– Уж кому-кому, а тебе немного культурного ликбеза не помешало бы.

– Кинематограф тоже просвещает. Но там, по крайней мере, актеры говорят, как нормальные люди.

– Ты не один такой. – Кристер скрестил руки на груди. – Платон тоже ненавидел театр.

– Вот видите, меня ставят в один ряд с древними греками.

Кристер отпил немного вина.

– Платон утверждал, что искусство, которое всего лишь изображает реальность, аморально, потому что оно создает образ мира, самого по себе являющегося отображением объективной реальности. Он считал, что главной целью в жизни должен быть переход от поверхностного восприятия вещей к познанию чистой реальности. – Взявшись рукой за подбородок, Кристер повернулся в сторону Хенке. – И куда же уходит корнями твоя антипатия к театру?

Это был не просто вопрос. Даже манера, в которой он был задан, выдавала провокацию. Я взглянула на Хенке. К своему изумлению, я увидела злость на его лице, а ведь он никогда не терял самообладания.

– Просто я считаю, что лучше уж синица в руке, чем копать яму другому и ломать копья. А потом городить огород и поливать его, поднося воду решетом.

Кто-то один усмехнулся, но остальные сидели молча. Кристер поднял брови, притворно удивляясь. Едва заметный триумф. Над столом повисло напряжение. Хенке искал поддержку в моем взгляде, но я не ответила ему. Его реплика показалась мне излишне грубой, ведь Кристер страдал депрессией. Он продемонстрировал, что владеет вопросом и, очевидно, пытается разобраться в сути вещей. Надменность, скорее всего, связана со страхом и свидетельствует о его уязвимости. Неужели только я одна заметила, какой он ранимый?

Я почувствовала в Кристере нечто труднодоступное для понимания, и это привлекло меня, как нерешенная математическая задачка.

– Так-так, – Сванте хлопнул себя по коленям. – Кто-нибудь будет еще что-нибудь пить?

Общий разговор прекратился, сидевшие рядом стали беседовать между собой. Прошло около часа. Мы с Хенке обсуждали откопанные на днях находки – инструменты из сланца и обожженный каменный топор, было несколько версий о том, к какому периоду их отнести. Обнаружив, что Кристер скучает, я обернулась к нему.

– Я слышала, что ты учишься в Викской высшей народной школе.

– Да, или… – он опустил взгляд и начал ковырять ноготь большого пальца, – учился. Я слишком много пропустил в последний семестр.

Очевидно, об этом не стоило больше расспрашивать. Я поняла, что он имеет в виду депрессию. Мне было трудно подобрать слова – кто знает, может, он и вовсе не хочет об этом говорить.

– Сванте рассказывал, что ты успел поработать актером.

– Да, совсем немного. Серьезных ролей я не играл. Пока. Я до конца не определился, на что делать ставку в будущем – театр или живопись. Сейчас я нахожусь как будто в подвешенном состоянии.

Я кивнула. Его состояние было мне понятным.

– Но у меня есть контакты с галереей, которая хочет устроить выставку моих работ этим летом, так что, может быть, я выберу живопись.

– Как здорово! Я хочу сказать: это означает, что у тебя хорошо получается. Раз галерея хочет выставить твои работы. Разве нет?

– Да, это так. – Кристер вздохнул. – Но эти работы надо еще написать. – Он потянулся за бутылкой вина и предложил наполнить мой бокал, но я отрицательно покачала головой, и тогда он налил себе. – А написать картину – значит, отдать маленькую часть своей души. Сейчас я не готов на такую щедрость.

Его лицо выражало искреннюю грусть.

– И в какой технике ты рисуешь? Я имею в виду: маслом, акварелью или чем-то еще?

– В основном маслом. Немного темперой. А ты интересуешься искусством?

– Да, но я ничего о нем не знаю. То есть я сама не рисую.

– Археология – это тоже своего рода искусство. Разве нет?

– Да, возможно. Но в каком смысле?

– Археолог ищет мир, скрытый от глаз. Художник занимается тем же. Пытается воссоздать то, что живет лишь в нашей фантазии.

Я умолкла. Его манера выражать свои мысли была для меня непривычной, серьезной и глубокой. Мой внутренний мир принял вызов.

– Да, вероятно, в этом ты прав.

Мы улыбнулись друг другу.

Хенке тронул меня за плечо.

– Я в «Локален». Ты со мной?

Прежде чем ответить, я невольно бросила взгляд на Кристера.

– Может, еще немного побудем?

– Нет, я пошел.

– Ну ладно. – Я отодвинулась, чтобы он мог выйти из-за стола, но он не предпринял попытки встать с места.

– Там сегодня выступает Лолита Поп[21], помнишь?

– Да, но я задержусь еще ненадолго.

Он колебался несколько секунд, потом направился к выходу. Многие составили ему компанию, остались только Сванте и Лена, сидевшие на другом конце стола.

Кристер проводил удалившихся взглядом, поднял бокал и посмотрел на меня.

– Это твой парень?

– Хенке? Да нет, что ты. Совсем нет. Просто мы с ним очень хорошие друзья.

Он выпил глоток вина.

– Но ты же знаешь, что он в тебя влюблен?

– Влюблен? – Я рассмеялась. – Да нет, он не влюблен. С чего ты взял?

Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.

– Вот бедняга. Быть лучшим другом женщины, которую любишь, и даже не осмелиться сказать ей об этом. Разве можно вести себя выразительнее? Как еще ему намекнуть, чтобы ты, наконец, поняла? Только вывески не хватает.

Я все еще улыбалась, но семя сомнения было посеяно. Слишком многое стало проясняться.

Кристер закричал через стол:

– Сванте, Будиль не верит мне, что Хенке в нее влюблен!

Сванте сначала вытаращился на него, потом быстро взглянул на меня. Слова были не нужны. Правда читалась на его лице. Лгать Сванте не умел. Похоже, он понял, что выдал себя – его плечи поникли.

Сначала мыслей не было. Известие поразило меня в самое сердце. Мне казалось, внутри все переворачивается – новые представления вытесняют старые. В скором времени пришло ощущение, что меня обманули. Мой ближайший друг и соратник скрыл от меня большую тайну, даже Сванте ее знал; конечно, я много раз причиняла Хенке боль своими неосторожными замечаниями. А ведь благодаря ему я чувствовала себя в безопасности. И не боялась признаться в сокровенном. Моя ранимость и многочисленные изъяны, грустная история семьи и моего детства – все это было ему известно. Он – единственный человек, который по-настоящему меня знал.

И все равно смог полюбить.

Бережной Сергей

Эта мысль вызвала у меня какое-то неприятное ощущение, больше всего похожее на презрение.

Всего за несколько минут наши отношения кардинально изменились. Я потеряла лучшего друга. Того, кто однажды спас меня от одиночества.

Памяти Виталия Ивановича Бугрова

Я протянула руку к наполовину полному бокалу вина. Осушила его и налила еще. Несчастный Сванте смотрел на меня с другого конца стола. В клубе стало так шумно, что ему пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным, но было понятно со всей очевидностью, что о таких вещах не кричат. Вскоре он собрался уходить и пытался увести за собой Кристера. Лена тоже засобиралась. Кристер ответил, что хочет остаться, и попросил Сванте положить ключ от комнаты под коврик. Когда Сванте с неохотой оставлял нас наедине, его лицо выражало крайнее недовольство. Я улыбнулась ему, пытаясь показать, что все хорошо.

– Вот оно как, – сказал Кристер, когда они удалились. – Я повел себя бестактно. Но я не думал, что это такой чувствительный вопрос.

Бережной Сергей

– Ничего страшного, – солгала я. Что-то екнуло внутри.

– Я чувствую себя полным дураком из-за того, что заговорил об этом.

– Не надо. В том, что Хенке сам ничего не говорил, твоей вины нет. Я рада, что наконец узнала правду.

ПАМЯТИ ВИТАЛИЯ ИВАНОВИЧА БУГРОВА

– Ты действительно так считаешь?

– Да.

Я написал эту песню давно.

Он выдохнул:

– Спасибо. Мне стало немного легче.

Она написалась сама собой, как обычно пишутся только лучшие песни. Она написалась так, потому что я точно знал, для кого я ее пишу.:

Я почувствовала, как подступает опьянение. Два бокала вина – для меня непривычно много. А я уже приступила к третьему.

– Просто я очень удивилась. Мне и мысль об этом в голову никогда не приходила.

Настройтесь ена свердловскую волну И стрекот всех кузнечиков эфира Пропустит вдруг: \"Я жду тебя, мой милый...\" - И ты поймешь, что медлить ни к чему,

Кристер потупил взгляд и начал ковырять ноготь.

– Я знаю, каково это. Хотя, в моем случае, ситуация была обратной.

Он умолк и ушел в себя. Я ждала, не желая давить на него.

Что где-то далеко, в горе из малахита

– Извини, – промолвил он в конце концов. Он смущенно взглянул на меня и потом опять уставился на свой ноготь. – Я не привык говорить об этом. Я практически ни с кем не делился, но тебе почему-то хочется рассказать, ты располагаешь к себе.

Наверное, в тот момент все и началось. По телу прокатилась теплая волна. Не только я заподозрила в Кристере нечто особенное, но и он во мне. Может быть, почувствовал мое сочувствие и способность к утешению. Помню, что ощутила себя избранной – ведь именно мне Кристер оказал честь и доверие.

Ждет именно тебя среди высоких круч

– Ее звали Анна. Точнее, зовут и сейчас, конечно. Мы провели вместе около двух лет и даже были обручены, свадьба планировалась на следующий год. Но она не состоится. – Он провел рукой по глазам и на секунду умолк. – Потом я сам обвинял себя в невнимательности: как я мог позволить так легко провести себя? – Кристер вздохнул. – Оказалось, что она несколько месяцев встречалась с другим.

– Ой, могу себе представить, как ужасно было узнать об этом.

Хозяйка той горы колдунья Аэлита -

Он кивнул:

– Все равно, что провалиться в пропасть.

И только у тебя к ее богатствам ключ...

– Я понимаю.

На моей второй \"Аэлите\" мне так и не удалось спеть ее в его присутствии. Не получилось. Что ж, подумал я, успею.

– Ужасно чувствовать себя обманутым. Не думаю, что эта рана когда-нибудь зарастет, и, боюсь, я уже не смогу вновь довериться девушке. В полной мере.

– Но ведь не все же такие, как она.

– На самом деле многие.

Прошло пять лет. Мы встречались на Ефремовских Чтениях и \"Интерпрессконе\" в Питере, на других съездах и конференциях -- и под рукой всегда не оказывалось гитары, или мешало еще что-то, или... Ладно, думал я, ладно, успею!

Я подумала, что утверждение Кристера все-таки несправедливо. Нельзя же осуждать всех женщин лишь за то, что одна из них плохо поступила. В то же время я подозревала, что спорить с ним бесполезно, потому что рана слишком глубока, и он уверен в своей правоте.

...Закон пути немыслимо суров: Мы делим растояние на скорость, Высчитываем время, словно корысть, Молитвами торопим бег часов.

– Признаться, я не знаю, как жить дальше. И живопись, и карьера актера как будто утратили для меня всю свою привлекательность.

Внезапно он стал таким печальным, что я испытала боль, глядя на него. Не дав разуму остановить меня, я накрыла его руку своей. Кристер посмотрел на нее и поднял глаза, в этот момент я улыбнулась ему. Он так ужасно страдал. Я почувствовала, как проснулось желание, потребность сделать все, от меня зависящее, чтобы залечить его рану. Мне захотелось стать той, кто докажет, что женщинам доверять можно. По крайней мере, мне точно можно.

Там где-то замок есть из теплого гранита,

Кристер перевернул свою руку, и наши ладони встретились. Прикосновение неожиданно показалось интимным, дрожь пробежала по всему телу. Наши пальцы осторожно сплетались. Мы долго так сидели, не проронив ни слова.

Торопиться некуда.

И обвился кольцом вокрукг стены дракон...

Времени у нас двоих предостаточно.

А в замке том грустит принцесса Аэлита -



На следующее утро. Меня разбудил стук в дверь – кто-то из соседей сказал, что мне звонят. Натянув халат, я поплелась к телефонной будке, расположенной в дальнем конце коридора. Кристер проводил меня до подъезда, где мы долго обнимались – когда я добралась до постели и уснула, было уже четыре утра.

Ей страшно без тебя в огромном замке том...

– Это Будиль, я слушаю.

– Привет, это я.

Хорошо знакомый голос Хенке. Внезапно такой чужой.

На этом \"Интерпрессконе\" я как-то в разговоре упомянул об этой песне. Должен приехать Виталий Иванович, сказал я. У меня давно припасен для него подарочек. Если он приедет, я на концерте специально для него спою...

– Да, привет.

– Черт, что с твоим голосом? Похмелье, что ли?

...Посадка. Самолет на полосе. К перрону подкатил свердловский поезд. Ямщик заткнул двугривенный за пояс И звездолет в Кольцово мягко сел.

– Нет. Просто спать хочется. Сколько времени?

– Полдесятого. Допоздна вчера засиделись?

– Да.

На какое-то мгновение воцарилось молчание, потом он продолжил:

И вот -- в конце пути -- последняя молитва:

– Я собираюсь на раскоп, проверить выемки в столбе. Пойдешь со мной?

– Так ведь воскресенье же.

– Ну и что? Раньше нам это почему-то не мешало.

Прими нас и спаси от будничного сна,

То, что он говорит о нас во множественном числе, вызвало у меня раздражение, и мой ответ прозвучал резче, чем было задумано:

– Я не могу сегодня. У меня другие дела.

Прекрасная, как жизнь, богиня Аэлита,

– Важные?

Распахнутая в мир свердловская весна!

Я поняла вопрос, но решила, что не обязана перед ним отчитываться. Я не понимала своей злости и желания причинить ему боль. Наказать его. Его вина была лишь в том, что он любит меня, и мне казалось это непростительным. Как если бы после пяти лет доверительной дружбы я вдруг решила, что он никогда меня не слушал.

– И каково было продолжение вчерашнего вечера? Ты приятно провела время с господином Уныловым?

Он так и не приехал...

– Да, очень. Сегодня мы опять с ним встречаемся, поэтому мне некогда разговаривать. До свидания.



Следующие две недели прошли как в пьяном дурмане. Насыщенно и ошеломляюще. Впервые я училась спустя рукава, опаздывала на лекции и торопилась домой, чтобы не терять ни секунды. Все было окутано туманом влюбленности. Я любила впервые. Нам не нужен был сон, мы не испытывали чувства голода и рядом друг с другом не замечали, как проходит время. Разлука казалась нам невыносимой. Граница между нами размылась, и я поняла, что нашла то, чего мне всегда не хватало. Душа раскрывалась слой за слоем. Мы слились воедино, и я позволила себе раствориться в любимом мужчине. Все остальное отошло на второй план. Я наконец приобщилась к таинству любви. Любить и быть любимой, стремиться исследовать каждый укромный уголок души другого человека, не упуская ни малейшей детали. Утонуть в глазах другого и убедиться, что он счастлив с тобой.



Мы стояли на перроне. Через мгновение поезд Кристера отправится в путь. Поцелуям не было конца. Мы стояли, плотно прижавшись, он обхватил мое лицо руками. Мы обещали писать друг другу письма и созваниваться каждый вечер в восемь. И все равно расставание казалось невыносимым, как будто я теряла частичку самой себя. Минутная стрелка на циферблате вокзальных часов сделала еще один шажок. Кристер поцеловал мои веки и кончик носа, провел пальцами вдоль моих губ.

– Будиль, милая моя, любимая! Я хочу тебя кое о чем попросить.

– Ты можешь попросить у меня все что угодно.

Проводник позвонил в свисток.

– Я так боюсь потерять тебя.

– Ты никогда не потеряешь меня. Я сделаю все, что ты захочешь.

Кристер глубоко вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты перестала общаться с Хенке. Можешь, ради меня, Будиль? Для меня это очень важно.

– Но ты же знаешь, что я люблю только тебя.

– И все же. Я знаю, как бывает, когда парни общаются с девушками, и как легко одно приводит к другому. Я не смогу жить с такой тревогой.

– Я никогда не предам тебя, Кристер.

Выпустив из рук мое лицо, он сделал шаг назад.

– Анна тоже так говорила.

– Но мне не избежать встреч с ним на лекциях и практике. И иногда по вечерам, когда мы общаемся с компанией.

Забравшись на ступеньку, Кристер стоял в дверях вагона. У меня внутри все упало, когда я увидела его лицо. Оно выражало разочарование, которое было вызвано мною. Проводник подошел, чтобы закрыть дверь, а в моей груди горело отчаяние.

– Я обещаю, Кристер. Я спрошу, можно ли мне сменить группу на раскопках. Я не буду больше видеться с ним.

– Подождите! – закричал Кристер проводнику. Одним прыжком вернувшись на перрон, он опять притянул меня к себе. – Я люблю тебя, Будиль. Я никого так сильно не любил до тебя. Я готов ради тебя на все, на все что угодно.