одежду — такая мера пресечения побегов практиковалась в работном доме, где выросла Мардж. И чар никаких она на себе не чувствовала, что, впрочем, не значило, будто их нет.

Основой, а может, и причиной ее волшебной особенности исчезать, сделав несколько шагов, был страх, но сейчас Марджори не боялась. Ей не хотелось уходить, пока она не выяснит, как тут у них все устроено. Другой-то возможности не представится. В конце концов, если бы некий эльф сделал ребенка не ее человеческой прапрабабушке, а своей соплеменнице, возможно, она, Мардж, жила бы в таком же замке, знала бы все местные обычаи, пользовалась привилегиями расы и защитой Дома.

Марджори уселась в углу дивана, скинув туфли и подтянув колени к груди. Ох, стрелка на чулке побежала. С чистокровными такого не случается, это все знают.

От неопределенности, тревоги за ушедших и скуки ей захотелось есть. Нет, они, конечно, могут поститься, сколько хотят, но держать голодной гостью просто невежливо, а в невежливости эльфа не упрекнешь. Они оскорбляют элегантно. Утонченно. Она ведь не ровня им, правда? Мяукающему котенку не говорят: подожди до завтра.

— Я не знаю, какие у вас правила, — сказала Мардж, обратив голову к потолку, но подозревая, что Дом ее услышит, — но не сообразил бы кто-нибудь для меня чашечку кофе и пару тостов? Можно без масла.

В ответ хрустально тенькнуло. Дадут поесть или нет, но услышали — вот и ладно.

Минут через пять дверь отворилась. Мардж напряглась: если бежать — и если принять на веру, что ее способность исчезать тут почему-то не работает, — то лучшего случая не представится. Жаль, что дверь раздвижная, за ней не спрячешься и не толкнешь так, чтобы оглушить входящего. О, вы и не представляете, сколько штучек есть у полукровки, несколько лет водившей детскую банду!

Справедливости ради следует отметить, что поскольку эльфийской крови в Мардж было не больше одной шестнадцатой, то математически она едва ли могла претендовать даже на приставку «полу». Но эль-фийская кровь «концентрированная», чувствуется во многих поколениях, так что Марджори не слишком морочила себе голову, определяясь с родством.

Дверь приоткрылась — чуть-чуть, словно тот, кто стоял за ней, решался, зайти ли в клетку к опасному животному или поостеречься.

— Я не кусаюсь, — мрачно заявила Мардж.

К ее удивлению, перед ней предстала молоденькая эльфа, одетая, несмотря на рань, в длинную юбку из тартана Шиповника и мягкий свитерок, в треугольном вырезе которого лежала каплей какая-то прозрачная драгоценность… Видимо, у них не принято расхаживать по Дому в халате. Черные, коротко остриженные кудряшки, один локон надо лбом выкрашен в синий цвет, личико сердечком — сверху достаточно широкое, чтобы поместились громадные фиолетовые глазищи. Или это они от возбуждения такие громадные? Лицо ее показалось Марджори знакомым, будто она видела его с сотен рекламных плакатов. Косметическая серия «Фиалковый дождь». Вот только утренние чары еще не наложены: те, что поднимают к вискам уголки глаз, а подбородок делают острее… еще острее, и буквально надувают губки, даже такое вот дитя преображая в «агента» зла или, как минимум, порока. А еще на ней были туфли на каблуках. Это в собственном-то доме?!

— У Джиббет сегодня выходной, — сказала девушка. — Звонок у нее отключен, а остальные сидят по своим комнатам: медитируют, читают или спят. Так сутки и просидят. Постный день! Охрана вся на периметре… Давай обчистим буфет, а поедим у меня. До смерти охота поболтать с человеком оттуда, снаружи… Меня Чиной зовут.

— А проблем у тебя не будет, Чина?

— С Домом я договорюсь, если ты об этом.

— А пост?

Эльфа пренебрежительно отмахнулась.

— Тебе можно, ты гость. Мне тоже можно. Отмажемся, если поймают. И вообще, это только те сидят взаперти и голодают, кто боится, что их отравят, — она сморщила носик.

— Вот как? А ты, стало быть, не боишься?

Чина фыркнула.

— Я ничего не боюсь. Мне слова никто не скажет. Не посмеет.

«А лет-то тебе сколько?» — едва не съязвила Мардж, но удержалась. Вполне ведь могло оказаться и полтораста.

Чина привела ее в утреннее кафе с серыми стенами: вплотную к стеклянной стене тянулась стойка, обе молодые особы устроились возле нее на высоких никелированных табуретах, как сороки на ветке. Того, чем сидят, у обеих девиц эльфийской крови ровно столько, чтобы волновать воображение — ни граммом больше. Сад внизу тонул в тумане, чуть дальше за стеной предместье было подернуто серым дымом.

Где-то там Дерек ищет — и защищает! — мальчишку эльфа. Дурдом!

Какой-то местный эльф опередил их и теперь доил кофейный автомат в ведерный термос.

— Гракх! — окликнула его Чина. — Сделай и нам по чашечке.

— Минутку. А тебе разве можно?

— Очень хочется.

Если Мардж до сих пор думала, что эльфы все субтильны и тонкокостны, стереотипам ее был нанесен смертельный удар. Гракх, подойдя к их столику, буквально сразил ее и ростом, и разворотом плеч. Крутые скулы, горбатый нос, решительный рот — весь его облик дышал мощью. Красивый, черт. И взрослый. Как все виденные до сих пор Шиповники, он был светловолос. Как все секьюрити, облачен в отутюженный темный костюм в тонкую полоску, под пиджаком — бежевый свитер. Эльф всегда безупречен.

— Как там? — спросила Чина.

— До нас не дошли еще. Пока сражаемся только со сном и ознобом.

— Может, — с надеждой спросило дитя, — обойдется?

Гракх покачал головой.

— Дом Мяты тоже думал, что обойдется, и где же Мята? Предместье уже горит. Они обязательно попытаются взять Шиповник.

— У нас есть ты, а значит, у них ничего не выйдет.

Еще два эльфа в униформе Службы Безопасности прошли через кафе: на плечах шестифутовые снайперские луки и вязанки стрел. И, кажется, мечи. Гракх накинул на одно плечо плед из тартана Шиповника, на другое — ремень термоса и двинул следом.

— Кто это?

— Гракх — наша главная надежда. Он будет держать Дом.

Восемнадцать эльфийских замков — как острова в море ненависти.

Возможно, Дерек ошибся, полагая, будто здесь безопасно… А каково там?

Пока Мардж думала об этом, Чина, стуча каблучками, выскочила из кафе и скрылась за тем же углом, что и мужчины. Она ничего не сказала, и Мардж в недоумении сползла со своего табурета. Предполагается, что она, Мардж, тоже должна поторопиться?

Упс! Им никто не нужен.

За углом, отпустив вперед своих эльфов и отставив термос, Гракх держал за плечи Чину, прижимая ее к стене, и целовал так отчаянно, будто выпить хотел. И, судя по всему, она не возражала, чтобы ее выпили, цеплялась за его лацканы, тянулась на цыпочках и всей грудью подавалась вперед. Марджори в растерянности поспешила убраться восвояси.

— Я обожаю его, — слабым голосом призналась эльфа, когда вернулась и уже набивала бумажный пакет булочками с корицей. — Любовник он… ах-х! Будь я розой, все бы лепестки оборвала на себе, если бы он попросил!

Ага, у нас на улице говорят — наизнанку бы вывернулась. Такие, как Гракх — а и хорош, зараза! — очень даже не прочь попользоваться дурочками с ресницами в палец длиной. Интересно, а жена у него есть? И вот еще: что себе думает милорд Кассиас? С такими-то страстями — да без щепотки яда в кофе? В Полынь?!

— У нас не принято есть на людях, — объясняла Чина, закинув покрывалом измятую кровать, к слову сказать, слишком широкую, чтобы служить ложем невинной деве. Предполагалось, что обе они прямо тут устроятся с булочками. — Жевать — некрасиво. Завтрак подается в постель, обедают тоже уединенно, и если нет поблизости ресторана с закрытой кабинкой, эльф, скорее всего, просто пропустит обед… Только ужин проходит в кругу семьи: все собираются в Синей гостиной, и считается, что это объединяет Дом. Для посторонних быть приглашенными на ужин — большая честь. Мужчины, особенно молодые, делают себе послабления, сплошь и рядом нарушают ритуал, а старейшины глядят на это сквозь пальцы, но эльфе в присутственном месте дозволены только напитки. Домостр-рой, а?

Мардж вздохнула. Деве из Дома Шиповник никогда не приходилось, сверкая пятками, удирать вниз по улице, на ходу давясь ворованным пирожком или яблоком. И пуще того, елозя на длинных скамьях в работном доме, греметь по жестяной миске ложкой и злобно зыркать, чья миска полнее.

— Слушай… не обижайся. Давай, я дам тебе свою одежду: все, что захочешь. Белье у меня совершенно новое, даже упаковки не надорваны. То, что на тебе, нужно уничтожить, оно из города и все кишит сглазом и этими, как их, маленькими… микробами…

* * *

Мардж приняла душ, а затем выбрала из щедрого гардероба Чины распашную юбку из тартана Шиповника и свитерок, похожий на тот, что на хозяйке, только поскромнее: не жемчужно-серый, а коричневый. Туфли у них оказались разного размера, а потому Марджори оставила свои, со всеми их сглазами и микробами, но — за дверью.

— Я работала в рекламе, — рассказывала Чина, когда ее рот оказывался вдали от булочки. — Ну, знаешь, в этой, где ты должна быть сама секси!

— Помню-помню, «Фиалковый дождь». Давно хотела спросить: лосьон от целлюлита — он в самом деле помогает?

— Откуда я знаю? Разве ж у меня когда-то был целлюлит?

Посмеялись, как подружки. Исчезнуть отсюда методом нескольких

шагов становилось решительно невозможно. Для этого нужен страх.

— Слушай, всегда хотела узнать: как у эльфов… ну… это? — Мардж подмигнула с ужимкой. — Вы такие… другие. Манящие.

— О! Ну, когда снимаешься, ты просто обязана, это имидж такой: горячая и сладкая, Девочка-Перечное-Зернышко, и настолько это в конце концов завязывается на подиум-ракурс-монтаж, что и впрямь превращаешься в глянцевую картинку. Гладкую, блестящую и холодную. Чуть что, первая мысль: опять работа! — Чина скроила гримасу. — Как можно испытывать страсть к картинке? Наши все это понимают. Но приходит час, видишь — он! — и уже ни о чем не думаешь, и вот ты снова Девочка-Перечное-Зернышко, и все лучшее — для него. Ах!

— Ты, — осторожно спросила Марджори, — была Младшая до Люция?

— Была, только не здесь. Шиповники — разве не заметила? — все белые. Я — Акация.

Она потянулась всем кошачьим телом, забросив руки за голову и погрузив пальцы в кудряшки: сама чувственность, Девочка-Перечное-Зернышко.

— Я сюда замуж вышла.

Жена? Эта вот? Да ей только конфеты горстями есть.

В воображаемом ряду чашек с отравленным кофе прибавилась еще одна.

— Э-э-э? А за кого?

— Да за Гракха же!

Ой!

— Я у него вторая жена. Первая умерла… давно, когда рожала, и ребеночек тоже не выжил. Он тогда потерял все. Кассиас — традиция Дома, а Гракх — его сегодняшняя сила. При старике-то Шиповник всего лишь один из Великих Домов, а возглавь его Гракх, был бы среди них первым! И Люций этот никому не нужен. Скоро Шиповник получит нового Младшего!

* * *

В какой-то момент туман стал пахнуть дымом, и мы ушли с середины улицы. Я поймал себя на том, что вслушиваюсь: не кричат ли? Не сыплется ли стекло? Правила поведения в Полынь рекомендуют обходить такие места десятой дорогой, но дело в том, что сегодня нам именно туда и надо.

А не хочется.

Первую группу мы услышали издалека и пропустили мимо, заблаговременно укрывшись в подворотне: они тяжело топали, и возгласы, которыми они подбадривали себя, далеко разносились во влажном воздухе. Толпа — или, скорее, передовой жиденький отряд люмпенов-орков — прошла вверх. Голоса были еще трезвые, а потому звучали вразнобой и жалко. В лапах ничего, кроме прутьев арматуры и обрезков труб. Впрочем, на ближней дистанции нам и этого хватит. Сперва я подумал, что это туман играет с нами шутки, но потом рассмотрел получше: их одежда действительно была в муке. Раньше всех начинают день хлебопеки. Эти двинули к своему булочнику с утра, узнали по пути про Полынь… дальше возможны варианты, но если булочника никто не предупредил, ничем хорошим это для эксплуататора не кончилось. Если бы с этими ребятами можно было договориться, они не начали бы свой день с прутьями в лапах.

— К Шиповнику подтягиваются, — заметил я.

— С железками против стен, которые разве что дракон перелетит? Несерьезно как-то…

— Это пока только первые с прутьями, случайные. Орки в массе своей у нас при производстве. Уж они себя не забудут, от Полыни до Полыни делают оружие и хоронят в ожидании, пока отмашку им дадут. Там и арбалеты будут, и лестницы, и машины.

— Удержат замок-то? — Рохля тревожно оглянулся.

— Должны удержать. И знают, что должны. Мята вон не удержала — и нет больше Мяты.

— Удержат, — сухо сказал Альбин, стоя в глубине подворотни и не испытывая ни малейшего желания высунуть нос наружу. — Гракх удержит, но что потом удержит Гракха?

— Кто такой Гракх и чем он плох?

— Да он не плох… если смотреть глобально. Гракх — это то молодое и новое, что готово прийти на смену отжившему. Причем и Гракх знает, что оно готово. И милорд Кассиас знает, что оно отжившее… Да не берите в голову, Бедфорд. У меня тут личный интерес. Просто с милордом Кассиасом я уже договорился, а с Гракхом, если он сменит милорда, все танцы придется затевать по новой, и я сомневаюсь, что он так уж легко пойдет мне навстречу. Не потому, что он в принципе против, а потому, что ему не надо.

— То есть внутри вашего королевства не все ладится, да, Альбин? Там злые осы, и вы притащили туда мою женщину?

— Вашу женщину Гракх будет защищать до последнего вздоха. Он знает, что должен делать. Вот с тем, чего он не должен — могут быть проблемы.

— Я истолкую это в любом из смыслов, в зависимости от того, какой больше понравится? Или вы, Альбин, играете со мной в эльфийские игры?

— Сегодня и без меня игр будет достаточно. Гракх амбициозен. Я ведь говорил уже, что у нас рождается мало детей. Его жена умерла, рожая, а в таком случае у нас не принято брать себе новую. Считается, что на семье лежит сглаз, и запускать дело на второй круг… преступно. Но нет, Чина беременна и, главное, растрепала новость по всему Дому. Беду кличет. С одной стороны, при нашей ситуации с рождаемостью этим традициям давно бы уже пора на свалку. С другой — все понимают, что стоит за этим браком. Семья без ребенка останется одной из семей Дома. Возвысится только династия. Ради этого он рискует. Быть только самым крутым парнем Дома для Гракха недостаточно.

— А может, у них просто любовь?

— Просто любовью прикрывается многое…

— А наоборот бывает? Может, у вас не принято любить без вторых, третьих, десятых смыслов, а?

— Даже под любовь надо копать котлован и закладывать фундамент. Любовь пройдет, и как ты будешь жить с этой женщиной тысячу лет?

— Вы, конечно, симпатичные ребята, и мне забавно слушать, как вы здесь трете о любви. Альбин, обращаю ваше внимание: нас сорвали внезапно и даже без ужина, но вы-то это приключение планировали заранее? Человек может поголодать сутки, эльф — неделю, но мне, бедному троллю, хоть капустный лист надо сжевать по расписанию. Мои мозги лучше работают, когда я сыт. Есть идеи на этот счет? Вы что, даже ранца в дорогу не собрали?

Рохля хрюкнул, а эльф улыбнулся — скорбно — и отступил в тень.

— Вряд ли сегодня удастся купить в лавчонке пирожков.