— В случае с Суонсоном мы создали искусственную личность. Разумеется, детали разрабатывал компьютер. Подробностей я не знаю — такие вещи я всегда оставляю на откуп моим «умным головам».

Внутренний голос приказывал ему молчать, не задавать следующего вопроса. Но ведь если он не узнает, это будет…

— Вы хотите спросить о девушке, — сказала Лорат.

Джиптер кивнул.

— Поверьте, Генри, я понятия не имею, кем она была. В нашем жестоком мире постоянно кто-нибудь умирает. Десятки, сотни смертей остаются незамеченными. Мои люди искали и нашли ее. Что касается того, как это делается технически…

— Не говорите. Я уже понял, что подробности вас занимают мало.

Допив одним глотком вино, Джиптер поставил бокал на стол и попытался щелчком отодвинуть его от себя, но вместо того, чтобы скользнуть по столешнице, бокал опрокинулся и покатился, круто забирая в сторону. Джиптер спокойно смотрел, как он несколько мгновений балансировал на краю стола, потом сорвался вниз и разбился вдребезги.

— Суонсон будет очень огорчен, — заметила Лорат.

— Вот и прекрасно. Ему будет полезно испытать хоть какие-нибудь чувства. — Джиптер попытался усилием воли взять себя в руки. — Черт возьми, женщина, зачем тебе понадобилось обращаться именно ко мне?

— Как я уже говорила: ты хочешь властвовать, мы хотим выжить.

Это была правда, которую Джиптер даже не пытался отрицать. Возможность получить власть в мире, в котором отсутствие власти означало безмерные страдания и нищету, была гораздо дороже самых больших денег. Самому выбирать будущее; знать, что ничья прихоть или каприз не омрачат твоего завтра… Выжить. Да, это он мог понять.

Так почему же его сердце восстает каждый раз, когда он думает о представившейся ему возможности?

Он заметил, что салат в тарелке начал увядать. Игроки на лужайке давно закончили игру и куда-то исчезли.

«Мы все теряем молодость. И уходим, исчезаем один за другим».

Лорат смотрела на него.

— Если я стану частью этого «мы», — спросил он, — что будет тогда?

— Мы заботимся о своих, — ответила старая леди.

* * *

Этой ночью Джиптер проснулся.

К го то стучал в двери его апартаментов. Негромкие, но настойчивые щуки вырвали его из надежного убежища сна, и он нехотя подчинился. Помимо своей воли он оторвал голову от подушки и крикнул:

— Кто там? Войдите!

Дверь распахнулась. На пороге стоял Суонсон. В поднятой руке он держал что-то похожее на плечики для одежды, но одежда была из необычной ткани, да и выглядела странно. Она казалась какой-то неправильной, не то скроенной, не то свернутой так, что один вид ее рождал самые невероятные мысли и предположения.

— Сэр, — сказал слуга, — госпожа велела принести вам это платье. Она сказала, что вы, несомненно, найдете его более удобным.

И Суонсон протянул ему руку с плечиками. При этом один из рукавов странной одежды расправился с медлительной грацией резиновой кишки и повис свободно. Рукав слегка раскачивался из стороны в сторону перед самым лицом Джиптера, и даже в полутьме спальни он сразу разглядел, что рукав заканчивается пятью человеческими пальцами.

* * *

Он был рад уехать из этого места. В его кейсе, словно бомба, поставленная на боевой взвод, лежали подписанные бумаги, которые предстояло утвердить и зарегистрировать в официальных органах власти, что само по себе было достаточно сложной проблемой. Но и воспоминание об испытанном во сне потрясении продолжало отягощать его какой-то необъяснимой печалью. Казалось, он тоскует, сам не зная о чем, и не в силах стряхнуть с себя это чувство, продолжая неподвижно сидеть в геликоптере и наблюдать, как удаляется земля, а здание усадьбы становится все меньше и меньше.

Не покидало его и ощущение неясной угрозы, однако подписанный договор был ни при чем. Теперь, когда Джиптер знал, с чем ему предстоит выйти на рынок, он не сомневался, что сумеет правильно поставить дело и, как бывало уже не раз, добиться полного успеха. Механизм был им уже отработан: избегая любых упоминаний об истинной подоплеке сделки, необходимо было организовать эксплуатацию доставшегося ему земельного участка, как от него и ожидали. Но за этим благопристойным фасадом он будет заниматься совсем другим: организацией системы параллельных расчетов, созданием «смазочных фондов» для подкупа чиновников и влиятельных политиков, проникновением в средства массовой информации, организацией широкомасштабных пропагандистских кампаний с целью изменения всех существующих религиозных табу и законов о труде, за которыми стоят профсоюзы. Перекроить на свой лад общественные и бытовые предрассудки. Изменить мир.

Подобная перспектива должна была привести его в восторг, но…

Стараясь отвлечься, он открыл кейс и стал прослушивать каналы запущенных им «жучков». Запоминающее устройство коммуникатора зафиксировало активность внутри усадьбы, и через считанные секунды Джиптер был уже в курсе дела.

Неожиданно ему пришло в голову, что вся его затея с «жучками» была напрасной тратой времени и усилий. С самого начала Лорат из кожи вон лезла, чтобы всучить ему усадьбу в обмен на его помощь.

Да, он мог бы не стараться вовсе. Единственными записанными голосами были его собственный и голоса тех, кто находился в непосредственной близости от него.

Нахмурившись, Джиптер запросил повторный анализ файла отчета, но с тем же результатом. За время, прошедшее с тех пор, как «жучки» самоустановились в жилых помещениях усадьбы, никто из ее обитателей и гостей не обменялся ни словом, если только Джиптер не находился поблизости.

Но…

Один из каналов записал короткий разговор, произошедший буквально минуту назад, уже после его отлета.

«Суонсон?..»

«Слушаю, мэм?»

«Свяжись с нашими друзьями в лесу. Сообщи выходившей на контакт матрице, что мы довольны ее действиями. Остальным можешь передать: они могут больше не прятаться. Только напомни феям, чтобы не слишком шумели».

«Будет исполнено, мэм».

«И еще, Суонсон…»

«Да, мэм?»

«Распорядись, пусть осмотрят дом».

«Хорошо, мэм».

Стук закрывающейся двери. И тишина.

Вскоре после этого все «жучки» практически одновременно прекратили передачу, но Джиптеру было все равно. Он боролся с новым приступом беспокойства, вызванным этим коротким подслушанным разговором.

Кто-то кого-то надул — надул крупно, сверх того предела, который умные поди считают само собой разумеющимся. Похоже, Лорат знала об установленных им «жучках», знала, что он будет подслушивать. В таком случае, этим разговором она хотела сообщить ему что-то…

Интересно, почему уже после того, как договор был фактически заключен, Лорат захотелось подогреть его интерес к сделке подробным рассказом об обитающих в лесу существах? Ведь ей было известно, что он о них знает.

Ужасное подозрение зародилось в мозгу Джиптера.

Ему многое рассказали. Он стал своим. Но еще больше ему не сказали. В таком случае, о чем же он должен был догадаться сам, без подсказки со стороны Лорат?

Внезапно еще одно звено встало на свое место, и леденящий душу страх охватил все его существо.

Сообщение, которое послала ему Лорат, было не в том, что она сказала.

Ее сообщение заключалось в том, что она вообще прибегла к словам.

Видите, Генри, ваши устройства работают. Все дело в том, что я говорю вслух, только когда появляется такая необходимость.

Патрисия Амелия Лорат. Удивительно подвижная для своих лет женщина с ясными глазами, прячущимися в складках пергаментной старческой кожи. Машина, готовая на все, чтобы сохранить наследие своей мертвой госпожи…

Или свое собственное? Способна ли эта модель так точно имитировать живого человека, чтобы фактически превратиться в его продолжение?

Когда умерла Пат Лорат? В какой безымянной могиле истлело ее бренное тело? Должно быть, решил он, ее похоронили под деревом — в лесу, где цветы цветут над ее головой, где бродят с песнями дриады и с топотом носятся ватаги кентавров.

Это была та самая волшебная страна, о которой он, Генри Джиптер, мечтал и которую хотел сохранить, скрыть ото всех.

Когда же, когда Пат Лорат сбросила свое прежнее тело и переселилась в новое? И когда она начала предлагать этот вид воскресения другим?

Джиптер знал, что этот дар когда-нибудь понадобится и ему самому.

Знала и она. Надеялась, рассчитывала на него. Но и это он тоже понял. Понял — и трепетал при одной мысли о том, насколько теперь он зависит от нее.

О\'кей, пусть… Теперь он — участник игры, в которой только что была разыграна первая взятка. Пора браться за дело всерьез. «Ну-ка, Генри, соберись, — приказал себе Джиптер. — Твои партнеры не дураки, а значит, надо постараться, чтобы они ничего не прочли по твоему лицу».

Джиптер понимал: игра будет неравной. Неравной, очень опасной, с минимальными шансами на выигрыш, потому что колода была подтасована заранее. Главной ставкой были жизнь, рассудок и — попутно — баснословное богатство. Но только такую игру он считал достойной себя.

Лорат могла продлевать жизнь. Или не продлевать. Одно это подразумевало почти безграничную власть. В веке грядущем лишь некоторые будут согласны покупать и платить, остальные начнут просто хапать, хватать, не особенно при этом церемонясь. Как бы там ни было, когда тайна Лорат станет достоянием гласности, мир уже никогда не будет прежним.

А рассудок? О, об этом стоило подумать! Джиптер не мог не заметить, как властно держалась Лорат и с беспрекословно подчинявшимися ей слугами, и со своими гостями, и с обитателями лесов, заставляя их служить своим прихотям и капризам.

Интересно, какое место она уготовила ему?

«Душка Генри, он — настоящее сокровище…»

О нет, только не это! Только не безмолвный, розовый ад! Только не вечность, навязанная ему ее кошмарной, извращенной волей.

Геликоптер слегка накренился. Земля внизу качнулась, и на мгновение Джиптеру показалось, что далеко внизу, на лесной прогалине он разглядел толпу человекоподобных существ, азартно гоняющихся за крошечным мячом. Их ноги были странно изогнуты и как будто кончались копытами. И еще они были темными, словно покрытыми густой бурой шерстью.

Джиптер подумал об изящных, декоративных рожках, венчающих их головы, и мрачно усмехнулся.

— Бросайте это дело, ребята. Говорят, у нашей команды нет ни шанса. Во всяком случае, в этом году.

Но когда-нибудь… Когда-нибудь, может быть…

Если только ему удастся перетасовать колоду по-своему.

Перевел с английского Владимир Гришечкин

Любомир Николов

Лес

Влажную песчаную почву сотрясали близкие и далекие взрывы, сливаясь с ревом самолетов, бороздивших почерневшее небо. Где-то вдалеке полыхали танки и каркасы автомобилей, маленькие, почти игрушечные фигурки бежали к морю, а небо осыпало их воющим потоком бомб и снарядов. Без устали, будто соревнуясь друг с другом, лупили пулеметы и автоматы. У Дюнкерка погибали последние английские солдаты. Тяжелый, удушливый запах пороха сжимал горло. Больше всего на свете мне хотелось, зажав ладонями уши, швырнуть свое тело в самый укромный уголок свежевырытого окопа. Я уже собрался было так и сделать, но пальцы Глассермана вцепились мне в плечо. Боль, вызванная этой железной хваткой, отрезвила меня, даже страху как будто поубавилось.

— Не паникуй, дружок! — голос его едва угадывался сквозь адский шум. — Давай за мной, вдоль траншеи!

Глассерман развернулся и, низко пригибаясь, побежал вперед. Я последовал за ним, то и дело спотыкаясь о каски, вещмешки, винтовки, спутанные провода полевой связи, разбитые ящики, шинели… Слава Богу, трупов не было. И на том спасибо. Широкая спина Глассермана покачивалась в нескольких шагах передо мной. Было что-то покойное в его массивной фигуре. Он уже не пригибался и вышагивал в полный рост. И как его до сих пор не приметила какая-нибудь шальная пуля?..

Траншея кончилась, и мы вышли на открытое место, припустив по жухлой траве меж дюн. За песчаными насыпями я чувствовал себя увереннее, здесь можно было передвигаться не пригибаясь. Но главное, что я больше не видел картин безумной сечи. Хотя, возможно, я просто уже привык к этому зрелищу.

Глассерман остановился так резко, что я едва не впечатался в его спину. Из-за пробитой снарядом походной кухни выскочил низкорослый плечистый центурион в начищенной бронзовой броне. Оперенный шлем был надвинут до бровей. Короткая туника оставляла открытыми ноги, защищенные наколенниками из тонких бронзовых пластин. Одну сандалию он где-то потерял, из пореза на пятке сочилась кровь.

Закрыв меня своей могучей спиной, Глассерман медленно попятился назад. Центурион, хищно оскалившись, вскинул короткий широкий меч. Оказывается, меч можно держать за лезвие, как кинжал…

Против этого профессионального убийцы у Глассермана не было ни единого шанса, и я решил было броситься наутек, но воздух разрезала длинная автоматная очередь. Центурион рванулся вперед, пошатнулся и упал на колени.

Из-за ближайшей дюны вышел молоденький офицерик в черном эсэсовском мундире. На плече небрежно болтался «шмайссер». Русые кудри офицера были на редкость буйными, так что черная фуражка с серебряным черепом сдвинулась на затылок. Водянисто-голубые глаза безразлично остановились на окровавленной спине центуриона. Брезгливо поморщившись, парень ударил римлянина начищенным до блеска сапогом. Центурион, не проронив ни звука, рухнул на землю, дернулся и затих — уже навсегда.

Автоматное дуло уставилось на нас. Немец переводил взгляд с Глассермана на меня и снова на Глассермана.

— Доктор?..

— Г-хм-м… да, я доктор Глассерман. Позвольте спросить…

— Следуйте за мной, — оборвал его офицер. — У меня приказ доставить вас в императорский бункер. — Он перевел взгляд на меня: — А это кто?

— Мой ассистент.

— Насчет ассистента я никаких распоряжений не получал. — Черное отверстие ствола посмотрело мне прямо в глаза.

— Ну вот что, лейтенант! — голос моего спутника прозвучал неожиданно жестко. — Если я правильно понял, то вас прислал лично Бонапарт…

— Как вы можете говорить о фюрере…

— Могу! — зло отрезал Глассерман. — Я, старый еврей, о Бонапарте буду говорить все, что захочу. И это сугубо личное дело, касающееся только нас, и никого кроме. Что же до моего ассистента, то соблаговолите не вмешиваться в дела, в коих ни черта не смыслите.

Надменность, облаченная в черный мундир, заметно подтаяла. В офицерских глазах скользнул страх, и руки инстинктивно вытянулись по швам широких галифе.

— Мне приказано обеспечить вашу безопасность, герр доктор. Прошу вас следовать за мной… И вашего ассистента, разумеется, тоже.

Несколько минут спустя мы вышли к разбитой проселочной дороге, за которой раскинулась просторная холмистая равнина, поросшая высокой травой. Всего в полукилометре от нас римские легионеры отражали атаку конницы варваров. Канонада со стороны Дюнкерка поутихла, и теперь мой слух раздражали звон мечей и яростные вопли нападающих.

— Не обращайте внимания, — подал голос лейтенант, — у римлян ни единого шанса. Наши прадеды скоро займут Рим… Прошу вас поторопиться, машина ждет.

На дороге нас и в самом деле поджидал черный мерседес. На капоте трепетал красный флажок со свастикой в белом круге. Шофер, откормленный ефрейтор в зеленой полевой форме и с автоматом наперевес, любезно придержал рукой открытую дверцу, пока мы усаживались.

Уже в салоне автомобиля я перевел взгляд на Глассермана. Он улыбался каким-то своим мыслям и был явно доволен творившимся кошмаром. Определенно, эта отвратительная зеленая униформа без знаков отличия (такая же была и на мне) ему не шла, я привык видеть его в белом халате. Еще больше меня удивляло и смущало отсутствие столь привычных мне огромных очков, занимавших почти половину его лица. Сейчас же на нем были маленькие круглые стеклышки в стальной оправе, которые придавали лицу Глассермана какой-то беззащитный вид.

Машина подпрыгивала на ухабах, за пыльными окнами проплывали (точнее — проскакивали) холмы, рощи и долины, повсюду шли ожесточенные бои. Все перемешались в этой кровавой бойне — египтяне, вавилоняне, крестоносцы, гунны, татары, росичи…

Пришлось изрядно поколесить вдоль одной из речушек, пока нашли брод (мост оказался взорван). «Партизаны», — пояснил лейтенант. Дорога расширялась, теперь стали встречаться мотоциклисты, грузовики, крытые маскировочными сетками, колонны пехоты. Солдаты с закатанными до локтей рукавами и пилотками набекрень двигались, не соблюдая строя — по всему было видно, что они еще не обожжены тяжелыми сражениями. Глядя на их самодовольные лица, я с невольным злорадством подумал о зиме 1941 года.

Водитель снизил скорость — дорога змеилась вверх по склону высокого холма. Вдоль дороги тянулись бетонные панцири пулеметных дзотов, из окопов выглядывали солдаты с фаустпатронами и огнеметами, то тут, то там зловеще щерились в небо дула орудий и минометов. Через каждые сто метров дорогу преграждали шлагбаумы, но пропуск лейтенанта неизменно заставлял мрачных офицеров вытягиваться во «фрунт».

Наконец мы выехали на широкую, пологую вершину холма. Лейтенант остался в машине, а мы в сопровождении четырех автоматчиков с бульдожьими мордами направились к массивному бетонному строению без окон. Это и был императорский бункер. У входа, возле огромного стола, заваленного картами, теснились генералы в мундирах едва ли не всех эпох. Но вдруг гомон стих и толпа рассеялась, будто в самый центр ее упала бомба. Одни кинулись вниз по склону, другие поспешно растворились за бронированной дверью бункера. Возле стола остался тишь невысокий человечек среднего возраста, облаченный в чересчур широкую для него серо-зеленую шинель и высокую фуражку.

Небрежным взмахом руки он отослал автоматчиков и, комично выпятив грудь, приблизился к нам.

— Здравствуйте, Адольф, — улыбнулся Глассерман.

— Привет, — кивнул Бонапарт и хитро посмотрел на доктора. — М-да, доктор, наглости вам не занимать. В последнее время даже Геринг опасается обращаться ко мне иначе как «мой фюрер» или «сир». Поражаюсь, как вообще у вас хватило смелости оказаться здесь! Вы ведь теперь в моих руках, а, доктор? — он хихикнул, отчего его смешные усики вздернулись. — Одно мое слово, и вас тут же расстреляют… Или отправят в концлагерь. Знаете, я ведь построил несколько концлагерей, но учел прошлые ошибки, допущенные свиньей Гиммлером. Вот посидите там недельку-другую — глядишь, и раскаетесь в своем непочтительном отношении к Адольфу Бонапарту… Или нет! Придумал! — театральным жестом он хлопнул себя по лбу, пересеченному слипшейся прядью волос. — Сначала я отдам вас парням из гестапо. А концлагерь — потом.

Он не выглядел страшным. Он был просто нелеп, и я не сдержался.

— Вам не наскучило кривляться, Бонапарт?

Адольф ошалело уставился на меня, будто только теперь заметил.

— О-ба! А это еще кто такой?

— Мой новый ассистент, доктор Стоев. Прошу любить и жаловать. А вообще-то, Адольф, молодой человек прав. Давайте к делу.

— Ладно уж, — обиженно пробормотал Бонапарт. — Шучу. Не от хорошей жизни! Эх, да если бы я знал, сколько неприятностей свалится! Готы ни черта не смыслят в дисциплине… разбил в пух и прах англичан, а они успели улизнуть на кораблях… а для штурма Англии я еще не готов… Доннерветтер, доктор, в этом мире все не так, все наоборот! Возьмите, к примеру, Сталинград, — император неопределенно махнул куда-то в сторону от холма. — Уже три дня его атакую, а он не сдается! Я официально заявляю протест и настаиваю на санкциях против Сталинграда.

— Э-ге, — усмехнулся Глассерман. — Сами заварили кашу, а теперь пытаетесь свалить на нас. Ха, Сталинград! Так вы еще под Ватерлоо вздумаете драться!

Бонапарт презрительно хмыкнул.

— Ватерлоо! Недооцениваете, доктор. Я семь раз подряд раздолбал Веллингтона!.. Послушайте, доктор, давайте заключим сделку. Вы мне поможете со Сталинградом, а я обещаю… ну все, что хотите! Идет? А то… — голос его сорвался на фальцет: — А то — концлагерь, гестапо, расстрел!

— Опять за свое? — вкрадчиво произнес Глассерман.

— А что мне остается? — печально покачал головой Бонапарт. — Раз не везет… Ни генералов нормальных, ни приличной техники… Сейчас я обстреливаю Англию «Фау-1». Никакой эффективности, половина снарядов взрывается, не долетев до цели. Есть у меня, конечно, в запасе несколько ядерных ракет «Матадор», «Редстоун» и «Онест Джон»… Только какой смысл? Ну что это за удовольствие: одна-две ракеты — и все уничтожено?

— Это все мелочи, Адольф, — сказал Глассерман. — Насколько мне известно, вас ждут куда более крупные неприятности. Возьмите трубку — вам звонят.

Запищал далекий голос. Фюрер слушал молча, а потом раздраженно швырнул трубку на рычаг. Резко обернулся к Глассерману.

— Ну, и что все это значит, доктор? Звонит какой-то яйцеголовый из Берлина и талдычит что-то там про энтропию. Что-то с ней происходит. А что такое энтропия, спрашиваю вас, и какое отношение она имеет ко мне, а? Что, у меня проблем мало?! Сталинград должен быть моим, иначе вся кампания летит ко всем чертям!

Глассерман взглянул на меня и печально пожал плечами. Потом едва заметно кивнул. Я понял, и мы одновременно произнесли:

— Деконтакт!

В долю мгновения мир вокруг меня взорвался ярким сиянием, холм исчез, а я очнулся в командном зале перед пультом суггестоскопа. Глассерман тяжело поднялся из соседнего кресла, снял шлем и повернулся ко мне.

— Ну, что скажешь?

— Потрясающе! — честно признался я. — Впервые сталкиваюсь с таким совершенством.

— Вот именно, — улыбнулся доктор, довольный собой. — К нам поступает самая лучшая техника, ведь мы — центральная клиника. Все для пациента, все ради него… В мое время о подобной аппаратуре даже и не мечтали.

Он надавил кнопку, и на большом экране появилась просторная, обставленная с чрезмерной роскошью комната. Только мягкая обивка стен указывала на то, что обитатель ее — душевнобольной.

— Вот он. — Глассерман ткнул пальцем в экран, где я увидел низкорослого толстячка, вытянувшегося на кровати со шлемом суггестоскопа на голове. — Генерал Роджер Хилл. Впрочем, сам он предпочитает именовать себя Адольфом Бонапартом. Клинический случай.

И чем же ваши методы ему помогут? Дюнкерк, Сталинград… Это же отвратительно, доктор!

Глассерман усмехнулся.

— Не спеши, ты еще не заглядывал в головы других пациентов. В нашей клинике содержатся только безнадежные, те, у которых есть лишь два варианта выбора: или тотальная перекройка сознания, или наши методы лечения. Конечно, в их мозгах очень много грязи, а нам приходится в меру наших сил вычищать ее. При этом невозможно самим не запачкаться — такая работа, друг мой. Чистоплюям в нашей профессии делать нечего. — Он помолчал и уже мягче добавил: — Ты напрасно подумал, что я собираюсь позволить Хиллу утонуть в мире своих видений. Все, с чем ты столкнулся сегодня, лишь подготовка к шоковой терапии. Завтра сам увидишь.



Что-то переменилось, я почувствовал это сразу же, как только смог различать предметы. Мы стояли на вершине все того же холма возле императорского бункера, но равнина внизу выглядела иначе. Все ее пространство — еще вчера абсолютно голое — было усыпано тысячами и тысячами маленьких рощиц, между которыми сновали люди, гремели орудия, а в дымном небе все так же завывали пикирующие бомбардировщики.

— Глассерман, вот ты где!

Пронзительный визг заставил меня обернуться. Со стороны бункера, путаясь в длинной шинели, бежал Адольф Бонапарт. На этот раз он был без фуражки, и его растрепанные, свалявшиеся пряди спадали на глаза.

— Это твоих рук дело, да? — верещал фюрер. — Ты предал меня! Швайнехунд! Раздавлю, сгною!

Глассерман ловко увернулся от кулака и, в свою очередь, залепил фюреру звонкую пощечину. Бонапарт сел прямо на землю, громко всхлипывая и размазывая по грязной щеке слезы.

— Но это же нечестно, доктор!

— Что нечестно? — спросил я.

Низкорослый мужчина, называвший себя Адольфом Бонапартом, перестал всхлипывать и с надеждой посмотрел на меня.

— Лес, проклятый лес! Он повсюду! Еще вчера на равнине не было ни единого деревца, а сейчас… Вы только посмотрите! Я не понимаю… При каждом выстреле вырастает новое дерево! Это все махинации Глассермана, это все он!

— А я ведь вас предупреждал, — спокойно сказал Глассерман. — Помните звонок из Берлина?

— А что? — лицо Бонапарта страдальчески перекосилось. — Вы о той чепухе? Как ее там… энто… энтропия. Но чтоб мне сдохнуть, если я знаю, что означает это слово.

— Попробую объяснить. — Глассерман откашлялся. — Постараюсь сделать это в максимально понятной форме. Здесь, в вашем мире, это имеет особое значение. Так вот, энтропия — стремление материи к первичному хаосу… Хотя, конечно, это весьма условное определение…

— О, да! — с жаром закивал Бонапарт. — Хаос! Всеобщий хаос! Вот чего я добиваюсь. Хаос для всего мира. Если это и есть энтропия, то я целиком и полностью за нее!

— Не перебивайте меня! Вы не поняли. В вашем мире случилось нечто необычное. Энтропия, хаос, который вы творите, вдруг поменял знак на противоположный. Минус стал плюсом. И теперь получается, что любая попытка разрушения дает радикально противоположный результат — организацию, усложнение структуры материи. А поскольку живая материя именно такова, то…

Император с ревом вскочил на ноги и бросился к бункеру. Он что-то кричал, но я смог уловить только отдельные слова: «Стойте!.. Не стрелять!.. Привести в действие „Матадор“!..»

Глассерман ухватил меня за шиворот и с неожиданной силой швырнул в ближайший окоп. Прежде чем я понял, что происходит, его гигантское тело рухнуло рядом, и в то же мгновение яркая вспышка ослепила небо. Земля дрогнула, гулкий раскат прокатился над холмом.

И вдруг все стихло. Глассерман встал и помог мне выбраться из окопа.

Степь исчезла. До самого горизонта простирался бескрайний вековой лес.

— Твое мнение? — спросил Глассерман.

— Недурно. Но, по правде говоря, доктор, вся эта чушь про энтропию… Не обижайтесь, но в физике вы ни бельмеса не смыслите.

— Ну и что? — невозмутимо ответил Глассерман. — Это не имеет значения, тем более, что Хилл понимает еще меньше меня. Главное — результат. Медицинский. Мы ввели в игру новую составляющую — и вот…

Хромая, подошел мрачный Бонапарт.

— Я вам скажу по секрету, Глассерман: вы самый сволочной из евреев. Чудовищный хам, вот вы кто! Насмехаетесь над несчастным императором лишь потому, что по воле злой судьбы он оказался вашим пациентом. Нехорошо, доктор! Ну и что мне теперь делать? Я думал уничтожить этот чертов лес ядерным взрывом — а что получилось?

— А вы попробуйте наоборот, — мягко посоветовал Глассерман. — Попытайтесь усложнить материю, начните строить, созидать. Раз уж энтропия поменяла знак, то, соответственно, каждое воздвигнутое вами здание превратится в бомбу.

Бонапарт вскочил.

— Телефон! Телефон, химмельдоннерветтер! Ну, теперь я ей покажу!

— Кому? — удивился я.

— Этой вашей энтропии! Я заткну ее за пояс!

Подбежал солдат с полевым телефоном, и возбужденный фюрер с нетерпением схватил трубку:

— Берлин! Дайте срочно Берлин! Приказываю мобилизовать всех архитекторов и строителей!.. Что?.. Как так?.. Да это же саботаж! Расстреливать на месте!

— Не нужно никого расстреливать, Адольф, — тихо сказал Глассерман. — Вам ответили, что нет архитекторов? Но ведь это так. Вам самому придется стать архитектором. Единственный вариант, если вы хотите выиграть войну. Не забывайте: каждое новое здание будет взрываться не хуже бомбы.

…Уже перед пультом суггестоскопа Глассерман снял очки, потер воспаленные глаза и пробормотал:

— Будем надеяться…

Эти слова стали моим первым серьезным уроком, но не тогда, а позже — уже ночью, когда, все еще сонный, я выскочил из аэротакси, и мрачный, осунувшийся и вдруг постаревший Глассерман повел меня по лабиринтам коридоров клиники к палате мертвого Хилла.

Ноги сами привели меня к суггестоскопу. Не помню, что руководило мною — простое любопытство или профессиональный долг.

Вековые деревья покрывали холм до самой вершины. Повсюду в их зеленой тени топорщились уродливые, кривые, недостроенные стены, валялись перевернутые бетономешалки, рухнувшие, кое-как сколоченные строительные леса. На самой вершине холма стояли орудия с поникшими стволами, которые нежно обвивал дикий плющ. Да, нетрудно было представить эту душераздирающую картину: Бонапарт пытается выстроить хотя бы одну мало-мальски приличную стену, а потом, обезумев от неудач, решает дать последний отпор зеленой экспансии старым, понятным и близким ему способом. Бог ты мой, это сколько ж времени он тут воевал, рождая каждым выстрелом новое дерево?!

Я нашел его у входа в бункер. Он лежал на спине. Казалось, он стал еще меньше — уродливая куколка в не по размеру широкой серо-зеленой шинели. Окоченевшая рука сжимала пистолет. Но ему все-таки не хватило духу застрелиться — на посиневших губах поблескивали осколки сломанной ампулы.

Перевел с болгарского Евгений Харитонов

* * *

Дактилоскопия все еще преподносит сюрпризы

Люди могут ошибаться. Они забывчивы, путаются в своих показаниях, зачастую лгут. Поэтому детективы гораздо больше доверяют «бессловесным свидетелям», и самой классической уликой являются пресловутые отпечатки пальцев. Как свидетельствует статистика, большинство совершающих противоправные деяния по-прежнему забывают — или не заботятся — надеть перчатки и оставляют свои «пальчики» на месте преступления. Как водится, преступники берут тряпку и тщательно протирают предметы, которых касались, в приятной уверенности, что уж теперь-то не осталось никаких улик. Но, увы, это печальное заблуждение! Вывести отпечатки пальцев нипочем не удастся, сколько ни надраивай нож, пистолет или дверную ручку. Правда, пудра и клеевая пленка в подобных случаях бессильны, однако нынче в арсенале криминалистов числится химия красителей.

Если «пальчики» остались на гладкой поверхности (стекло, полимер, металл и т. д.), на нее напыляют моментально действующий клей — циановый акрилат, который откладывается в бороздках отпечатков. И теперь они прекрасно видны в косо падающем свете! Если полученный результат по какой-то причине не удовлетворяет криминалистов, отпечатки пальцев обрабатывают в высоком вакууме, напыляя на них золото и цинк. Молекулы золота, диффундируя, проникают сквозь влажную среду отпечатка и равномерно оседают на поверхности исследуемого предмета, а молекулы цинка налипают на слой золота. Однако в бороздки отпечатков они не попадают! Таким способом можно проявить следы пальцев, оставленные на пористой коже или бумажных салфетках.

Бумагу можно также обработать определенными красителями, скажем, нингидрином: в результате отпечаток приобретает яркий пурпурный цвет. Этот метод срабатывает даже на еврочеках, которые долгое время были пугалом для дактилоскопистов: фон у них пестрый, очень контрастный, и работать с таким материалом необычайно трудно. Усилить линии отпечатков помогают также флюоресцирующие вещества, к примеру, необычайно яркий красновато-коричневый шафранин.

В Великобритании разработан очень дорогостоящий метод с применением флюоресцирующего вещества диазафлюоренона. Исследуемый материал окунают в раствор флюоресцента, высушивают, нагревают до 110 градусов по Цельсию и обрабатывают нингидрином. Теперь объект можно рассматривать под лучом аргонового ионного лазера: последний стимулирует флюоресценцию, и бороздки отпечатков начинают светиться. С помощью системы электронной обработки сигнала можно ослабить нежелательную контрастность изображения или, напротив, усилить. Специальный программный пакет аккуратно корректирует полутона, подавляет фон и отчетливо выделяет отпечаток. Но лучше всего иметь под рукой прибор Polylight, диапазон которого простирается от ультрафиолетовой области спектра до инфракрасной. При необходимости универсальный источник света либо стимулирует флюоресценцию, чтобы усилить отпечатки пальцев, либо выслеживает — прямо на месте преступления! — разнообразные волокна, остатки спермы, крупицы лакокрасочного покрытия и т. п. Но это уже совсем другая история…

Подготовила Людмила Щекотова

* * *

Джайм Линн Блашке

Проект «Таймспен»

Я не из тех людей, которые привыкли разводить философию на пустом месте. И никогда таким не был. Вы, конечно, знаете, о чем я: вечно находятся чудаки, которых хлебом не корми, дай только спросить: «Ну, если во Вселенной действительно существуют братья по разуму, почему мы никогда о них не слышали?»

Или так: «Если путешествие во времени возможно, почему пришельцы из будущего не толкутся здесь целыми толпами?» Теперь это мой самый любимый вопрос.

По мне, подобные рассуждения просто не имеют смысла. Черт, да что я распинаюсь, вам и так все понятно. Какой смысл спорить, есть ли где-то там братья по разуму или нет? Наверняка все равно ничего не скажешь, пока эти самые братья не появятся и не положат конец всем нашим дискуссиям. Отсутствие доказательств есть отсутствие доказательств, и ничего больше. А эти типы, помешанные на НЛО, не в счет. Если хотите знать мое мнение, все они не что иное, как шайка обкурившихся или обколовшихся хиппи с паутиной в мозгах.

Что же касается путешествий во времени, на этот счет существует куча теорий. Или, по крайней мере, существовало, когда подобные вопросы были актуальны. Все эти штуки вроде парадоксов, или альтернативных временных лагов, или всеобъемлющих временных потоков, и тэ дэ, и тэ пэ. А все дело в том, что никто ничего не знает, потому что никто никогда этого не проделывал. Еще Эйнштейн говорил: путешествие во времени возможно. Я доказал его правоту, хотя, в общем-то, сам не пойму, как во все это впутался.

Я снова собираюсь впервые повидаться с прапрапрадедом. Честно говоря, все это становится довольно утомительным. О, парень он ничего, довольно симпатичный, правда, до сих пор изъясняется исключительно по-немецки, так что я ни слова не понимаю. Должен явиться из черт знает какого далека. Сражался вместе с Сэмом Хьюстоном при Сан-Хасинто или что-то в этом роде. Делил палатку с одним из тех парней, которые захватили Санта-Ану.[13]

Так или иначе, настроение у меня — хуже некуда. Да и всякому на моем месте было бы не по себе, доведись ему оказаться козлом отпущения для целой Вселенной. А уж заварушка с временным потоком кого хочешь из колеи выбьет, тем более когда на тебя орут все, кому не лень, особенно тот тощий коротышка, который меня совсем достал своим тявканьем насчет дедулиного парадокса. Мне и так не по себе перед встречей с дедушкой, ну я и сам не заметил, как пришил мерзавца. Выхватил свой кольт сорок пятого калибра — и бац! Снес ему половину черепа.

Нет, не поймите меня превратно. Я не из тех, кто чуть что хватается за револьвер! Не такой у меня характер. Да и пистолет нужен мне только затем, чтобы отпугивать щитомордников с фермы, но это чучело так меня разозлило своим бредом насчет парадокса, который мне якобы следует доказать, что я совсем сошел с катушек. Больше никаких временных парадоксов нет. И никогда не было.

Это, однако, была ошибка с моей стороны. Поэтому и прапрапрадедушка на стенку от злости полез. Задал мне такую трепку, что едва мозги не вышиб. Похоже, до меня дошло, каким именно образом мы отобрали Техас у инджунов и мексикашек: эти немецкие иммигранты были крепкими орешками. Настоящие старые стервятники, ничего не скажешь! Дедуля предупредил меня, что по первому требованию выдаст еще тумаков, в любых количествах. Очевидно, к этому времени он уже успел освоить английский.

Мой па тоже не слишком мной доволен.

— Всегда говорил, что тебе следовало остаться дома и работать на ферме, — твердит он. — На кой дьявол вся эта темпорально-механическая белиберда? Только народ будоражить! Можно подумать, дерьмовые республиканцы мало воду мутят! Оставь это дело в покое, мальчик, пусть все будет, как было.

Вот вам и па. Тот еще дипломат, верно? И память, можно сказать, избирательная. Еще когда я умудрился получить полную стипендию университета Райса, он едва не разорил нас, позвонив разом всем друзьям, родственникам и друзьям родственников, чтобы сообщить о победе. Честное слово, я не преувеличиваю. Рисовые фермы — занятие не слишком прибыльное, но поскольку я первый из семьи вознесся так высоко, па решил, что имеет право похвастаться. А что он выделывал, когда мне вручали докторскую степень от Массачусетского технологического! Представляете, поднимаюсь я на сцену, чтобы получить диплом, он вскакивает, орет и размахивает своим «стетсоном». Что там творилось! И без того все эти янки уверены, что мы, техасцы, просто невежественный сброд, так он еще и масла в огонь подливает!

— Молодец, парень! Это мой гениальный мальчик, смотрите, смотрите все! — разорялся па так громко, что я готов был заползти под кафедру. — Знаете, что он хочет сделать? То, о чем старик Жюль Верн и док Браун только мечтали! Он собирается построить лучшую дерьмовую машину времени, какую вы только видели!

Да, он не может отличить Верна от Уэллса, по что из того?! Энтузиазма па не занимать, надо отдать ему должное. Да и уверенности тоже. Он знал, что у меня все получится. В этом у него не возникало и тени сомнения. Что же до меня… мне бы его самонадеянность!

Однако па оказался прав. Я действительно построил машину времени. Или построю. Что-то последнее время мне все труднее следить за ходом событий и своей речью. Немедленно присоединюсь к проекту «Таймспен»[14], потому что уже проделал добрую часть работы в институте. НАСА ведет исследования в Клир Лейк, вот и плюс: по крайней мере, почти родные места и не слишком далеко от дома.

Большинство нудных теоретических обоснований уже будет сделано к тому времени, как я приеду туда, но каким образом им это удалось, в толк не возьму. Проект упал в колени НАСА, как спелое яблочко, потому что один стебанутый конгрессмен, удосужившись посмотреть повтор «Star Trek», услышал такое роскошное выражение, как «пространственно-временной континуум», и решил действовать. Поэтому НАСА отныне именуется «Национальное управление по аэронавтике и пространственно-временному континууму».

Не поймите меня неверно. Сотрудники НАСА — люди неплохие, но проклятые газетчики тратят так много времени на то, чтобы завербовать сторонников и сочувствующих идее человеческого всемогущества, что на настоящую работу времени не остается. К тому же конгресс за последние пять лет, что я трудился в НАСА, урезал бюджет в шесть раз. Угадайте, кого прижали первым?

Но, несмотря ни на что, результаты все же получены. Так что все о\'кей. В первый же год мы покончим со всей теоретической мурой. Как только начнется сборка, мы быстро поймем: самое трудное позади.

Говоря по правде, построить машину времени оказалось легко. Не так, разумеется, как спуститься в гараж и переделать газонокосилку в будильник. Но стоило нам сообразить, что мастерить, степень трудности вышла на уровень создания циклотрона. Дьявол, да любой, у кого водятся денежки, сумеет это сделать!

Ну какая же красавица! Идеальный шар диаметром двадцать футов три дюйма сверкает серебром, отливающим по периферии зрения всеми цветами радуги. Вмещает троих: вояки отчего-то любят сравнивать ее с «Аполлоном». Способна поддерживать жизнеобеспечение в течение трех недель.

Мы, естественно, подвергнем крошку всем мыслимым испытаниям. И не отправим ее в прошлое, пока точно не определим, с каким видом парадоксов придется иметь дело. Мы всего лишь отослали ее в будущее. Я как сейчас помню первое испытание! Мы отправили ее вперед во времени, на одну наносекунду, без людей, разумеется. Я пристально наблюдал за малышкой, но так ничего и не заметил. Она вроде бы даже не дернулась, но счетчики словно взбесились. Моя машина времени сработала!

Мы проверяем ее целую неделю, выкачивая каждый клочок информации, до которого можем добраться. Все идеально. Ни одного гремлина!

После этого мы продолжили серию тестов, постепенно увеличивая временное смещение до минуты. Целой минуты. Приятель, это что-то! Попытайтесь представить, как оборудование на шестьдесят семь миллиардов долларов, за которое ты отвечаешь, исчезает с лица земли… Черт меня побери, если вы со мной не согласитесь!

Мало-помалу мы установили: временное смещение не является моментальным действием. Атомные часы в шаре чуть-чуть отстали, но недостаточно, чтобы это можно было определить после первого опыта, а вот после седьмого эффект проявился настолько, чтобы отразиться, хоть и не впрямую, на более продолжительных испытаниях. Никто этого не ожидал, и некоторые типы немедленно ударились в панику, прежде чем мы сумели убедиться, что для волнений пока нет причин. Бакинсон вычислил: запаздывание равно приблизительно одной секунде на каждые полмиллиона лет. Хорошо еще, что мы не вычеркнули графу «жизнеобеспечение», когда нам в последний раз срезали бюджет!

Мы проводили опыты и с растениями: комнатным терновником Вегонера и гортензией — и когда они не завяли и не погибли, послали в будущее отростки. Они тоже выживут.

Жаль, что у нас опять крупные проблемы. Над бюджетом в очередной раз нависли ножницы, только на этот раз проклятый Конгресс не удовольствуется медленным кровопусканием: они хотят отправить на плаху весь проект «Таймспен».

Поэтому я сделал единственно возможную вещь, которая пришла в голову: уговорил Вегонера плюнуть на последние запланированные опыты и объявить первое путешествие с командой на борту. Чтобы спасти «Таймспен», нужен не робкий шажок, как раньше. Требуется нечто эпохальное. Грандиозный спектакль. Чтобы запомнился всем.

Клянусь Богом, мы доберемся до конца времени. Вот тогда все сработает!



Через четверть часа после нашего объявления «Макдональдс» предлагает нам спонсорство на сорок миллионов, «Кока-кола» бежит рядом, а консорциум «Таймекс — Суотч» удваивает сумму. История мгновенно доходит до прессы, за дело берутся ток-шоу, и все кончается пятью независимыми слушаниями в конгрессе. К концу недели все улаживается, и эти сволочи дают нам карт-бланш, чтобы окончить наш резервный второй шар.

— Ну, Лэдд, что ты об этом думаешь? — спрашивает Вегонер, пока мы наблюдаем за тремя хрононавтами (ну и глупо же звучит), которые как раз в эту минуту исчезают в открытом шоке шара. Всю свою жизнь ты работал ради этого мгновения. Без тебя ничего не случилось бы. Ты создаешь историю! Какое там, ты создаешь будущее!

Ничто в истории человечества не вызывало такого интереса и волнения. Шесть телеканалов готовы к прямому эфиру, и передачи будут показаны в ста девяносто шести странах. Прошел слух, что папарацци даже решили разморозить старину Уолтера Кронкайта[15], по крайней мере на несколько часов, чтобы привезти на запуск.

Именно так все это называют. Запуск. Даже Папа соизволил выступить по телевидению и заверить, что путешествия во времени вовсе не богохульство. Представляете?

Более миллиона человек прибывают в Хьюстон, чтобы стать частью истории. Все психи со всех концов планеты собрались здесь. Беда в том, что лабораторное помещение вмещает только один шар, вспомогательное оборудование и с дюжину испытателей. Не слишком-то много народу увидит священное действо воочию. Билеты в Астродоум, Ойлердоум и Рокетдоум распроданы за много недель вперед, чтобы зрители могли наблюдать за запуском на больших экранах. Вот они разочаруются, когда шар просто исчезнет!

А Вегонер на полном серьезе влезает во всю эту политическую заварушку, отчего я сильно нервничаю. Дата запуска — 20 июля — совпадает с днем первой высадки на Луну.

И вот настает знаменательный день.

— Четыре… три… два… один, — произносит диктор.

Шар вздрагивает и испаряется. Я мысленно слышу разочарованный стон, вырвавшийся из шести миллиардов глоток.

Сначала никто не замечает ничего необычного, но скоро все становится ясным. И тут появляется это самое дежа вю.

Дежа вю скрутило всех, я имею в виду — всех! Сначала легкий намек, но скоро приходится терпеть по три-четыре приступа в час. Народу это не слишком пришлось по душе, вернее, очень не пришлось, и самые чувствительные воют, как ошпаренные коты, каждый раз, когда все начинается по новой.

Чем дальше, тем хуже. Люди просто бьются в истерике. А пуще всех — астрономы. Вот кто пугает меня до писка! Почти сразу же после того, как мы запустили шар, звездные мальчики заметили, что с их телескопами творится что-то забавное. Красная область спектра распространяется слишком быстро. Вокруг все красное и с каждой секундой становится еще краснее.

Впервые я понимаю, что дело пахнет керосином, когда на канале Си-Эн-Эн появляется какой-то академик, объясняющий, что означает это явление. Вроде бы поскольку звезды и все такое прочее угрожающе багровеют, следовательно, они быстрее отдаляются друг от друга.

Я едва в штаны не наложил! Если Вселенная расширяется скорее, значит, и стареет такими же темпами. Мне просто плохо стало! А вот Бакинсон уже успел все сообразить.

— Иисусе, Лэдд, мы лажанулись! — говорит он, когда я добираюсь до лаборатории.

— Скажи мне, что мы тут ни при чем, — умоляю я.

— Черта лысого, — фыркает он. — Я проверил. Это поле временного смещения. Стенки шара его не удерживают. Оно действует бесконечно, как сила притяжения, тянет каждый атом во Вселенной за собой, до конца времени. Все ускоряется: и не пройдет и месяца, как Вселенная начнет сжиматься. И ничего тут не поделаешь.

— Как же, черт возьми, мы могли не заметить этого? — бормочу я. — Ведь были испытания!

— Это неярко выраженный эффект — вроде того временного лага, который испытывают хрононавты в машине. На коротких опытах он был настолько незначителен, что его легко можно было проглядеть. А вот путешествие до конца времени…

— Погоди-ка, — начинаю я, — но жизнеобеспечения в машине всего на три недели. Они вернутся прежде, чем…

— Нет, — перебивает Бакинсон, качая головой. — Я уже думал об этом. Темпоральное ускорение увеличивается экспоненциально. Вселенная нагонит их к концу времени. Когда они вывалятся из временного искривления, увидят нас на Страшном Суде.

— Только бы это не вышло наружу, пока мы не сообразим, что делать, — вздыхаю я.

Звонит телефон. Я беру трубку. Репортер «Даллас Морнинг Ньюс» спрашивает, правда ли, что мы обрекли Вселенную на гибель.



Знать, что шесть миллиардов предали тебя вечному проклятию — это самая малая из моих проблем. В ту ночь Вегонер проглотил целый пузырек снотворного и уснул навеки. Я остался один.

В отчаянии я хватаюсь за соломинку. У нас еще имеется второй шар. Мы не можем послать его перехватить первую машину, прежде чем она достигнет конца времени, но, черт побери, уж к началу-то времени она долететь успеет. Если повезет, два поля временного смещения уничтожат друг друга, и все, что мы потеряем, миллиард лет или около того.

Секретная служба будет охранять меня двадцать четыре часа в сутки, пока мы лихорадочно трудимся над сборкой второй машины. На мою жизнь покушаются целых три раза, а Папа отлучает меня от церкви и предает анафеме, несмотря на то, что вообще-то я лютеранин. Представляете?!

Мы заканчиваем второй шар через три дня после того, как астрономы обнаруживают первые признаки изменений в голубой области спектра Вселенной. Приходится подвергнуть шар всего трем испытаниям, и каждое не долее секунды. Трое хрононавтов, провозглашенных спасителями Вселенной, входят в шар, зная, что могут навечно застрять во временном потоке. На этот раз толпы собираются только в церквах. Никакого отсчета. Техники смотрят на меня. Я даю отмашку. Шар вздрагивает и исчезает.

Я был прав насчет того, что второй шар с такой же силой потянет на себя время. Но, как выяснилось, ошибался относительно того, к чему это приведет.

Вы когда-нибудь слышали, как рвется время?

Ну, конечно, услышите. Каждый и всякий во Вселенной это слышит, чувствует. Время не переносит напряжения. Оно растягивается. Лопается. Прекращает существование. Всякий и каждый во Вселенной ненавидит, ненавидел и будет ненавидеть меня. Когда — это сейчас неважно. Сейчас — это сейчас неважно. Все равно времени уже нет. Кроме того, я единственный в мире человек, кому удалось уничтожить измерение.

Меня судили, приговорили и казнили в каждом городе на планете Земля. Миллиард миллиардов инопланетных рас (некоторые давно вымерли, некоторые еще не появились на свет) выслеживают меня и подвергают бесконечным и невероятно разнообразным видам самых изощренных пыток.

От всего этого выиграли только космические странники. Теперь, когда выражение Е=mc² лишилось зубов… соображаете, о чем я? они могут добраться до любой точки во Вселенной. Правда, когда это произойдет, они обнаружат, что уже побывали здесь, и тоже ополчатся на меня.

И никто не понимает, что тут моей вины нет. Ну, не собирался я покончить со временем! Господь не позаботился выставить предупреждающие знаки, так при чем тут я? Я всего лишь делал свою работу — и, в конце концов, не какой-то же я нацистский преступник?! Дьявол, я всего лишь пытаюсь спасти Вселенную, только никто не желает этого видеть!

Пора бежать. Махатма Ганди уже нацелился на меня заершенной иглой[16].

Представляете?

Перевела с английского Татьяна Перцева

Элизабет Вонарбур

Неторопливая машина времени

Он уже не вздрагивает каждый раз, когда звонит колокол, сообщая, что кто-то стоит у ворот Центра. Он давно осознал это, и теперь не сам звук, а, скорее, удивление, что он не вздрагивает, как всегда было раньше, заставляет его замереть, прервав жест или слово. И еще, пожалуй, возникающее где-то в глубине сознания смутное ощущение потери. Он догадывается, что со временем пройдет и это.

Вполне возможно, и нет.

Он уже забыл, когда перестал вздрагивать, но хорошо помнит, когда первый раз осознал это. Как и сегодня, было начало зимы, и так же, как сегодня, стемнело очень рано. Он тогда сидел, склонившись над книгой, в общем зале; и когда зазвонил колокол, продолжал спокойно читать. Только необычная тишина, воцарившаяся в помещении после отдаленного удара колокола, заставила его оторвать взгляд от книги. На него никто не смотрел, но руки, только что сновавшие над обрабатываемым материалом, деревом, кожей или тканью, замерли, и резные фигурки застыли в воздухе, повиснув над шахматными досками. В большой печи, облицованной кафелем, громко загудело пламя от порыва ветра; снова раздался звон колокола. Кто-то поднялся, — конечно, это был Тенаден. И тут же вокруг него возобновились неторопливые движения; он же еще долго сидел в оцепенении, уставившись в книгу, но не видя страниц. Он понял, что потрясен своей неожиданно осознанной независимостью. В его мозгу молнией промелькнула мысль: свобода? И он тут же внутренне отшатнулся от этого слова, словно оно означало предательство.

А если бы это она тогда вошла в общий зал вслед за Тенаденом? Теперь он улыбается, вспоминая об этой мысли. Но в тот вечер она заставила его окаменеть, пока спокойный голос Тенадена не возвестил:

— Это стажеры, трое юношей и две девушки.

— С ними все в порядке? — поинтересовался кто-то.

— Конечно, группой путешествовать всегда безопаснее, — послышался чей-то комментарий.

Неожиданно он почувствовал, что сейчас для него крайне важно двигаться, говорить. Он сказал (не слишком ли громко прозвучал его голос?) первые пришедшие на ум слова:

— Так или иначе, настоящая зима еще не началась.

Он поднялся и подошел к печке, чтобы подбросить поленьев в огонь, хотя в этом не было необходимости. Мгновение отстраненности, последовавшее за ударом колокола, уже было всего лишь воспоминанием, хотя и поразительным по яркости, едва ли не обжигающим.

Этой же ночью во время сна его посетила другая мысль, и он хорошо помнил ее. А если бы это НЕ ОНА вошла вслед за Тенаденом? Несмотря на ее лицо, ее голос, ее тело и ее имя, которое она, разумеется, спокойно сообщила всем на следующее утро за завтраком — Талита Меланевич… Тенаден назвал себя, представил сначала других наставников, потом его (да, но то, что его он представил последним — было сделано нечаянно или сознательно?). Правда, у Талиты ни в лице, ни в голосе ничто не дрогнуло. Даже хуже: на ее лице мелькнула ироническая улыбка. Или заинтересованность?

После того случая подобная ситуация повторилась, и не однажды. Первый раз он прошел через это, не отдавая себе отчета в случившемся. «Ах, да, — сказала она с улыбкой — ироничной? или заинтересованной? — это было в трех дюжинах переходов отсюда. Некий Эгон Тьеарт содержит последнюю станцию перед ущельем. „Белое Ущелье“ — так называется станция».

Это была Талита лет тридцати, но он сразу же понял, что она в пути уже очень давно: «Некий Эгон Тьеарт». Она не впервые встречала человека, уже попадавшегося ей на пути в других мирах. Удивление и любопытство, неизбежные первое время, несмотря на тренировки, давно потеряли для нее какой-либо смысл.

До него, словно издалека, донеслись слова ответа: «Наша станция называется „Белые Ворота“.» И он ухватился за фразу, которую так часто повторял, шлифуя и совершенствуя, во время бессонных ночей, чтобы превратить ее в совершенство, во фразу, которая содержит все: «Знакомая мне Талита тоже была Путешественницей».

Все зависело от тональности фразы; он давно пришел к этому заключению. Слова нужно было произнести ровным голосом; не слишком непринужденно (да у него в любом случае так и не получилось бы, и небрежность явно показалась бы наигранной, что не могло не насторожить Путешественницу); не должно было прозвучать и излишней значительности (чтобы она не подумала, будто он вообразил, что имеет какие-то права на нее).

Выражение лица Путешественницы не изменилось, она просто наклонила голову, пробормотав ритуальную фразу: «Многих вам обителей». Она была верующей, эта Талита. Обменявшись с присутствующими еще несколькими фразами, она отправилась с Тенаденом в архив.

А он вернулся к своей группе стажеров, чтобы продолжить рутинную утреннюю работу. В состоянии шока.

Через несколько дней она ушла, эта первая не-Талита. За все время они не обменялись и десятком фраз. После того, как промелькнула эта первая не-Талита, он перестал вздрагивать, когда раздавался звон колокола у входных дверей.

Но и после этого ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться; он даже едва не покинул Центр. Но потом напомнил себе, что сказала ему та, которую он называл своей Талитой: «Я вернусь, Эгон».

Сфера уже замкнулась вокруг нее, и голос ее уже изменился благодаря принятым препаратам. Когда он обратился к ней через интерком, она не ответила; ее путь через ледяное ничто уже начался. Она дождалась самой последней секунды, чтобы обратиться к нему с этими словами, дождалась момента, когда оказалась за пределами досягаемости. Почему? Он не знал. Но она все же оставила ему это двусмысленное обещание. И часы, дни, месяцы, годы, чтобы вспоминать их беседы, ее жесты, выражение ее лица, ее молчание. И ждать. Построить свою веру на парадоксах Путешествия — и ожидать момента, когда человек получит полную власть над Путешествием, когда Путешественники смогут возвращаться, — если захотят этого, — в свою родную Вселенную после того, как потратят годы на посещение других вселенных. Но за это время для их родственников, для их друзей может пройти всего лишь несколько лет, иногда даже несколько месяцев. Хотя может случиться и наоборот. Он знал случай, когда юная Путешественница смогла вернуться домой, на родную планету во время второго Путешествия, всего через два года по своему личному времени, тогда как для Центра прошло сто пятьдесят четыре года… Ему оставалось только надеяться, что парадоксы окажутся на его стороне, верить в капризную переменчивость времени… и ждать.

Ты действительно все еще ждешь, Эгон? Или это ожидание уже стало частью тебя, превратилось в немного печальную и немного сладостную привычку, нечто вроде давно ставшей знакомой молитвы или обычного пари. Если она вернется, что ты ей скажешь, этой Талите, которую ты считаешь своей?

Вообще-то ему казалось: у него есть, что сказать ей.

* * *

— Наставник-врач! К входной двери! — раздался настойчивый голос Тенадена по интеркому. Кажется, что-то случилось. Эгон вскочил и бегом бросился вниз по лестнице. Он оказался на месте одновременно с Вирри, которого призыв застиг в библиотеке. Вестибюль все еще был затоплен волной холодного воздуха, ворвавшегося в помещение, когда Тенаден распахнул входную дверь. Он увидел силуэт старика, склонившегося над неясной, присыпанной снегом фигурой со странным горбом.

Но горб оказался всего лишь большим рюкзаком, и Вирри с помощью Тенадена принялся расстегивать жесткие ремни, в то время как Эгон занялся неподвижным телом. Сначала он приподнял веко, затем попытался уловить биение пульса на горле. Проверяя, нет ли переломов, он случайно задел небольшую грудь. Потом он закатал рукав, чтобы прижать к холодной коже диффузионный шприц. Только глубокое истощение; обморожения, к счастью, не было. Тепло и непродолжительный отдых — и все придет в норму.