— А почему бы и нет? Обе мои дочери уже помолвлены, а они моложе Юлии.

— Приданое у Юлии небольшое.

— Это не новость для меня, Гай Юлий. Но состояние моего сына весьма велико. Он не нуждается в богатой невесте. Его отец очень хорошо обеспечил его. А кроме того, он — наследник Силана.

— Ты еще можешь иметь другого сына от Силана.

— Возможно.

— Но не вероятно?

— Силан плодит девочек.

Цезарь подался вперед, сохраняя равнодушный вид.

— Объясни мне, Сервилия, почему я должен согласиться на этот союз?

Брови ее взлетели вверх.

— Я думала, это очевидно! Неужели Юлия сможет найти себе мужа более высокого происхождения? С моей стороны Брут — патриций Сервилий, со стороны отца его предок — Луций Юний Брут, основатель Республики. Все это тебе известно. Состояние у него великолепное, политическая карьера определенно приведет его к консульству, и теперь, когда цензорская должность восстановлена, он может закончить жизненный путь цензором. У него кровное родство с Рутилиями, Сервилиями Цепионами и Ливиями Друзами. К тому же не забывай об amicitia, существующей благодаря преданности деда Брута твоему дяде по браку Гаю Марию. Я понимаю, ты — близкий родственник семьи Суллы, но ни моя собственная семья, ни мой муж не ссорились с Суллой. Твое собственное различное отношение к Марию и Сулле выражено более явно, чем у любого из Брутов.

— Ты аргументируешь, как заправский адвокат! — оценил Цезарь и наконец улыбнулся.

— Принимаю это как комплимент.

— Да, это комплимент.

Цезарь встал, обошел стол и протянул руку, чтобы помочь Сервилии подняться с кресла.

— Ответа я не получу, Гай Юлий?

— Ответ ты получишь, но не сегодня.

— Когда? — спросила она, направляясь к двери.

Еле уловимый соблазнительный запах духов исходил от тела Сервилии, шедшей впереди Цезаря, который уже готов был сказать ей, что даст ответ после выборов. И вдруг он заметил нечто, что заставило его захотеть увидеть ее снова. И прежде, чем состоятся выборы. Хотя платье полностью закрывало матрону, как требовали приличия ее класса, спинка платья чуть отвисала, оголяя шею и позвоночник до середины лопаток. И там узенькой дорожкой рос черный пушок, спускаясь по шее и исчезая в глубинах одежды. Он вовсе не выглядел грубым, скорее похожим на шелк, и не стоял дыбом, а беспорядочно лежал на ее белой коже, потому что тот, кто вытирал ей спину после ванны, не позаботился пригладить волоски и уложить их вдоль позвонков. О, этот капризный пушок просто умолял уделить ему внимание!

— Приходи завтра, если это удобно, — сказал Цезарь, обгоняя ее, чтобы открыть дверь.

На лестничной площадке сопровождающего не оказалось, поэтому Цезарь провел ее до вестибула. Но когда он хотел проследовать за ней на улицу, Сервилия остановила его.

— Благодарю, Гай Юлий. Дальше не надо провожать, — сказала она.

— Ты уверена? Здесь не лучшие места для прогулок матроны.

— У меня имеются спутники. До завтра.

И он побежал обратно, вверх по ступеням, к последним мгновениям еле уловимого запаха духов и к ощущению невероятной пустоты комнаты. Так пусто там еще никогда не было. Сервилия… Непостижимая, многослойная, и каждый слой тверд по-разному — железо, мрамор, базальт и алмаз. Совсем не милая. И не женственная, несмотря на большую и красивую грудь. Отвернешься от нее — жди беды, ибо, в его представлении, у нее два лица, как у Януса: одно — чтобы видеть, куда она идет, а другое — чтобы наблюдать за тем, кто ступает следом. Абсолютное чудовище. Неудивительно, что все говорили, будто Силан выглядит все более и более больным. Никакой pater families не решится просить за Брута. Она могла и не объяснять этого. Ясно, что Сервилия сама управляет своими делами, включая и сына, что бы ни говорил закон. Интересно, помолвка с Юлией — ее идея или это действительно исходит от Брута? Аврелия может знать. Цезарь немедленно пойдет домой и спросит мать о Сервилии.

И он поспешил домой, продолжая думать о Сервилии: каково будет привести в порядок тонкую дорожку черного пушка, бегущую вдоль всего ее позвоночника.

— Мама, — влетел он в ее рабочую комнату, — мне нужна срочная консультация, прерви свои дела и приходи в мой кабинет!

Аврелия отложила перо и с удивлением посмотрела на Цезаря.

— Сегодня день ежемесячной выплаты ренты, — напомнила она.

— Мне все равно, даже если это день квартальной выплаты.

Он исчез, едва закончив фразу и оставив Аврелию в состоянии шока, вынужденной прекратить расчеты. Это непохоже на Цезаря! Какой демон в него вселился?

— Ну? — осведомилась она, входя в его кабинет.

Он стоял, заложив руки за спину и перекатываясь с пяток на носки. Его тога валялась на полу. Она подняла ее и выбросила в столовую, потом прикрыла за собой дверь.

Какой-то момент Цезарь словно не замечал ее присутствия, а потом вздрогнул, посмотрел на мать с изумлением и… неужели приятным возбуждением? Потом сын приблизился к Аврелии и помог сесть в кресло, в котором она всегда устраивалась.

— Дорогой мой Цезарь, ты можешь стоять спокойно, если уж не в силах сидеть? Ты похож на уличного кота, почуявшего кошку.

Это показалось ему очень смешным. Он расхохотался:

— Вероятно, я и чувствую себя как уличный кот, почуявший кошку.

Забыт день платежей. Аврелия поняла, с кем только что разговаривал Цезарь.

— Ого! Сервилия!

— Сервилия, — подтвердил он и сел, вдруг став серьезным.

— Мы влюбились? — поставила диагноз мать.

Он подумал, покачал головой:

— Сомневаюсь. Возможно, это просто сильное желание, хотя я и в этом не уверен. Думаю, она мне даже не понравилась.

— Многообещающее начало. Тебе все наскучило.

— Правильно. Мне надоели все эти женщины, которые с обожанием глазеют на меня и ложатся, позволяя вытирать о них ноги.

— Она тебе этого не позволит, Цезарь.

— Я знаю, я знаю.

— Почему она хотела тебя видеть? Начать роман?

— О, до этого мы не дошли, мама. Фактически я не имею никакого понятия, взаимно ли мое желание. Может быть, и нет, потому что оно возникло, когда она повернулась, чтобы уйти.

— Еще интереснее! И чего же она хотела?

— Догадайся, — усмехнулся он.

— Не играй со мной в отгадки!

— Не догадываешься?

— Я не только отказываюсь отгадывать, Цезарь, я сделаю больше. Если ты не перестанешь вести себя как десятилетний ребенок, я уйду.

— Нет-нет, останься, мама, я буду вести себя хорошо. Просто так приятно встретиться с вызовом, с маленькой terra incognita.

— Да, это я понимаю, — сказала она и улыбнулась. — Расскажи мне.

— Она пришла от имени молодого Брута. Просить моего согласия на помолвку Брута с Юлией.

Это был сюрприз. Аврелия даже заморгала.

— Как удивительно!

— Вопрос в том, мама, чья это идея: ее или Брута?

Аврелия склонила голову набок и стала думать. Наконец она кивнула и сказала:

— Думаю, Брута. Когда горячо любимая внучка — только ребенок, обычно не ждешь, что подобное может случиться, но, если подумать, признаки были. Он смотрит на нее, как глупая овца.

— Сегодня ты сыплешь замечательными метафорами, мама, и все связаны с животными! От уличных котов до овец.

— Перестань веселиться, даже если ты испытываешь вожделение к матери этого мальчика. Будущее Юлии имеет слишком большое значение.

Он мгновенно стал серьезным.

— Да, конечно. На первый взгляд это замечательное предложение, даже для Юлии.

— Я согласна, особенно сейчас, когда твоя политическая карьера приближается к зениту. Помолвка с Юнием Брутом, чья мать — из семьи Сервилия Цепиона, даст тебе огромную поддержку среди «хороших людей», Цезарь. На твоей стороне будут все Юнии, все Сервилии, и патриции, и плебеи, а также Гортензии, некоторые из Домициев, несколько Цецилиев Метеллов… Даже Катул вынужден будет замолчать!

— Заманчиво, — проговорил Цезарь.

— Очень заманчиво, если, конечно, мальчик серьезен в своем намерении.

— Его мать заверила меня в том, что он крайне серьезен.

— Я тоже верю этому. Он не показался мне человеком, постоянно меняющим свои взгляды. Очень сдержанный и осмотрительный мальчик.

— Но вот понравится ли это Юлии? — хмурясь, промолвил Цезарь.

Аврелия подняла брови.

— Странно слышать это от тебя. Ты — ее отец, тебе решать, за кого она выйдет замуж. И ты никогда не давал ей повода заподозрить, что разрешишь ей выйти замуж по любви. Она имеет слишком большое значение. Она — твой единственный ребенок. Юлия сделает то, что ей скажут. Я воспитала ее так, чтобы она понимала: в таких вещах, как брак, у нее нет права голоса.

— Но я хотел бы, чтобы идея брака с Брутом не была ей неприятна.

— Обычно ты не сентиментален, Цезарь. Значит ли это, что тебе самому этот мальчик не слишком по душе? — вдруг спросила проницательная Аврелия.

Цезарь вздохнул.

— Отчасти, быть может. О, нельзя сказать, что он не глянулся мне так же, как не понравилась его мать. Просто он занудливый, как унылая собака.

— Что за звериная метафора!

Он коротко засмеялся.

— Юлия — такая прелестная малышка. И такая живая. Ее мать и я — мы были так счастливы… Я хотел бы видеть и дочь счастливой в браке.

— Из зануд получаются неплохие мужья, — заметила Аврелия.

— Значит, ты — за их союз.

— Да. Если мы упустим этот шанс, другого такого же может не представиться. Его сестры уже заполучили молодого Лепида и старшего сына Ватии Исаврийского, так что двоих подходящих претендентов мы лишились. Возможно, ты лучше отдашь ее сыну Клавдия Пульхра или Цицилия Метелла? А может, сыну Помпея Магна?

Цезаря так и передернуло.

— Ты абсолютно права, мама. Лучше унылая собака, чем хищный волк или шелудивая дворняжка! Сказать честно, я надеялся на кого-нибудь из сыновей Красса.

Аврелия фыркнула.

— Красc — твой хороший друг, Цезарь, но ты превосходно знаешь, что он никому из своих сыновей не позволит жениться на девушке без значительного приданого.

— Ты опять права, мама. — Цезарь хлопнул себя по коленям — верный знак, что он принял решение. — В таком случае пусть будет Марк Юний Брут! Кто знает? Вдруг он превратится в неотразимого красавца, как Парис, когда минует стадия прыщей!

— Я очень хочу, чтобы ты не был таким легкомысленным, Цезарь! — произнесла его мать, поднимаясь, чтобы вернуться к своим бухгалтерским книгам. — Это помешает твоей карьере на Форуме, как иногда мешает карьере Цицерона. Бедный мальчик никогда не будет ни красивым, ни лихим.

— В таком случае, — совершенно серьезно сказал Цезарь, — ему повезло. Чересчур красивым людям обычно не доверяют.

— Если бы женщины могли голосовать, — лукаво заметила Аврелия, — это положение вещей изменилось бы очень скоро. Каждый смазливый Меммий становился бы царем Рима.

— Не говоря уже о каждом Цезаре, да? Спасибо, мама, но я предпочитаю оставить все так, как есть.



Вернувшись домой, Сервилия не сообщила о своем разговоре с Цезарем ни Бруту, ни Силану. Не сказала она и о том, что завтра опять пойдет к нему. В большинстве домов новости распространяются через слуг, но только не через слуг Сервилии. Два грека, которых она брала для эскорта всякий раз, когда куда-нибудь отправлялась, были старыми прислужниками и отлично знали: лучше не болтать о хозяйке, даже среди соотечественников. История о няне, которую Сервилия выпорола, а потом распяла за то, что та уронила малютку Брута, последовала за госпожой из дома Брута в дом Силана, и все знали, что Силан не в силах справиться с темпераментом своей жены. С тех пор никого больше не распинали, но пороли часто, и это обеспечивало мгновенное повиновение и постоянное молчание. В этом доме рабов не освобождали, чтобы те могли нахлобучить фригийский колпак — шапку свободы и называть себя вольноотпущенниками. Раб, проданный Сервилии, оставался рабом навеки.

Поэтому два грека, проводив на следующее утро госпожу в нижний конец улицы Патрициев, даже не пытались посмотреть, что находится в здании, куда она отправилась, и даже не мечтали о том, чтобы потом пробраться наверх и подслушать у дверей или заглянуть в замочную скважину. Конечно, они не подозревали матрону в связи с каким-нибудь мужчиной. Сервилия была слишком хорошо известна. В этом отношении она была безупречна. Она была гордячкой. От равных ей по происхождению до самых ничтожных слуг — любой знал: даже Юпитера Наилучшего Величайшего Сервилия считает ниже себя.

Может быть, случись всемогущему богу пристать к Сервилии, он и получил бы от ворот поворот, но союз с Гаем Юлием Цезарем определенно занимал ее мысли и выглядел в них самым привлекательным образом, когда она в одиночестве поднималась по лестнице. На этот раз того странного и довольно шумного маленького человечка нигде не было видно, и Сервилия отметила это. Предположение о том, что нечто иное, чем помолвка сына, получится из ее разговора с Цезарем, поначалу не приходило ей в голову, пока она не почувствовала в нем перемену — когда она уже стояла возле двери, собираясь уходить. Перемену достаточно ощутимую, чтобы у нее появилась надежда… Нет, предчувствие. Конечно, она знала то, что знал весь Рим: Цезарь слишком придирчив к своим женщинам. Он требовал, чтобы они были исключительно чистыми. Поэтому перед новым визитом Сервилия тщательно вымылась и ограничилась несколькими каплями духов, чтобы они не перебивали запаха тела. К счастью, она почти не потела и никогда не надевала одно платье больше одного раза. Вчера на ней было ярко-красное. Сегодня она выбрала насыщенный желтый цвет, в ушах покачивались янтарные подвески, на шее лежало янтарное ожерелье. «Я нарядилась, чтобы быть соблазненной», — подумала она и постучала в дверь.

Он сам открыл, провел ее к креслу, сел за стол — все как вчера. Но смотрел на нее не так, как вчера. Сегодня взгляд его не был отсутствующим, холодным. Появилось нечто, чего Сервилия раньше не замечала ни у одного мужчины. Искра интимности и права собственности. И это не вызвало ее возмущения. Она не посчитала этот взгляд похотливым или грубым. Но почему она вообразила, что эта искра делает ей честь, выделяет ее среди всех знакомых ей женщин?

— Так что ты решил, Гай Юлий? — спросила Сервилия.

— Принять предложение молодого Брута.

Это понравилось ей. Она широко улыбнулась, в первый раз за все время их знакомства. И Цезарь отчетливо увидел, что правый уголок ее рта определенно слабее левого.

— Отлично! — воскликнула она, вздохнула облегченно и улыбнулась, но уже не так широко.

— Твой сын очень много для тебя значит, — заметил Цезарь.

— Он значит для меня все, — просто сказала она.

На столе лежал лист бумаги, Цезарь посмотрел на него.

— Я тут сочинил юридическое соглашение о помолвке твоего сына с моей дочерью, — произнес он. — Но если ты хочешь, мы некоторое время можем считать эту помолвку неофициальной. По крайней мере, до тех пор, пока Брут не повзрослеет еще. Он может передумать.

— Он не передумает, и я не передумаю, — отозвалась Сервилия. — Давай покончим с этим делом здесь и сейчас.

— Как хочешь. Но должен предупредить тебя: после подписания соглашения обе стороны и их опекуны имеют право обратиться в суд, если какая-либо из сторон расторгнет помолвку, и потребовать компенсацию в размере приданого.

— А какое у Юлии приданое? — спросила Сервилия.

— Я записал здесь сто талантов.

Сервилия ахнула.

— Но у тебя же нет ста талантов для приданого, Цезарь!

— Сейчас нет. Но когда Юлия достигнет брачного возраста, я уже буду консулом, потому что я не разрешу ей выйти замуж, пока ей не исполнится восемнадцать лет. А к тому времени у меня будут сто талантов для ее приданого.

— Я этому верю, — медленно проговорила Сервилия. — Однако это означает, что, если мой сын передумает, он обеднеет на сто талантов.

— Теперь ты уже не так уверена в его постоянстве? — усмехнулся Цезарь.

— По-прежнему уверена, — отрезала она. — Давай покончим с этим делом.

— А ты уполномочена подписывать от имени Брута, Сервилия? Я помню, вчера ты назвала Силана опекуном мальчика.

Сервилия облизнула губы.

— Я — юридический опекун Брута, Цезарь. Я, а не Силан. Вчера я беспокоилась, что ты подумаешь обо мне дурно, потому что я пришла к тебе сама, а не прислала мужа. Мы живем в доме Силана, в котором он действительно является pater familias. Но дядя Мамерк был исполнителем воли моего покойного мужа и распорядителем моего очень большого приданого. До того как я вышла замуж за Силана, дядя Мамерк и я привели в порядок мои дела. В состав моего имущества вошли также поместья моего покойного мужа. Силан охотно согласился на то, чтобы я сама управляла тем, что принадлежит мне, и была опекуном Брута. Все идет хорошо, и Силан не вмешивается.

— Никогда? — спросил Цезарь, улыбаясь одними глазами.

— Ну, только однажды, — призналась Сервилия. — Он настоял, чтобы я отправила Брута в школу, а я хотела оставить его дома и нанять частного учителя. Я согласилась с его доводами и сказала, что попытаюсь. К моему большому удивлению, школа пошла Бруту на пользу. У него природная склонность к интеллектуальному труду, а домашний педагог развил бы это качество.

— Да, домашний педагог способен сделать это, — серьезно подтвердил Цезарь. — Он еще посещает школу, конечно?

— До конца года. В следующем году он начнет ходить на Форум и учиться у филолога. Под наблюдением дяди Мамерка.

— Великолепный выбор и великолепное будущее. Мамерк — тоже мой родственник. Могу я надеяться, что ты позволишь мне принять участие в обучении Брута риторике? В конце концов, я — его будущий тесть! — сказал Цезарь, вставая.

— Мне было бы приятно, — ответила Сервилия, чувствуя огромное и тревожное разочарование. Ничего не произойдет! Ее интуиция страшно, чудовищно, кошмарно ошиблась!

Цезарь обошел стол и встал за ее креслом. Сервилия подумала, что он собирается проводить ее, но почему-то ноги отказались ее слушаться, и она продолжала сидеть, как статуя, чувствуя себя ужасно.

— А ты знаешь… — услышала она его голос… Его? Или чей-то еще? Потому что он звучал совсем по-другому, хрипло. — А ты знаешь, что у тебя на спине восхитительнейшая дорожка волос, которая струится по позвоночнику до самого низа, насколько я могу видеть? Но никто не ухаживает за ними, как полагается, они смяты и лежат в разные стороны. И вчера я подумал, что это очень досадно.

Он дотронулся сзади до ее шеи, чуть ниже пучка волос. Сначала она решила, что он прикасается к ней кончиками пальцев, гладкими и неторопливыми. Но его голова оставалась как раз на уровне ее головы, обеими руками он стиснул ее груди. Его дыхание холодило шею, точно ветерок — мокрую кожу. И тогда она поняла, что он делает. Он лизал эти волосы, которые она так ненавидела. Ее мать чувствовала к ним жгучее отвращение и до самой своей смерти высмеивала их! А Цезарь проводил языком сначала с одной стороны, потом с другой, зализывая волосы к середине позвоночника. Он действовал медленно, опускаясь все ниже, ниже… Сервилия могла только сидеть неподвижно, полная ощущений, о существовании которых она даже не подозревала. Всеобъемлющее чувство сжигало ее, пропитывало насквозь.

Она уже восемнадцать лет была замужем. За двумя очень разными мужчинами. И все же за всю свою жизнь Сервилия никогда не знала подобного. Огненный, пронизывающий взрыв ощущений, исходящих от его языка, сначала оставался на поверхности ее кожи, потом проникал все глубже, пробирался в груди, в живот, в самую сердцевину естества. В какой-то миг ей удалось встать, но не для того, чтобы помочь ему развязать кушак под грудью, снять с нее одежду и бросить на пол — это он сделал сам, — а чтобы просто стоять, пока он своим языком приводит в порядок линию волос вдоль всей ее спины, до того места, где сходятся ягодицы. «И если он сейчас возьмет нож и вонзит в мое сердце, — думала она, — я не двинусь с места, чтобы остановить его. Я даже не захочу его остановить». Ничто не имело значения, только жгучее наслаждение, которое испытывала та сторона ее натуры, которую она даже не мечтала иметь.

Его одежда, и тога и туника, оставалась на нем, пока его язык не достиг конца путешествия. Потом Сервилия почувствовала, что Цезарь отступил от нее, но не решалась повернуться, чтобы посмотреть на него. Если она отпустит спинку кресла, то сразу упадет.

— Вот так-то лучше, — услышала она его смешок. — Вот как это должно быть. Всегда. Замечательно.

Цезарь развернул ее к себе, обхватил ее руками свою талию, и она наконец ощутила прикосновение его кожи. Сервилия подняла лицо для поцелуя, которого он еще ей не подарил. Но вместо этого он поднял ее и понес в спальню, легко уложил ее на заранее приготовленные простыни. Веки ее были опущены, она могла только чувствовать, как он склоняется над ней. Сервилия открыла глаза и увидела, что он уткнулся носом в ее пупок и глубоко вдохнул.

— Душистый, — сказал он и стал двигаться ниже, к холму Венеры. — Пухлая, душистая и сочная, — одобрил он со смехом.

Как он мог смеяться? Но он смеялся. Потом, когда она с восторгом увидела его эрекцию, он прижал ее к себе и наконец поцеловал. Не так, как целовал ее Брут, который просовывал свой очень мокрый язык так далеко, что ей было противно. И не так, как Силан, чьи поцелуи были почтительны, на грани целомудрия. Этот поцелуй был идеальным, им хотелось упиваться бесконечно. Пальцы одной руки пробегали по ее спине от ягодиц к плечам, пальцы другой раздвинули губы и нежно исследовали ее вульву, вызывая у нее дрожь. О, какое удовольствие! Она совсем не думала о том, какое впечатление производит, слишком ли торопится или медлит, и вообще — что он думает о ней. Сервилии было все равно, все равно, все равно… И она обеими руками взяла его член, чтобы показать ему дорогу, потом села на него и стала энергично двигать бедрами до тех пор, пока громко не закричала в экстазе, словно животное, пронзенное копьем охотника. Она упала на него и лежала у него на груди без сил, без жизни, как то убитое животное, которым себе казалась.

Но этим все не закончилось. Они занимались любовью несколько часов, хотя она не имела понятия, когда он сам достиг оргазма, и было ли их несколько или только один, потому что он не издал ни единого звука. И эрекция продолжалась, пока вдруг Цезарь не остановился.

— А он действительно очень большой, — заметила Сервилия, поднимая его пенис и роняя его обратно Цезарю на живот.

— На самом деле он очень липкий, — сказал он, легко соскочил с постели и исчез из комнаты.

Когда Цезарь вернулся, зрение ее восстановилось, и она увидела, что он безволос, как статуя бога, и сложен, как Аполлон Праксителя.

— Ты такой красивый, — выговорила она, во все глаза глядя на него.

— Думай так, если хочешь, но не говори об этом, — был его ответ.

— Как я могу тебе нравиться, если у тебя самого нет волос?

— Потому что ты пухлая, душистая и сочная, и эта линия волос на спине восхищает меня.

Цезарь уселся на край кровати и улыбнулся Сервилии так, что сердце ее бешено заколотилось.

— Кроме того, ты получила удовольствие. По крайней мере, половину удовольствия, если считать и меня.

— Время уходить? — спросила она, видя, что он не собирается ложиться.

— Да, время уходить. — Он засмеялся. — Интересно, можно ли это считать инцестом? Ведь наши дети помолвлены.

Но Сервилия не находила в этом ничего смешного и нахмурилась:

— Конечно, нет!

— Я шучу, Сервилия, шучу, — тихо проговорил Цезарь и встал. — Надеюсь, твоя одежда не смялась. Все на полу в другой комнате.

Пока она одевалась, он принялся наливать воду в ванну, черпая из бака ведром. Он не остановился, когда она подошла посмотреть.

— Когда мы сможем увидеться снова? — спросила Сервилия.

— Не слишком часто, иначе надоест, а я этого не хочу, — ответил он, продолжая черпать воду.

Она не знала, что это был один из его приемов проверки. Если женщина начинала плакать или протестовать, чтобы показать ему, как это важно для нее, его интерес к ней пропадал.

— Я согласна с тобой, — сказала Сервилия.

Ведро замерло на полпути. Цезарь с удивлением посмотрел на нее.

— Ты действительно согласна?

— Абсолютно, — заверила она, проверяя, на месте ли янтарные подвески. — У тебя есть еще другие женщины?

— В данный момент нет, но в любой день это может измениться.

Это был второй тест, более жестокий, чем первый.

— Да, ты должен поддерживать репутацию, я могу это понять.

— Ты действительно можешь понять?

— Конечно.

И хотя чувства юмора у нее почти не было, она чуть улыбнулась и добавила:

— Видишь ли, теперь я осознала, почему они все говорят о тебе. Несколько дней я буду совсем разбитой.

— Тогда давай снова встретимся на следующий день после выборов в Трибутное собрание. Я выдвинул свою кандидатуру на должность куратора Аппиевой дороги.

— А мой брат Цепион — на должность квестора. Конечно, до этого Силан будет баллотироваться на претора в Центуриях.

— А твой другой брат, Катон, несомненно, будет выбран военным трибуном.

Лицо ее посуровело, губы сжались, взгляд стал каменным.

— Катон мне не кровный брат, а сводный. Цепион носит имя моей семьи, и поэтому мне приходится признавать его.

— Разумно с твоей стороны, — одобрил Цезарь, продолжая работать ведром.

После этого Сервилия ушла, удостоверившись, что выглядит вполне прилично, хотя и не так невозмутимо, как несколько часов назад.

Цезарь погрузился в ванну. Лицо его было задумчивым. Необычная женщина. Проклятье на эту соблазнительную дорожку черных волос! Такая глупая вещь могла вызвать его падение. Он не был уверен, что Сервилия нравится ему больше теперь, когда они стали любовниками. И все же он знал, что не намерен расставаться с ней. Во-первых, во всех других отношениях, кроме характера, она была истинной радостью. Женщины его класса, которые умели вести себя в постели свободно, не сдерживая себя ни в чем, были так же редки, как трусы в армии Красса. Даже его дорогая Циннилла вечно сохраняла скромность и заботилась о приличиях. Ну что ж, так уж они воспитаны, бедняжки. И поскольку у Цезаря появилась привычка быть честным с собой, ему пришлось признать, что он не сделает попытки воспитать Юлию по-другому. О, среди женщин его класса встречались истинные куртизанки, знаменитые своими сексуальными проказами, от покойной великой Колубры до стареющей Преции. Но когда Цезарь хотел постельных шалостей, он предпочитал искать их среди честных и открытых, земных и неприхотливых женщин Субуры. До сегодняшнего дня. До Сервилии. Кто бы мог подумать? Она тоже будет молчать о своем загуле. Цезарь повернулся в ванне и потянулся за пемзой. Бесполезно использовать strigilis в холодной воде. Человек должен пропотеть, чтобы можно было соскрести грязь.

— И сколько из всего этого я расскажу своей матери? — задал он вопрос маленькому кусочку пемзы. — Странно! Аврелия так не похожа на других. Я могу говорить с ней о других женщинах. Но, думаю, когда я смогу упоминать имя Сервилии, я уже буду носить пурпурную тогу цензора.



В том году выборы провели вовремя: сначала в Центуриатном собрании были избраны консулы и преторы, затем Трибутное собрание при полном составе патрициев и плебеев избрало младших магистратов, и наконец были собраны трибы в Плебейском собрании, которое ограничивало свою деятельность выборами плебейских эдилов и плебейских трибунов.

Хотя стоял квинтилий и, согласно календарю, должно было быть лето, сезоны отставали, потому что Метелл Пий, великий понтифик, уже несколько лет не вставлял в каждый второй февраль дополнительные двадцать дней. И, возможно, поэтому не так уж удивляло, что Гней Помпей Магн — Помпей Великий — приехал в Рим надзирать за соблюдением законности при выборах в Плебейское собрание, ведь погода стояла весенняя и тихая.

Несмотря на свою претензию быть Первым Человеком в Риме, Помпей не любил Рим и предпочитал жить в своих обширных поместьях в Северном Пицене. Там он был фактически царем. В Риме же Помпей чувствовал себя неуютно. Он сознавал, что большинство сенаторов ненавидит его даже больше, чем он ненавидит Рим. Среди всадников, занимавшихся торговлей и денежными операциями, Помпей, напротив, был очень популярен и имел много сторонников, но это обстоятельство не могло успокоить его чувствительное и уязвимое представление о себе. Самомнение Помпея навеки ранили сенаторы из числа «хороших людей» и прочих аристократических фракций. Они дали понять, что считают Помпея Великого всего лишь самоуверенным выскочкой, не-римлянином, силой вторгшимся в их круг.

Его родословная была посредственной, но ни в коем случае не вымышленной, ибо дед Помпея являлся членом Сената и через брак вошел в безупречную римскую семью Лукуллов, а его отец — знаменитый Помпей Страбон — консул, победный главнокомандующий в Италийской войне, протектор консервативных элементов в Сенате в те дни, когда Риму угрожали Марий и Цинна. Но Марий и Цинна победили, а Помпей Страбон умер от болезни в лагере у стен города. Обвиняя Помпея Страбона в том, что он, допустив в своем лагере вопиющую антисанитарию, вызвал эпидемию брюшного тифа, которая разразилась в осажденном Риме, жители Квиринала и Виминала протащили по улицам его голое тело, привязанное к ослу. Младший Помпей так и не простил Риму это поругание.

У него появился шанс, когда Сулла возвратился из ссылки и вторгся на Италийский полуостров. Став полководцем в возрасте двадцати двух лет, Помпей набрал три легиона из ветеранов своего покойного отца и повел их на соединение с Суллой в Кампанию. Хорошо отдавая себе отчет в том, что Помпей добился совместного с ним командования шантажом, хитрый Сулла использовал пиценца в некоторых своих весьма сомнительных предприятиях, когда сам Сулла опасно маневрировал на пути к диктаторству. Даже после того как Сулла удалился на покой и умер, бывший диктатор позаботился об этом амбициозном, самоуверенном юнце, заблаговременно приняв закон, согласно которому человеку, не являющемуся сенатором, разрешается поручать командование армиями Рима. Потому что Помпей не любил Сенат и отказался быть его членом.

Последовала шестилетняя война Помпея против восставшего Квинта Сертория в Испании. Шесть лет, в течение которых Помпей был вынужден пересмотреть свой взгляд на собственные военные способности. Он уехал в Испанию, твердо уверенный, что немедленно побьет Сертория, — и неожиданно для себя очутился лицом к лицу с одним из лучших полководцев в истории Рима. Сертория Помпей все-таки сломил, воспользовавшись предателем. Но тот Помпей, который после этой победы возвратился в Италию, был совершенно другим человеком: коварным, бессовестным, желавшим показать Сенату (который не давал ему денег и подкрепления в Испании), что он, Помпей, который отнюдь не является сенатором, в состоянии ткнуть уважаемых отцов города носом в пыль.

И Помпей продолжал поступать так — при молчаливом согласии двух человек: Марка Красса, победителя Спартака, и ни кого иного, как Цезаря. Помпей и Красc заставили Сенат разрешить им выдвинуть свои кандидатуры на должность консулов. И им это удалось, поскольку оба военачальника использовали в качестве главного аргумента свои армии. Но за кулисами этого предприятия таился двадцатидевятилетний Цезарь. Именно он дергал за веревочки двух марионеток. Никогда прежде не избирали на высшую должность в Риме человека, если он хотя бы не был сенатором. И все же Помпей стал старшим консулом, а Красc — младшим. Таким образом, этот экстраординарный, несовершеннолетний для консула человек из Пицена достиг своей цели самым неконституционным способом. И именно Цезарь, который был на шесть лет младше его, показал ему, как это сделать.

Но Сенат как-то примирился с вопиющим фактом, потому что совместное консульство Помпея Великого и Марка Красса оказалось триумфальным. Это был год праздников, цирков, веселья и процветания. И когда он закончился, оба не захотели стать губернаторами провинций. Вместо этого они удалились в свои поместья и начали вести частную жизнь. Единственный важный закон, который они провели, восстанавливал права плебейских трибунов, которых Сулла сделал бесправными.

Сейчас Помпей находился в городе, чтобы проследить за выборами плебейских трибунов. И это заинтриговало Цезаря, который встретился с ним и его клиентами на углу Священной дороги и кливуса Орбия, у входа на Нижний Форум.

— Не ожидал увидеть тебя в Риме, — сказал Цезарь. Он открыто смерил Помпея взглядом с головы до ног и усмехнулся. — Хорошо выглядишь, и бодрый к тому же. Вижу, фигура человека среднего возраста.

— Среднего возраста? — высокомерно переспросил Помпей. — Если я уже побывал консулом, это вовсе не значит, что я дожил до старческого слабоумия! В конце сентября мне будет всего тридцать восемь!

— В то время как мне, — самодовольно сказал Цезарь, — совсем недавно исполнилось тридцать два. В этом возрасте, Помпей Магн, ты еще не был консулом.

— Ты подшучиваешь надо мной, — сказал Помпей, успокаиваясь. — Ты, как Цицерон, и на погребальном костре не перестанешь шутить.

— Хотел бы я быть таким остроумным. Но ты не ответил на мой серьезный вопрос, Магн. Что ты делаешь в Риме — помимо того, что следишь за выборами плебейских трибунов? Я бы не подумал, что в данный момент тебе надо нанимать плебейских трибунов.

— Человек всегда нуждается в паре плебейских трибунов, Цезарь.

— Даже сейчас? Что ты задумал, Магн?

Голубые глаза широко открылись, Помпей простодушно посмотрел на Цезаря.

— Ничего я не задумал.

— Посмотри! — воскликнул Цезарь, показав на небо. — Ты видишь это, Магн?

— Вижу что? — спросил Помпей, рассматривая облака.

— Этого яркого розового поросенка, летящего подобно орлу.

— Ты мне не веришь.

— Правильно, не верю. Почему не сказать открыто? Я не враг тебе, как ты хорошо знаешь. Фактически я очень помог тебе в прошлом, и нет причины, по которой я не стану помогать твоей карьере в будущем. Я неплохой оратор, ты должен это признать.

— Ну… — начал было Помпей, но замолчал.

— Ну — что?

Помпей остановился, оглянулся на толпу клиентов, следующих за ним, покачал головой, немного отошел и прислонился к одной из красивых мраморных колонн, поддерживающих аркаду главного помещения базилики Эмилия. Понимая, что таким образом Помпей хотел избежать подслушивания, Цезарь приблизился к Великому Человеку, а клиенты остались в стороне — с блестящими глазами, умирающие от любопытства, но стоящие слишком далеко, чтобы уловить хоть слово из сказанного Помпеем.

— А если кто-нибудь из них умеет читать по губам? — спросил его Цезарь.

— Ты опять шутишь!

— Да нет. Но мы можем отвернуться от них и сделать вид, что писаем в передний проход базилики Эмилия.

Это было уже слишком. Помпей захохотал. Однако, успокоившись, он все-таки отвернулся от клиентов, став к ним боком, и шевелил губами осторожно, словно продавец порнографии на Форуме.

— На самом деле, — пробормотал Помпей, — в этом году у меня есть один хороший человек среди кандидатов.

— Авл Габиний?

— Как ты догадался?

— Он родом из Пицена и входил в твой штаб в Испании. Кроме того, он мой хороший друг. При осаде Митилен мы оба были младшими военными трибунами. — Цезарь поморщился. — Габинию Бибул тоже не нравился, и прошедшие годы не примирили его с boni.

— Габиний очень хороший человек, — сказал Помпей. — К тому же очень способный.

— И это тоже.

— И что он собирается узаконить для тебя? Отобрать командование у Лукулла и передать тебе на позолоченном подносе?

— Нет, нет! — резко возразил Помпей. — Для этого еще не пришло время! Сначала мне нужна короткая кампания, чтобы разогреться.

— Пираты, — мгновенно догадался Цезарь.

— На сей раз ты прав! Пираты.

Цезарь согнул ногу в колене и уперся им в колонну, делая вид, что они ни о чем серьезном не разговаривают, просто вспоминают старые времена.

— Я аплодирую тебе, Магн. Это не только очень умно, но и необходимо.

— Что ты думаешь о Метелле Козленке на Крите?

— Тупой и продажный дурак. Он не просто так стал зятем Верреса — на то было много причин. Имея три хороших легиона, он едва сумел выиграть сражение на суше против двадцати четырех тысяч всякого сброда и необученных критян, которыми командовали не солдаты, а моряки.

— Ужасно, — сказал Помпей, мрачно качая головой. — Ответь, Цезарь, к чему драться на суше, когда пираты орудуют на море? Хорошо говорить, что следует ликвидировать их наземные базы, но если не поймаешь их на море, то не разрушишь их средства к существованию — корабли. Современный морской флот — это не Троя, где можно было сжечь вражеские суда, вытащенные на берег. Пока большинство из них сдерживают твои силы, остальные наберут команды и где-нибудь в другом месте сформируют новый флот.

— Да, — кивнул Цезарь, — до сих пор именно в этом вопросе все, от Антониев до Ватия Исаврийского, допускали ошибку. Жгли деревни и грабили города. Нужен человек с настоящим талантом организатора.

— Именно! — воскликнул Помпей. — И этот человек — я, обещаю тебе! Если мое добровольное бездействие в последние два года и было бесполезно в других отношениях, оно дало мне время подумать. В Испании я просто опускал рога и вслепую лез в драку. Теперь все иначе. Сидя у себя дома, я разрабатывал план. Прежде чем я выйду из Мутины, я должен знать, как мне выиграть войну. Мне нужно было подумать обо всем заранее, и не только о том, как построить дорогу через Альпы. Нужно подсчитать, сколько легионов потребуется, сколько всадников, сколько денег собрать в моем походном сундуке. Кроме того, нужно научиться понимать моего врага. Квинт Серторий был блестящим тактиком. Но, Цезарь, тактикой войны не выиграешь. Стратегия нужна, стратегия!

— Значит, все это время ты размышлял о пиратах, Магн?

— Да. Продумал каждый аспект, до последней мелочи. Карты, шпионы, корабли, деньги, люди. Я знаю, что делать.

Помпей демонстрировал совсем другую уверенность, чем раньше. В Испании была последняя кампания Крошки-Мясничка. В будущем он не будет мясником. Никаким. Даже самым крошечным.

Итак, Цезарь с интересом наблюдал, как выбирают десять плебейских трибунов. Конечно, Авл Габиний попал в их число. Он возглавил список победивших. А это означало, что он сделается главой новой коллегии плебейских трибунов, которая приступит к своим обязанностям в пятнадцатый день нынешнего декабря.

Поскольку плебейские трибуны вводили в действие новейшие законы и традиционно были единственными законодателями, которым нравились перемены, каждой влиятельной фракции в Сенате нужно было иметь по крайней мере одного плебейского трибуна. Включая boni, которые использовали своих людей, чтобы блокировать все новые законы. Самым мощным оружием плебейского трибуна являлось право вето, которое он мог применять против своих же товарищей, против всех других магистратов и даже против Сената. Это означало, что плебейские трибуны, принадлежавшие boni, не будут вводить новые законы. Они станут накладывать вето. И конечно, boni удалось выбрать трех своих ставленников — Глобула, Требеллия и Отона. Никто из них не блистал умом, но плебейскому трибуну от boni и не требуется быть умным. Он просто должен уметь произносить слово «вето».

У Помпея имелось два отличных члена новой коллегии, чтобы добиться цели. Авл Габиний родился в незнатной и бедной семье, но он далеко пойдет. Цезарь понял это еще со времени осады Митилен. Естественно, другой человек Помпея был тоже из Пицена: некий Гай Корнелий. Не патриций и не член древнего рода Корнелиев. Вероятно, он был не так тесно связан с Помпеем, как Габиний, но он определенно не решится накладывать вето на любой плебисцит, который Габиний сможет предложить плебсу.

Цезарь мог любопытствовать насчет дел Помпея, но здесь его интерес выглядел чисто теоретическим. На самом деле единственный новоизбранный плебейский трибун, который беспокоил его по-настоящему, не был связан ни с партией «хороших людей», ни с Помпеем Великим. Это был Гай Папирий Карбон, радикал со своими собственными взглядами. Какое-то время слышали, как он говорил на Форуме, что намерен обвинить дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, за незаконное присвоение трофеев, взятых в Гераклее во время кампании Марка Котты в Вифинии против старого врага Рима, царя Митридата. Марк Котта с триумфом возвратился к концу знаменитого совместного консульства Помпея и Марка Красса, и никто не усомнился тогда в его честности. Теперь же этот Карбон мутил старую воду. В качестве плебейского трибуна, полностью восстановленного в своих прежних правах, он может судить Марка Котту в специально созванном суде Плебейского собрания. Поскольку Цезарь любил своего дядю Марка и восхищался им, то его очень беспокоило выдвижение Карбона.

Но вот все избирательные плитки сосчитаны, и десять победивших взошли на ростру, принимая поздравления. Цезарь повернулся и направился домой. Он устал: очень мало спал, долго пробыл с Сервилией. Они не встречались до дня выборов в Трибутное собрание, состоявшихся шесть дней назад, и, как и ожидалось, у них обоих нашлось кое-что, что следовало бы отпраздновать. Цезарь стал куратором Аппиевой дороги («Какого дьявола ты взялся за эту работу? — удивился Аппий Клавдий Пульхр. — Это дорога моего предка, но я не такой дурак! Ты через год обеднеешь!»). Так называемый кровный брат Сервилии, Цепион, был выбран одним из двадцати квесторов. По жребию ему досталось работать в Риме в качестве городского квестора, а это означало, что ему не придется служить в провинции.

Поэтому любовники встретились в хорошем настроении, удовлетворенные, полные взаимного предчувствия, и провели весь день в постели с таким огромным удовольствием, что никто из них не хотел откладывать следующее свидание надолго. Они встречались каждый день. Это был истинный праздник губ, языка, кожи; всякий раз они обретали друг в друге что-то новое, что-то неизведанное. До сегодняшнего дня, когда предстоящие выборы сделали встречу невозможной. Не встретятся они, вероятно, до сентябрьских календ, потому что Силан увозил Сервилию, Брута и девочек на прибрежный курорт в Кумы, где у него имелась вилла. Силан тоже победил на нынешних выборах. С будущего года он станет городским претором. Эта чрезвычайно важная должность повысит общественный статус и Сервилии. Помимо всего прочего, она надеялась, что ее дом изберут для проведения женских ритуалов, посвященных Bona Dea, Благой богине. Во время этих обрядов самые знатные матроны Рима укладывают богиню для зимнего сна.

И пора сообщить Юлии, что Цезарь устроил ее будущий брак. Официальная церемония помолвки не состоится, пока в декабре Брут не наденет toga virilis, но брачный договор подписан и законность соблюдена. Отныне на судьбе Юлии поставлена печать. Почему Цезарь постоянно откладывает это дело, когда у него нет такой привычки? Вопрос постоянно вертелся у него в голове. Он даже просил Аврелию сообщить дочери новость, но Аврелия, строго соблюдавшая традиционный семейный уклад, отказалась. Цезарь — pater familias, он и должен это сделать. Женщины! Почему в его жизни так много женщин? И что заставляло Цезаря предполагать, что в будущем их станет еще больше? А сколько неприятностей они принесут с собой!..

Юлия играла с Матией, дочерью его дорогого друга Гая Матия, который занимал другую квартиру на первом этаже инсулы Аврелии. Однако дочь вернулась домой задолго до обеденного часа. Поэтому у Цезаря больше не было причин откладывать разговор. Юлия, подпрыгивая, бежала через сад светового колодца, как молодая нимфа. Платье бледно-лилового цвета обвивало ее детскую фигурку. Аврелия всегда одевала ее в нежные голубые или зеленые цвета. Бабушка права, делая это. «Какая она будет красивая», — думал Цезарь, наблюдая за дочерью. Возможно, Юлия и не отличалась греческой чистотой линий, как Аврелия, но она обладала тем волшебным качеством Юлиев, которого лишена Аврелия, такая прагматичная и здравомыслящая. Считалось, что Юлии делают своих мужей счастливыми. Глядя на свою дочь, Цезарь был готов поверить в это. Но старинная примета не всегда сбывалась: его младшая тетка, первая жена Суллы, покончила с собой, после того как пристрастилась к вину; его кузина Юлия Антония страдала от частых приступов депрессии и истерии. И все же Рим продолжал верить в чудесное свойство Юлий, и Цезарю не хотелось возражать. Каждый аристократ с достаточным состоянием, не нуждающийся в богатой невесте, думал прежде всего о Юлии из рода Юлиев.

Когда Юлия увидела отца, облокотившегося о подоконник в столовой, лицо ее озарилось, она со всех ног бросилась к нему, вскарабкалась на стену, спрыгнула и очутилась в его объятиях.

— Как поживает моя девочка? — спросил Цезарь, неся ее к одному из трех обеденных лож и усаживая рядом с собой.

— У меня был очень хороший день, папа. А выбранные плебейские трибуны — все хорошие люди?

Цезарь улыбнулся, и во внешних уголках его глаз показались вееры морщинок. Хотя его кожа от рождения была очень бледной, но после многих лет пребывания на свежем воздухе — на форумах, в судах, на полях сражений — открытые места стали смуглыми. Однако в глубине морщин возле глаз она оставалась белой. Этот контраст очень нравился Юлии. Когда отец не улыбался и не щурился, веер белых полосок, похожий на боевой раскрас дикаря, был отчетливо виден. Юлия встала на колени и поцеловала сначала один веер, потом другой, а он наклонил голову к ее губам и весь растаял, как не таял ни от одной женщины, даже Цинниллы.

— Ты очень хорошо знаешь, — ответил он ей, когда ритуал поцелуев закончился, — что никогда не случается так, чтобы все плебейские трибуны оказались хорошими людьми. Новая коллегия — обычная смесь хорошего, плохого, безразличного, зловредного и интригующего. Но я думаю, что они проявят себя более активно, чем нынешние, так что ближе к Новому году Форум будет очень занят.

Юлия была сведуща в вопросах политики, но жизнь в Субуре означала, что ее товарищи по играм (даже Матия из соседней квартиры) были разного социального положения и их мало интересовали различные махинации и перестановки в Сенате, комициях и судах. По этой причине, когда девочке исполнилось шесть лет, Аврелия отправила ее в школу Марка Антония Гнифона. Гнифон был личным учителем Цезаря, но, когда Цезарь, достигнув официального мужского возраста, надел жреческие облачения фламина Юпитера, Гнифон оставил его дом и возвратился в школу, где преподавал детям знатных родителей. Юлия оказалась очень способной и старательной ученицей, любившей литературу, как и ее отец. В математике и географии ее способности были более умеренными. Она не обладала удивительной памятью Цезаря. И очень хорошо, разумно заключили все, кто ее любил. Сообразительные и умные девочки — это хорошо. Но девочки-интеллектуалки — это никому не нужно. Прежде всего, это неудобно для них самих.

— Почему мы здесь, папа? — спросила Юлия, немного озадаченная.

— У меня есть для тебя новость, и я хочу сообщить ее тебе так, чтобы нам никто не мешал, — ответил Цезарь, теперь зная, как это сделать, раз уж он решился.

— Хорошая новость?

— Не знаю, Юлия. Надеюсь, хорошая. Однако я — не ты. Может быть, тебе она покажется не очень хорошей. Но я думаю, когда ты к ней привыкнешь, ты не будешь ее считать невыносимой.

Поскольку девочка была сообразительной и умной, она сразу поняла, в чем дело.

— Ты нашел для меня мужа, — сказала она.

— Да. Тебе это нравится?

— Очень, папа. Юния помолвлена и важничает перед нами, потому что мы еще не помолвлены. Кто он?

— Брат Юнии, Марк Юний Брут.

Цезарь пристально смотрел в ее глаза и поэтому заметил, как на мгновение в них мелькнуло непонятное выражение. Затем она отвернулась и стала смотреть прямо перед собой. Ее нежное горло задрожало, и она сглотнула.

— Ты недовольна? — спросил Цезарь, сердце его упало.

— Просто неожиданно, ничего больше, — ответила внучка Аврелии, которую с пеленок учили безропотно принимать все, что уготовит ей судьба, от нелюбимого мужа до вполне реальных опасностей при беременности и родах. Девочка повернула голову, ее большие голубые глаза теперь улыбались. — Я очень рада. Брут хороший.

— Ты уверена?

— О, папа, конечно, уверена, — сказала Юлия так искренне, что ее голос дрогнул. — Правда, папа, это хорошая новость. Брут будет любить меня и заботиться обо мне. Я знаю это.

У него стало легче на сердце, он вздохнул, улыбнулся, взял ее маленькую ручку и нежно поцеловал, а потом крепко прижал ее к груди. Ему и в голову не приходило спросить дочь, может ли она научиться любить Брута. Ибо любовь не радовала Цезаря — даже та, которую он испытывал к Циннилле и дочери, этой изящной юной нимфе. Любовь делала его уязвимым, а Цезарь это ненавидел.

Юлия соскочила с ложа и убежала. Он слышал, как она зовет Аврелию, спеша в ее кабинет:

— Бабушка, бабушка, я выйду замуж за моего друга Брута! Замечательно, правда? Ведь правда, это хорошая новость?

И вдруг раздался долгий стон и — рыдания. Цезарь слушал, как плачет его дочь, плачет так, словно ее сердце разбилось. Он не знал, почему она рыдает — от радости или от горя. Цезарь вышел в приемную и увидел, как Аврелия ведет ребенка в спальню, а та уткнулась лицом в ее бок.

Лицо его матери было спокойно.

— Я очень хочу, — сказала она ему, — чтобы женщины смеялись, когда они счастливы! А вместо этого добрая половина их ревет. Даже Юлия!

* * *

«Фортуна определенно продолжает благоволить Гнею Помпею Магну», — с улыбкой подумал Цезарь в начале декабря. Великий Человек изъявил желание навсегда покончить с угрозой пиратства, и Фортуна послушно предоставила ему это удовольствие. Сицилийское зерно прибыло в Остию, римский перевалочный пункт в устье реки Тибр. Здесь драгоценное зерно с глубоководных грузовых судов обычно перегружали на баржи, которые везли его дальше вверх по Тибру на склады самого порта в Риме. Здесь было безопасно — наконец-то дома.

Несколько сотен кораблей собрались в Остии. Но баржи не подходили. Квестор Остии перепутал время, что позволило баржам совершить дополнительный рейс вверх по Тибру, в Окрикул, где ждал урожай, собранный в долине Тибра, который также надлежало доставить в Рим. Поэтому пока капитаны и торговцы зерном метали громы и молнии, а несчастный квестор бегал кругами, разгневанный Сенат направил туда единственного консула, Квинта Марция Рекса, выправить положение.

Для Марция Рекса этот год выдался несчастливым. Его младший коллега умер вскоре после вступления в должность. Сенат немедленно назначил вместо него консула-суффекта, но тот тоже скончался, даже не успев сесть в курульное кресло. Сразу же справились в священных Книгах Сивиллы и, сообразуясь с предсказаниями, пришли к выводу, что больше никаких мер принимать не следует. Таким образом, Марций Рекс остался один. Это разрушило его планы. Во время своего консульства он желал поехать в свою провинцию, Киликию, отданную ему после того, как всадникам-оппозиционерам из деловых кругов удалось отобрать ее у Лукулла.

И вот теперь, когда Марций Рекс надеялся наконец отправиться в свою желанную Киликию, произошел этот ужасный конфуз с зерном в Остии. Багровый от гнева, он освободил двух преторов от их обязанностей в судах и срочно послал их в Остию — разобраться, в чем там дело. Итак, Луций Беллиен и Марк Секстилий, каждый в сопровождении шести ликторов в красных туниках, с топорами в фасциях, отправились в Остию. И именно в тот самый момент пиратский флот, насчитывавший свыше сотни военных галер, налетел на Остию со стороны Тусканского моря.

Оба претора прибыли, когда половина города уже горела. Пираты заставили команды кораблей, нагруженных зерном, грести обратно в море. Дерзость налета — кто бы мог подумать, что пираты нападут на город, расположенный всего в нескольких милях от всемогущего Рима? — оказалась для всех совершенно неожиданной. Римские войска располагались не ближе Капуи, гарнизон Остии был слишком занят тушением пожаров на берегу, чтобы оказать сопротивление, и никто даже не подумал послать за помощью в Рим.

Преторы не были решительными людьми. Оба стояли в доках в недоумении, не зная, что делать среди этого хаоса. Там-то группа пиратов и обнаружила их, захватила в плен вместе с ликторами, фасциями и топорами, погрузила их на борт галеры и весело отплыла вслед исчезающему флоту с зерном. Захват двух преторов — один из них был дядей великого аристократа-патриция Катилины! — будет означать по меньшей мере двести талантов выкупа!

В самом Риме эффект этого набега был предсказуем и неизбежен: цены на зерно немедленно подскочили, толпы разъяренных торговцев, мельников, пекарей и потребителей собрались на Нижнем Форуме, дабы выразить протест против некомпетентности правительства. Сенат тайно собрался в курии за закрытыми дверями, чтобы никто не услышал ни слова из того, что будет сказано на этом тягостном совещании. И оно действительно было тягостным. Никто не хотел выступать первым.

Квинт Марций Рекс несколько раз предложил кому-нибудь высказаться. Наконец поднялся — казалось, весьма неохотно — плебейский трибун, вновь избранный Авл Габиний. «В этом тусклом, едва проникающем в помещение свете, — подумал Цезарь, — он еще больше похож на галла». Вот беда всех уроженцев Пицена: в них всегда больше проглядывает галл, чем римлянин. Включая Помпея. И дело не столько в рыжих или золотистых волосах и даже не в голубых или зеленых глазах. Многие истинные римляне очень светлые, включая Цезаря. Всему виной строение лиц, характерное для пиценцев. Полное круглое лицо, острый подбородок, короткий нос, тонкие губы. Галл, не римлянин. И это мешает. Сколько бы ни протестовали пиценцы, доказывая, что их предки — мигранты-сабины, истина заключалась в том, что все они — потомки галлов, которые осели в Пицене более трехсот лет назад. И весь мир знал об этом.

Когда поднялся галл Габиний, реакция большинства сенаторов, сидящих на своих складных стульях, была явной: неприязнь, неодобрение, смятение. При обычных обстоятельствах его очередь говорить была бы одной из последних. В нынешнем месяце Габинию в списке предшествовали четырнадцать действующих магистратов, четырнадцать вновь избранных магистратов, около двадцати консуляров — если, конечно, все они присутствовали на заседании. Но присутствовали не все. Такого не случалось. Тем не менее случай беспрецедентный: трибун открывал дебаты.

— Год не был хорошим, не так ли? — задал вопрос Авл Габиний Палате по завершении официального обращения ко всем, кто стоял перед ним в списке ораторов. — Последние шесть лет мы пытались воевать с пиратами лишь на Крите, хотя пираты, только что напавшие на Остию и захватившие флот с зерном, не говоря уж о пленении двух преторов, прибыли из мест, расположенных к Риму значительно ближе Крита, не так ли? Они патрулируют центральную часть Нашего моря, у них базы на Сицилии, Лигурии, Сардинии и Корсике. Ими командуют Мегадат и Фарнак, а эти люди уже несколько лет успешно и к взаимному удовольствию контактируют с разными губернаторами Сицилии, такими, как ссыльный Гай Веррес, благодаря чему они могут беспрепятственно плавать в сицилийских водах и стоять в бухтах. Я думаю, они собрали всех своих союзников и сопровождают флот с зерном от Лилибея. Вероятно, их первоначальным намерением было захватить наши корабли на море. Но кто-то, кому они платят в Остии, сообщил им, что в Остии барж нет и не будет дней восемь-девять. Зачем в таком случае довольствоваться частью зерна, напав на корабли на море? Лучше сделать это, когда весь флот спокойно, с полным грузом будет стоять в Остии. Я хочу сказать: все знают, что Рим не держит войск на своей территории, в Лации! И что же, в таком случае, остановит пиратов в Остии? Ответ короткий и простой: ничто!

Это последнее слово оратор так выкрикнул, что все вскочили, но никто не ответил. Габиний огляделся и пожалел, что нет Помпея и Великий Человек не услышал его выступления. Жаль, очень жаль. Все же Помпею понравится письмо, которое Габиний отправит ему этим вечером!