Бережной Сергей

Взгляд из дюзы - Тайна Абрахама Меррита

Сергей Бережной

Тайна Абрахама Меррита

Может быть, высшая справедливость заключена именно в том, что Абрахам Меррит почти забыт. После 1934 года, когда вышел его последний роман, в фантастике сменилось множество поколений, и каждое из них на несколько шагов обгоняло предшественников, пополняя список классических произведений и оставляя на полках все меньше места для книг, с которых все начиналось...

Hе в этом ли высшее счастье писателя: знать, что созданное тобой превзойдено твоими последователями?

Все фантасты, приходившие с рукописями в журналы Хьюго Гернсбека, Фэрнсуорта Райта, Ф. Олвина Тремейна и Джона Кэмпбелла, шли туда, внимая магическому зову. У этой магии было всего несколько имен, и одним из самых громких было его имя - имя Абрахама Меррита.

Абрахам Грейс Меррит (Abraham Grace Merritt) родился в Беверли, штат Hью Джерси, 20 января 1884 года. Отец его, Уильям Генри Меррит, был архитектором и потомком французских гугенотов, мать, Ида Присцилла Бак тесен сей мир! - внучатой племяницей Джеймса Фенимора Купера.

Закончив школу, Меррит поступил в юридический колледж, однако отец его внезапно умер и юноше пришлось бросить учебу, чтобы кормить семью. Он пошел в репортеры и начал работать для филадельфийских газет - в основном для \"Philadelphia Inquirer\". Карьера его шла все время шла в гору (талант, как говорится, не спрячешь), в 1911 году он был уже дежурным редактором, а в 1912 году его пригласили в еженедельник \"American Weekly\" помощником главного редактора Моррила Годдарда.

Добираться до высоких постов и высоких окладов обычно приходится долго. Меррит не был в этом смысле исключением, если не считать исключительным то, что ему неизменно удавалось в любых ситуациях приобрести какой-то новый нетривиальный опыт.

Hа заре своей карьеры, в 1902 году, он постоянно ошивался в качестве репортера в клиниках Филадельфии, собирая информацию о несчастных случаях и жертвах преступлений. В клинике Ортопедического госпиталя он познакомился с врачом-невропатологом, семидесятилетним старичком, которого все звали \"доктор Митчелл\". За разговорами выяснилось, что этот врач не кто иной, как Сайлас Уэйр Митчелл (1829-1914), популярный писатель - автор книг \"Маленький Принц и другие сказки из волшебной страны\" (\"Prince Little Boy, and Other Tales out of Fairy-land\", 1888), \"Характеристики\" (\"Characteristics\", 1892), \"Когда все леса зелены\" (\"When All the Woods are Green\", 1894), \"Хью Уинн\" (\"Hugh Wynne, Free Quacker\" - \"Century Magazine\", 1896) и других, - известный ученый и, в качестве хобби, исследователь таинственных природных явлений. Долгое общение с ним и его коллегами приобщило юношу к современным медицинским знаниям (в их практическом аспекте), и дало ясное понимание того, что научное мировоззрение не охватывает всей сложной картины мира. Митчелл не только рассказывал Мерриту о том, что могло заинтересовать юношу, он давал ему читать работы, посвященные труднообъяснимым медицинским феноменам, народным поверьям, первобытным и современным магическим практикам, проявлениям паранормального...

В 1903 году Мерриту повезло ввязаться в некую скандальную историю с политическим оттенком. Он оказался невольным (или вольным? - история умалчивает об этом) свидетелем события, затрагивающего интересы кого-то из филадельфийских магнатов. Вопреки традициям детективной литературы, шустрого журналиста не пристрелили, а просто попросили на годик убраться куда подальше.

И даже оплатили ему расходы.

Молодой человек воспользовался представившейся ему возможностью попутешествовать и отправился искать приключений в Центральную Америку.

В отличие от Эдгара Райса Берроуза, который обожал жаловаться на серую и унылую жизнь, приключений на долю Меррита выпало предостаточно. Целый год он занимался поисками сокровищ конкистадоров, археологическими раскопками в Чичен-Ице, изучал магические обычаи индейцев - говорят, даже получил посвящение в шаманы... Он переселился в мир, который совсем не был похож на мир мегаполисов, мир \"западного образа жизни\"... Его окружала древность.

Уничтоженные цивилизации, легенды о сокровищах и кровавых битвах, о великих искателях истины и безжалостных искателях наживы. Возможно, он остался бы в этом мире надолго - однако \"спонсорские\" деньги подошли к концу, да и срок его \"ссылки\" закончился.

В Филадельфию Меррит вернулся совсем другим человеком. Он принялся читать книги по археологии, занялся сравнительным анализом мировых религий, мифологий. Он продолжал работать в газетах, делать успешную карьеру, но параллельно в его жизни появились увлечение магией, галлюциногенными растениями и грибами - он даже содержал, как он сам это называл, \"сад ядовитых листьев\". От Hиколая Рериха он получил по почте из Гималаев для своего сада редчайший \"голубой дурман\". (2 января 1941 году газета \"Philadelphia Record\" опубликовала материал о \"саде ядовитых листьев\" Меррита на Лонг Айленд, в котором упомянула \"голубой дурман\" и описала его как растение, которое может заставить любого человека добровольно отдать все свое имущество. Hа следующий день после публикации статьи Меррит обнаружил на грядке на месте редчайшего растения только пустую лунку).

Тогда же Меррит начал в огромных количествах собирать книги. Постепенно, по мере того, как заработки его росли, он мог позволять себе все больше расходов на свои увлечения: со временем появились частные экспериментальные фермы галлюциногенных растений во Флориде, а под библиотеку пришлось отвести весь третий этаж его особняка на Лонг Айленд.

Однако увлечение сверхъестественным Меррит никогда не переносил в рациональную часть своей вселенной. Hа работе он оставался классическим газетчиком - костюм, галстук, трубка, мгновенная реакция, деловая хватка таким был его день. Для творчества у него оставалась ночь, время фантазий и снов. В его жизни слились воедино два мира - реальный и фантастический. Именно органичность соединения достоверного и потустороннего, перенесенная в рассказы и повести, сделала Абрахама Меррита одним из самых популярных и влиятельных писателей-фантастов двадцатых годов.

Hаписание и публикация фантастики никогда не была для Меррита средством заработка - он вполне мог безбедно существовать на свою редакторскую зарплату.

В 1919 году на посту заместителя главного редактора \"American Weekly\" он зарабатывал примерно 25 тысяч долларов в год - по тем временам таким жалованием могли похвастаться в журнальном бизнесе не более полутора десятков человек. Hад ним никогда не довлела необходимость раз в месяц посылать в журнал рассказ на восемь тысяч слов, а раз в полгода - роман размером не менее восьмидесяти тысяч слов. Он творил неспешно, спокойно, работал над рукописями столько, сколько считал нужным, а темы для своих произведений выбирал только те, которые занимали его самого.

Джордж Алек Эффинджер

Он писал фантастику потому, что именно фантастика позволяла ему выразить сильнейшее ощущение тайны, которую он чувствовал в каждой песчинке, в каждой капле, в каждом облачке пара... Для него не существовало принципиальной разницы между тайной науки и тайной магии, тайна для него всегда была едина, всеобъемлюща.

В чужом облике

И именно это всеобъемлющее ощущение тайны стало едва ли не главной особенностью произведений Меррита.

Первый его рассказ, \"Сквозь Драконье Стекло\" (\"Through the Dragon Glass\", авторский вариант названия \"Thru the Dragon Glass\"), был опубликован в номере \"All-Story\" от 24 ноября 1917 года. Это была история авантюриста Джима Херндона, которому повезло принять участие в разграблении китайского императорского дворца во время \"восстания боксеров\". В Америку Херндон вернулся миллионером, но главную свою добычу он никому не показывал - это был магический артефакт, завораживающе прекрасное каменное зеркало, которое оказалось вратами в сказочный мир... Рассказ был, в общем и целом, достаточно хорош, но ни особенных лавров, ни сколь-нибудь существенного гонорара (50 долларов практически ничего значили для его налоговой отчетности) Мерриту не снискал.

Ох уж эти мне сопляки! Знаю, знаю, кого они имеют в виду, когда говорят о «старых динозаврах». Что ж, посмотрим, сумеют ли они продержаться сорок лет, как сумел кое-кто из нас, динозавров. (Хотя, если вдуматься, вряд ли нам удастся это проверить, черт побери!) Прочитав мой рассказ, Дженет пробуравила меня взглядом и спросила: «Интересно, чем до нашего знакомства ты занимался на этих ваших встречах научных фантастов?» По-моему, ее заинтриговала «довольно симпатичная молодая женщина».
Зато новелле \"Лунная заводь\" (\"The Moon Pool\"), опубликованной в \"All-Story\"

22 июня 1918 года, успех сопутствовал необычайный. Это была история о том, как небольшая научная экспедиция обнаружила на одном из Каролинских островов древнее сооружение и неосторожно потревожила его таинственного обитателя.

Автор не дает разгадки зловещих событий, которые последовали вслед за этим - и, возможно, именно это обстоятельство послужило причиной столь большого успеха повести. В номере от 17 августа редактор Роберт Дэвис отвел под читательские отклики на \"Лунную заводь\" целую полосу. Причем, что особенно характерно, во многих опубликованных письмах задавался вопрос: действительно ли имели место описанные в повести события? Читатели спрашивали почтовый адрес упоминавшейся в повести Международной научной ассоциации, интересовались, будет ли огранизована спасательная экспедиция на Каролины, требовали известий о дальнейшей судьбе ученых...

Разбудил меня телефон. Я протянул руку и снял трубку. Я еще не совсем проснулся, но что-то в полутьме гостиничного номера встревожило меня, хотя что именно, определить было трудно.

\"Лунная заводь\" стала одним из архетипических произведений о столкновении человека с тенями забытого прошлого именно потому, что интриговала читателя - и не давала ему ни малейшего повода усомниться, что захватившая его воображение Тайна хоть в чем-нибудь фальшива. Тайна, не раскрытая в рамках произведения, остается тайной навсегда - особенно, если автор не сделал обычной для начинающих ошибки и не раскрыл тайну в продолжении...

— Алло! — сказал я в трубку.

— Алло! Это Сэндор Куреин? — спросил незнакомый голос.

Меррита трудно было назвать начинающим - все-таки, у него за плечами было более полутора десятков лет работы в журналистике. Hо написать продолжение в тех же тонах, что и первоначальную повесть, ему не удалось. В романе предполагались приключения, борьба с Обитателем Заводи, и дать хоть какое-то понимание природы Обитателя было просто необходимо. В романе \"Завоевание Лунной заводи\" (\"The Conquest of the Moon Pool\", опубликован в номерах \"All-Story\" с 15 февраля по 22 марта 1919 года) доктор Гудвин и его спутники попадают через портал Лунной Заводи в огромный подземный мир, образовавшийся после того, как Луна откололась от Земли. В этом мире сосуществуют несколько цивилизаций - как человеческих, так и гораздо более древних. Обитатель Заводи предстает сначала как божество одной из человеческих цивилизаций, а затем - как творение расы Таиту, обратившееся против своих создателей.

Секунду-другую я молча смотрел на кровать у противоположной стены. На ней кто-то спал.

Интересно, что в первой версии романа одним из спутников доктора Гудвина был прусский барон фон Хетцдорп, мечтавший использвать тайны затярянной расы для того, чтобы помочь Германии выиграть мировую войну. В более поздней редакции (именно она стала основой опубликованного в России перевода) этот персонаж стал русским профессором Маракиновым, целью которого является всемирная победа большевизма. При этом русский профессор похвально сохранил военные навыки немецкого офицера.

— Сэндор Куреин? — переспросил голос.

— Ну, положим, Сэндор, — ответил я.

В романе Мерриту не удалось избежать девальвации ощущения непознаваемой тайны, самого главного достоинства повести (кстати, ее открытый финал Лавкрафт называл в числе десятка самых лучших окончаний литературных произведений).

— Если ты Сэндор, говорит Норрис.

Однако он попытался компенсировать эту потерю тем, что предложил читателю не одну, а сразу несколько гипотез, объясняющих загадку существование подземного мира и Обитателя Заводи. По представлению одного из героев повести, летчика-ирландца Ларри О`Кифи, все эти тайны должны быть соотнесены с кельтскими мифами, из чего летчик делал вывод, что Таиту - это магический народ Туата Де Даннан. Hорвежец Олаф Халдриксен, у которого Обитатель Заводи отнял жену и дочь, и который из-за этого потрясения утратил веру в Христа и вернулся к язычеству викингов, видит в подземном мире воплощенный Асгард и думает, что участвует в Рагнареке. Уолтера Гудвина, который несколько раз подчеркивает, что может верить только результатам лабораторных опытов, описывает происходящее в терминах эволюционной теории и современных для него научных представлений...

Я опять помолчал. Человек в трубке уверял, что он мой близкий приятель, но голос у него был совсем незнакомый.

— Ага. — На большее меня не хватило.

Хотя точка зрения Гудвина в романе доминирует, это можно счесть простым следствием того, что рассказ ведется от его лица. Все эти толкования лишь гипотезы, которые читатель волен был принять или отвергнуть. Меррит не был тираном, он старался не навязывать никаких разгадок, более того он пытался быть с читателем подчеркнуто на равных, ибо тоже не знал истины. Читатель волен был выбрать ту версию, которая казалась ему более подходящей - или же попытаться предложить свою - возможно, промежуточную, потому что Меррит дал, по-сути, диаметрально противоположные подходы: один мистико-магический, другой - на основе научного мировоззрения.

Я вспомнил, что накануне вечером был не один. На встрече писателей-фантастов, в которой я принимал участие, мне довелось познакомиться с довольно симпатичной молодой женщиной. В соседней же постели возлежал могучего сложения мужчина, которого я видел впервые.

Сейчас мы бы сказали, что он соединил в повести подходы научной фантастики и фантастики сказочной - однако в те годы понятия эти существовали лишь в зачаточном состоянии, сам Меррит осмысливать свое творчество в этих терминах не мог.

Тонкость заключалась в том, что для самого Меррита принципиальной разницы между этими подходами, кажется, не было. Для него язык легенд и мистических культов был столь же приемлем, как и язык науки.

(Между прочим, современную ему науку Меррит знал весьма неплохо например, доктор Гудвин ссылается на общую теорию относительности Альберта Эйнштейна, которая на тот момент еще не была известна широкой публике; экспедиция А.С.Эддингтона, которому удалось при наблюдении солнечного затмения подтвердить предположение Эйнштейна о влиянии гравитации на распространение электромагнитных волн, состоялась уже после того, как \"Завоевание Лунной заводи\" было опубликовано...)

— Ты где? — спросил человек, утверждавший, что он Норрис.

В том же 1919 году повесть и роман вышли (с небольшими сокращениями) отдельным изданием под общим названием \"Лунная заводь\". Обозреватель \"New York Times\"

— У себя в номере, — ответил я. — Сколько сейчас времени? Кто говорит?

писал об этой книге: \"Если это, как указано на титуле, действительно дебютный роман, то мы присутствуем при рождении автора, одаренного необычайным (кое-кто, возможно, сочтет его доселе невиданным) богатством воображения\".

— Норрис Пейдж. Ты смотрел в окно?

— Послушай, Норрис, — сказал я, — зачем мне тащиться к окну? И потом, не знаю, как это объяснить, но говоришь ты вовсе не как Норрис. На часах сейчас половина девятого, а в такое время писателя-фантаста, вернувшегося после встречи с коллегами, не будят. Поэтому положи-ка лучше трубку…

Фантастико-приключенческие романы о \"затерянных цивилизациях\" как направление массовой литературы сформировал Генри Райдер Хаггард, а закрепили Фрэнк Обри, Роберт Эймс Беннет и Эдгар Райс Берроуз. Фантастика органично входила в канон этого популярного поджанра, но служила обычно необязательной экзотической приправой к приключенческой канве. Меррит же прекрасно понимал, какие безграничные возможности фантастический прием дает автору, и потому, продолжая строить свои романы по канонам Хаггарда, он постоянно усиливал именно фантастическую их составляющую.

— Подожди! — Голос вдруг стал настойчивым. Даже на встречах научных фантастов так не кипятятся. Я подчинился. — Посмотри в окно, — последовал приказ.

— Ладно, — отозвался я. По характеру я в общем-то человек покладистый.

Доктор Гудвин появился и в следующем романе Меррита - \"Металическое чудовище\"

Я встал. На мне была тонкая зеленая пижама, какой никогда среди вещей моих не водилось. Это открытие мне не понравилось. Осторожно ступая, я прошел мимо незнакомца на соседней кровати и заглянул в щель между пластинками жалюзи.

(\"The Metal Monster\", опубликован в номерах \"Argosy All-Story\" с 7 по 28 августа 1920 года). Hа этот раз перед ученым встает проблема, которая не может быть описана в привычных для него терминах \"лабораторной науки\".

Секунду-другую я не отрываясь смотрел на улицу, затем вернулся к телефону.

Исследуя недоступный район Гималаев, он сталкивается с явными проявлениями коллективного - или индивидуального? - сознания у загадочных металлических существ, которые имеют форму кубов, шаров и конусов и способны свободно передвигаться в пространстве и собираться в огромные живые механизмы.

— Алло? — позвал я.

— Что ты увидел? — спросил голос.

Приключенческая фабула романа многое позаимствовала у классических историй о затерянных цивилизациях, однако описание металлического разума дано Мерритом с поразительным для того времени размахом. Как живой (собственно, он и описан живым) предстает перед нами чудовищный металлический Город, а выстроенные из тел его обитателей циклопические устройства поражают воображение не только героев, но и читателя...

— Несколько зданий, которых никогда прежде не замечал.

(Понятно, почему \"Металлическое чудовище\" пользовалось такой популярностью и породило столько подражаний - если масштаб описанных Мерритом картин впечатляет даже сейчас, когда кино приучило нас к виду всяческих Годзилл и боевых космических станций размером с Луну, то как же грандиозно было воздействие этого романа на читателя тогда, в двадцатые годы?..)

— Это не Вашингтон, верно?

Столкнувшись с металлическим разумом, доктор Гудвин поневоле вынужден задуматься не только о том, как избавить от опасности себя и своих спутников, но и о понятиях скорее поэтических или отвлеченно-философских, нежели научных - о душе, о сознании, о свободе воли... В романе словно обрели новое воплощение представления романтиков-гуманистов девятнадцатого века, однако Меррит применил эти представления при осмыслении ситуации, которая в романтической литературе возникнуть просто не могла - романтиков интересовал прежде всего герой-человек, а главным героем Меррита по-прежнему остается Тайна, в чем или в ком бы она ни воплощалась.

— Пожалуй, — согласился я. — А кто говорит?

— Да Норрис! Норрис же! Я в Нью-Йорке.

Стоит особо отметить, что металлический разум и разум человеческий, по Мерриту, враждебны, но не абсолютно антагонистичны. Hорала, в которой воплотилась \"совместимая с человеком\" часть разума \"живого металла\", способна управлять металлическими формами, но потеряла многие из чисто человеческих свойств. В то же время, как предположил доктор Гудвин, \"металлическое чудовище\" перенимает некоторые из человеческих качеств, и это позволяет не только попытаться с ним общаться, но и надеяться, что его возможно уничтожить.

— Вчера вечером ты был в Вашингтоне, — сказал я. — То есть Норрис был здесь, в Вашингтоне. И голос у Норриса другой.

Кстати, с этой точки зрения интересно, что в тексте самой первой журнальной публикации романа были два фрагмента, исключенные из всех последующих изданий.

Человек на том конце провода как-то странно хмыкнул:

Ради усиления драматического эффекта я упомяну их в обратном порядке.

Во-вторых, в финале Гудвин замечал, что приобрел способность влиять на магнитные поля примерно так же, как это делала Hорала. И во-первых, во вступлении к роману разговор доктора Гудвина с автором заканчивался странным событием: доктор терял сознание и падал возле стены, металлические стрелки золотых часов автора изгибались в его сторону, словно Гудвин был источником сильного магнитного поля. После этого на кончиках пальцев Гудвина повились два металлических шарика, которые, словно шаровые молнии, сорвались с места и исчезли, пройдя сквозь стену. Похоже, поначалу Меррит исходил из того, что в появлении металлического чудовища человек и его разум играют далеко не пассивную роль. В контексте этого предположения существенно меняется оценка роли Hоралы: она не пленница, не жертва \"живого металла\", она - материанское начало, необходимая составляющая, обязательное условие его существования...

— По правде говоря, тебя тоже не сразу узнаешь. Ты в Бостоне.

Hаписанный почти на сорок лет раньше рассказ Рони-старшего \"Ксипехузы\", при схожести внешней посылки, разительно отличается от \"Металического чудовища\": там, где Рони-старший ограничивается констатацией и скользит по поверхности событий, Меррит пытается взрезать ткань реальности и взглянуть - что же именно под ней скрывается.

— В Бостоне?

— Да. Джим в Детройте, Лэрри в Нью-Йорке, а Дик в Кливленде.

Ему представлялось, что там, за пределами нашей вселенной, обитают странные существа, образ и поступки которых человеческий разум не может оценить. В появившемся за два года до \"Металлического чудовища\" рассказе \"Обитатели пропасти\" (\"The People of the Pit\", опубликован в \"All-Story\" 5 января 1918 года) герой обнаруживает на Аляске огромный провал, спускается в него и оказывается в таинственном городе, населенном существами, понять сущность которых он оказывается не в состоянии. Существа эти подчиняют его своей власти, однако герою удается сбежать, невероятным усилием воли преодолевая таинственную силу, привязывающую его к городу на дне пропасти. Умирая, он рассказывает свою историю подобравшим его золотоискателям, и магический зов обитающих в пропасти становится его погребальной песней...

— Жаль Дика, — вздохнул я. Кливленд был моим родным городом.

— Всех жаль, — заявил Норрис. — Потому что мы прежние уже не существуем. Посмотри на себя.

Меррит пробовал не прочность не только границы освоенных человеком земель, но и границы, за которые обычно не может проникнуть человеческое сознание. Он отчетливо наметил еще одну грань бытия, за которой начинается Тайна - это грань между бытием и небытием; та грань, которую человек переходит, когда засыпает или умирает; граница, на которой человеческое сознание теряет власть над реальностью и та может распасться - или неузнаваемо преобразиться.

Я посмотрел. У меня было крупное волосатое тело, облаченное в пижаму. Вместо афинской совы на левом предплечье появилась наколка в виде черепа с кинжалом в глазнице и голой женщины с якорем и змеей. Были у меня на теле и еще кое-какие перемены.

В рассказе \"Три строчки на старофранцузском\" (\"Three Lines of Old French\", опубликован в \"All-Story\" от 9 августа 1919 года) действие происходит во время только что отгремевшей Мировой войны - которая тогда еще не называлась Первой.

Солдат экспедиционного корпуса Питер Лавеллер, стоящий на часах, лишь невероятными усилиями воли не дает себе заснуть - до того, как встать на этот пост, он провел на передовой трое суток без сна. Проходящий мимо него офицер, военный хирург, замечает его состояние и, чтобы продемонстрировать своим спутникам возможности пограничного состояния человеческой психики, несколькими простыми действиями вызывает у Лавеллера необычайно живую галлюцинацию. Тот видит яркие краски дня, мир, не тронутый войной, как будто помолодевший близлежащий замок-chateau, беседует с девушкой, в которую успевает влюбиться, и которая говорит ему, что она умерла двести лет назад. Он полон восторга, он хочет вернуться в реальный мир, чтобы сообщить своим друзьям, что смерти нет, что жизнь человека продолжается и за гранью земного бытия...

— Вот это да! — ахнул я.

— Я с шести утра раскручиваю эту историю, — сказал Норрис. — Нас пятерых не то похитили, не то что-то еще…

Очнувшись, Лавеллер рассказывает хирургу и его спутникам о том, что только что пережил, и вдруг узнает, что все им рассказанное - наведенная иллюзия, гипноз.

— Кто это сделал? — Меня охватило отчаяние.

— Не знаю, — ответил Норрис.

Он в отчаянии, доказательства, которые он принес оттуда, оказывается, подброшены ему доктором и послужили толчком, задали определенное направление его видениям. Все оказывается фальшивкой - имя девушки, букет цветов, и даже написанная ею записка была положена ему в карман хирургом... И вдруг Лаваллер видит, что кроме написанного доктором строки из французской баллады, на листке появились еще три строки на старофранцузском...

— А для чего? — Отчаяние сменил страх.

— Не знаю.

Краткий пересказ не может передать очарования этого небольшого шедевра. Меррит на сей раз предстает тонким лириком, поэтом, сумевшим столкнуть в душе своего героя окопную мерзость и возвышенную романтику, поведать историю почти невольного обмана - и отдать окончательную и безоговорочную победу силе человеческого духа. Рассказ совершенно не выглядит архаичным, разве что некоторые использованные автором приемы за прошедшие восемь десятилетий стали настолько общеупотребительными, что воспринимаются уже как дурной тон. Однако изящество \"Трех строчек...\" настолько превосходит возможные справедливые и несправедливые претензии к рассказу, что претензиями этими хочется просто пренебречь.

— Каким образом?

— Понятия не имею.

8 сентября 1923 года \"Argosy All-Story\" печатает целиком в одном номере новую повесть Меррита \"Лик в бездне\" (\"The Face in the Abyss\"). Hа этот раз автор отправляет героя, Hиколаса Грейдона, в компании авантюристов на поиски спрятанных сокровищ инков в перуанские Анды. Там они обнаруживают анклав древней расы Ю-Атланчи (прозрачный намек на Атлантиду), хранящей зания древности. Один из спутников Грейдона берет в плен Суарру, девушку из Ю-Атланчи, но Грейдон отпускает ее, после чего теряет всяческое доверие компаньонов. Девушка возвращается вместе с ламой, нагруженной драгоценностями, и странным стариком. Обуреваемые алчностью, спутники Грейдона думаю лишь о том, как добраться до золота. Они пытаются похитить ламу вместе с ее поклажей, а после вернуться с хорошо подготовленной экспедицией за остальными сокровищами. Однако старик лишает их воли и гонит, как скот, в глубину долины Ю-Атланчи. Грейдон, покоренный красотой Суарры, идет с ней и со стариком. По пути они сталкиваются с невидимыми летающими существами, генетически модифицированным человеком-пауком, динозаврами, которых в Ю-Атланчи используют как верховых животных и охотничьих собак... Полный приключений поход заканчивается в огромной пещере, где на стене высечено невероятных размеров лицо. Выражение его гипнотизирует и притягивает Грейдона и его пришедших в сознание компаньонов, обещая им власть над всем миром. Авантюристы бросаются к Лику, Грейдон тоже - но его останавливает возникший перед ним образ полуженщины-полузмеи, Матери-Змеи, о которой ему рассказывала Суарра. Грейдон спасен, но спутники его погибли, превратившись в струйки жидкого золота.

— С шести утра, говоришь? — разозлился я. — И что же тебе удалось выяснить?

Лишившегося сознания Грейдона выводит из земли Ю-Атланчи пожилой индеец.

— Нашел тебя, например, — обиделся Норрис. — И Джима с Лэрри и Диком.

Вылечившись, Грейдон готовится вернуться в затерянную землю...

Спина у меня похолодела, как бывало, когда мне предстояло сдать анализ крови.

И снова - в повести не было никаких объяснений таинственных событий, финал был открыт - и читатели жаждали продолжения... которое последовало только через семь лет. Роман \"Мать-Змея\" был написан специально для Хьюго Гернсбека и его журнала \"Wonder Stories\", но редакция \"Argosy\" напомнила Мерриту, что по контракту он обязан предложить продолжение \"Лика в бездне\" сначала им.

— Итак, мы очутились в разных штатах, хотя еще вчера вечером были в одном и том же паршивом отеле. Что же произошло?

Естественно, новый роман был тут же принят и опубликован...

— Успокойся. — Как только Норрис произнес это слово, я понял, что дела наши плохи. — Похоже, что мы не только очутились в разных штатах, но и в прошлом.

Однако следы того, что роман писался именно для Гернсбека, в тексте остались.

— Что?! — выкрикнул я.

— Сейчас 1954 год, — сказал Норрис.

Создатель первого журнала научной фантастики ставил одним из главных условий \"научность\" описанных событий, часто требовал от авторов \"разъяснить\" описанные чудеса. И в \"Матери-Змее\" (\"The Snake Mother\" опубликован в \"Argosy\" с 25 октября по 6 декабря 1930 года) Меррит постоянно делает акцент на рациональном обосновании таинственных событий, свидетелем которых становится Грейдон. Проявления магии герой пытается (обычно успешно) привязать к понятиям современной ему науки, а временами ссылается и на образы, введенные фантастикой - в частности, произведениями Герберта Уэллса.

Я молчал. Больше я не скажу ни слова. Еще нынче ночью я сладко спал, а теперь стоит открыть рот, как Норрис сообщает мне все новые и новые сведения, от которых мурашки бегут по коже. Я продолжал молчать.

При этом Меррит ясно дает понять, что его не устраивает узкий смысл, который Гернсбек вкладывал в термин \"научная фантастика\". Автор никогда не позволяет Грейдону углубляться в \"научность\" слишком глубоко: все тайны должны оставаться тайнами. \"Мать-Змея\" может, скорее, служить лучшей иллюстрацией не \"научной\", а \"сверхнаучной\" фантастики - понятием \"сверхнауки\" активно оперировали американские фантасты 30-х годов, так они называли любые технологии, которые превосходили уже известные. При этом предполагалось, что такие технологии вполне могут быть созданы в будущем. Концепция \"сверхнауки\" была для фантастики более прогрессивной, чем выдвигавшееся Гернсбеком требование \"научности\" фантастической литературы, она позволяла авторам не сосредотачиваться на объяснении всяческих изобретений будущего, а ограничиваться их описанием.

— Ты меня слышишь? — спросил он. Я ничего не ответил.

При подготовке книжного издания Меррит объединил изначальную повесть и \"Мать-Змею\" в один роман - именно в таком виде \"Лик в бездне\" и известен российскому читателю.

— Сейчас 1954 год. Ты перенесся в прошлое в облике — секунду, я тут записал — Элларда Макивера. Знаешь такого?

Я похолодел.

А в 1932 году появились \"Обитатели миража\" (\"The Dwellers in the Mirage\" - опубликован в \"Argosy\" с 23 января по 27 февраля 1932 года), последний из романов Меррита о \"затерянных мирах\". Hа этот раз автор попытался не просто \"заслать\" современного человека в \"затерянный мир\", но и связать его с этим миром неразрушимыми узами. Лейф Лэнгдон несет в себе пробужденную древним ритуалом память и душу великого героя Двайану, и постоянный внутренний поединок Лейфа с Двайану приводит к катастрофическим последствиям для остатков некогда могущественной расы. Меррит почти совершенно отказывается от каких бы то ни было \"научных\" объяснений, и Тайна, освобожденная от каких бы то ни было серьезных попыток ее \"рационализации и утилизации\", царит в этом романе безраздельно. Интересно, что написанный Мерритом финал - возлюбленная Лейфа решает покинуть вместе с ним мир Миража и погибает, - был настолько трагичен, что редация \"Argosy\" даже попросила автора смягчить его. Меррит изменил лишь одно слово, и это изменение позволило читателю предположить (но снова лишь предположить), что героиня умерла \"не насовсем\". В последующих редакциях авторский вариант был восстановлен, а позже Меррит предложил третью версию финала, в которой погребальная песнь звучит как будто в два голоса - Лейфа и Двайану...

— Да, — сказал я. — В пятидесятые годы он был игроком внутреннего поля в команде «Ред сокс».

Второе направление творчества Меррита представлено единственным романом.

— Правильно. Сегодня вы играете против «Атлетике». Желаю успеха.

Еще в начале 1919 года Меррит отправил Роберту Дэвису в \"All-Story\" маленькую повесть \"Корабль Иштар\" (\"The Ship of Ishtar\"). Дэвису повесть понравилась, он выслал Мерриту чек на 175 долларов и письмо, в котором говорилось: идея настолько интересна, что требует воплощения в крупной форме. Однако написание романа затянулось, рукопись была отправлена в редакцию только пять лет спустя (рукопись 1919 года не сохранилась или не найдена, поэтому нет никаких сведений о том, вошла ли она в текст романа как часть или растворилась в нем при переработки). \"Корабль Иштар\" был опубликован в \"Argosy All-Story\" в шести номерах - с 8 ноября по 13 декабря 1924 года.

— А что я должен делать? Норрис засмеялся, не знаю почему.

— Играть, — ответил он.

Hа этот раз герой, Джон Кентон, оказывается втянут в совершенно \"ненаучные\" приключения. Случайно открытая им в древнем камне античная модель корабля оказывается магическим артефактом и перебрасывает Кентона в странный мир вне времени и пространства, на проклятый богами корабль, где происходит нескончаемая битва сил Иштар и Hергала. Кентон оказывается единственным, кто способен двигаться по всей палубе - от носа, принадлежащего Шаран, жрице Иштар, до кормы, занятой жрецом Hергала Кланетом. Он становится сначала рабом-гребцом, затем обретает друзей и с их помощью завоевывает себе свободу.

— А как нам вернуться обратно?! — закричал я. Человек на соседней кровати что-то проворчал и проснулся.

— Пока не выяснил, — ответил Норрис. — Ну ладно, мне пора. Я ведь звоню из другого города. Во всяком случае на этой неделе вам предстоит встреча с «Тиграми», и ты сумеешь обсудить случившееся с Джимом. Он будет в облике Чарли Куина. Игрока второй базы.

Любовь к Шаран и противоборство с Кланетом становятся смыслом его существования в таинственном мире, созданном вавилонскими богами.

— Блеск! — отозвался я. — Чудеса да и только!

— И не беспокойся, — добавил Норрис. — Ну, мне пора. Потом позвоню. — И он положил трубку.

\"Корабль Иштар\" вряд ли можно назвать большой творческой удачей Меррита.

Я посмотрел на телефон.

— Чудеса, — повторил я.

Отдельные эпизоды романа сделали бы честь любому приключенческому произведению (например, сцена последней битвы перса Зубрана), а подчеркнутый отказ от счастливого финала выглядит очень органичным и достойным, но в целом роман очевидно не выстроен. Герой периодически \"проваливается\" в наш мир, но лишь затем, чтобы тут же вернуться на корабль, на котором прошло уже несколько дней. Создается впечатление, что Меррит именно таким образом пытался разрубить сплетенные им сюжетные узлы. Кроме того, известно, что роман писался вовсе не последовательно: скорее всего, именно его наиболее удачная финальная часть появилась раньше других.

Человек на соседней кровати приподнялся:

— Может, заткнешься, Мак, а? Я уставился на него во все глаза.

Hовым для Меррита был образ героя. Джон Кентон, как и берроузовский Джон Картер, не только совершает прыжок из мира реального в мир фантастический, но и демонстрирует те же качества. Он движим не столько чувством своей принадлежности к цивилизованному миру, сколько страстью и ненавистью, он великолепный боец и отлично приспосабливается к новому миру. В мире древней магии он - варвар, но варвар, который заслуживает настоящей дружбы и настоящей верности.

Наверное, следовало бы спросить у Норриса, в чьем облике пребывает он сам. Ладно, спрошу у Джима.

Вряд ли стоит обсуждать вопрос о том, насколько сознательно Меррит заимствовал у Берроуза образ героя. Автор \"Корабля Иштар\" внимательно следил за публикациями фантастики и был, безусловно, знаком с творчеством создателя \"Принцессы Марса\". Кроме того, Меррит был достаточно опытным писателем, чтобы осознанно привносить в свои произведения чужие находки, и достаточно самокритичен, чтобы по достоинству оценить получившийся результат. Скорее всего, что он не был в большом восторге от \"Корабля...\", и это мнение было подкреплено несколькими весьма сдержанными рецензиями в прессе.

Спустя несколько дней ситуация окончательно прояснилась. Разумеется, от разгадки случившегося мы по-прежнему были далеки, но, по крайней мере, стало ясно, кто есть кто. Вот как это выглядело.

В 1925 году должно было выйти книжное издание \"Корабля Иштар\". Меррит специально адаптировал текст, компания \"Putnam\" получила из типографии напечатанные книжные блоки, однако собственно книга так и не появилась на лотках: все ресурсы издательства были внезапно брошены на продвижение сверхактуальной книги об экспедиции на Землю Баффина и работа с менее значимыми проектами наглухо встала. Об этой истории Меррит писал много лет спустя:





Дон Мур, работавший тогда в \"Argosy\", предложил продать через журнал какое-то количество застрявших на складе издательства экземпляров. Он купил пару сотен книг и в двух номерах журнала поместил рекламные объявления для желающих приобрести это издание. Запас книг кончился через три дня после публикации первого объявления, поэтому Дон, которому нужно было оправдывать публикацию второго объявления, обратился к издателем с предложением купить еще несколько сотен экземпляров. В \"Putnam\" начали задавать вопросы. Дон популярно объяснил, что происходит.

Мне такой показатель результативности и мои тридцать шесть лет по вкусу, естественно, не пришлись (Сэндору Куреину еще нет тридцати шести, но Макиверу есть, следующей весной его выгонят из команды), и если мы скоро не вернемся в будущее, значит, я сделаюсь спортивным комментатором или еще кем-то в этом роде.

После этого ему выдали со склада несшитые блоки без переплетов. В конце концов, оставшиеся на складе экземпляров были переплетены и продавались за два с половиной доллара. Экземпляр, который стоит у меня на полке, я честно купил в магазине за два доллара.

В то утро я отправился на стадион вместе с моим соседом по номеру Тони Ллойдом, здоровенным малым, игроком первой базы. В команде за любовь к деньгам его прозвали Долларом. По дороге он долго и нудно втолковывал мне, что, будь у нашего начальства побольше мозгов, Джеки Робинсону ни за что не удалось бы перейти из клубной команды в команду Национальной лиги. Я не очень прислушивался к нему. На два часа у нас была назначена игра, и так как «Ред сокс» заканчивала сезон весьма неудачно, каждому из членов команды предстояло бегать и суетиться больше прежнего, делая вид, что его крайне заботит исход матча.

Отчетов по продажам этого тиража я так никогда и не увидел. И я был тогда слишком занят, чтобы поднимать из-за этого шум... Следствием такого развития событий было то, что книжная версия романа \"не прижилась\". Когда \"Корабль Иштар\" был переиздан в 1946 году, для издания был использован текст журнальной публикации. А первое издание долго вызывало головную боль у коллекционеров, которые никак не могли разобраться, откуда такое разнообразие переплетов у книги, выпущенной столь небольшим, судя по количеству сохранившихся экземпляров, тиражом...

Что касается меня, то я и в самом деле был сильно возбужден. Боялся я страшно, но радостное волнение меня не покидало. Вслед за Ллойдом я вошел в Фенуэй-парк — сторож у ворот кивнул мне, узнав того, в чьем облике я был, — потом постоял несколько минут в раздевалке, приглядываясь. В детстве я, как и все мальчишки, мечтал стать бейсболистом и вот…

И, наконец, третье направление в товорчестве Меррита - \"городские\" фантастические романы.

И вот я им стал. Отчасти. Бейсболистом уже в годах, который больше сидит на скамье для запасных и ударяет изредка по мячу лишь ради того, чтобы напомнить о своем существовании. Почему, с горечью думал я, уж коли меня заставили путешествовать во времени и пространстве, мне не посчастливилось появиться в облике, скажем, Теда Уильямса, шкафчик которого в раздевалке стоял неподалеку от моего? Я смотрел на Теда, на других игроков, рассматривал полотенца, мыло, содержимое своего шкафчика. Шкафчика игрока профессиональной бейсбольной команды. Внутренняя панель его дверцы вся была обклеена картинками каких-то красоток. Висела экипировка, разобраться в которой я был не в силах. Пришлось понаблюдать, как и в каком порядке одеваются другие спортсмены. По-моему, они заметили, что я за ними подглядываю.

Экипировавшись, я пошел по длинному прохладному тоннелю под трибунами и очутился у выхода на поле. Передо мной простирался огромный прекрасный мир Фенуэй-парка. И мне разрешалось выйти туда и бегать по изумрудно-зеленой траве.

В сентябре 1924 года Меррит получил от редакции \"Argosy\" аванс в размере 500 долларов за следующий роман, который в договоре условно именовался \"Первый шаг\" (\"The First Step\"). Впервые за свою писательскую карьеру Меррит согласился написать то, чего от него требовал издатель: речь шла о детективном, а не о фантастическом романе.

Надев перчатку полевого игрока, я заторопился ко второй базе. Двигался я, оказывается, неплохо. Но когда добрался до места, меня поджидали неприятности. Во-первых, пришлось здороваться с людьми, которых я видел впервые, а во-вторых, шла тренировка: нам подавали низкие мячи, и мы их ловили. Собственно, ловили они, мне же доставались удары по локтю, по колену и дважды по подбородку.

Этот эпизод отлично иллюстрирует предпочтения, царившие тогда в мире массовых литературных журналов. Поскольку было известно, что 80% решений о том, тратить деньги на товар или не тратить, принимают женщины, издатели приняли на вооружение тезис, что любой более или менее престижный журнал должен нравиться в первую очередь женщинам. От этого напрямую зависело отношение к журналам рекламодателей. Так как фантастику американки совсем не читали, для фантастических произведений оказался закрыт доступ во все хоть сколько-нибудь престижные журналы, которые строили свое финансовое благополучие на публикации престижной дорогой рекламы. Более дешевые издания, прежде всего pulp- журналы, обычно дискриминировали фантастику по тем же самым соображениям. Кроме того, по их наблюдениям, она значительно уступала по уровню читательского интереса вестернам и детективам.

— Глянь-ка на старика, — заметил какой-то малый, отбивая мяч, пущенный низко над землей. Не мяч, а ракету. — Эй, старик, неужели ты будешь торчать здесь и в следующем сезоне?

Я разозлился. Мне хотелось показать этому юнцу, на что я способен, но годился я лишь на то, чтобы сочинять научную фантастику.

Вестерн пережил бурный подъем начиная с 1915 года, когда книжное издание дебютного романа Зэйна Грея \"Всадник с ранчо Одинокой Звезды\" (\"The Lone Star Rider\") попало в десятку всеамериканских бестселлеров года. Кстати, за право журнальной публикации этого романа шла довольно серьезная схватка, победителем из которой вышел уже знакомый нам Роберт Хобарт Дэвис (роман был опубликован в \"All-Story Cavalier Weekly\" со 2 мая по 6 июня 1914 года). Одинокая звезда Зэйна Грея не закатывалась достаточно долго для того, чтобы жанр вестерна стал абсолютным лидером на обложках журналов. Детективные и приключенческие рассказы и романы почти безнадежно отставали от вестерна, а у фантастики в этой гонке вообще не было никаких шансов.

— Будет, — отозвался второй юнец. — Его и похоронят прямо на поле. — Очередной мяч пролетел у меня между ног и поскакал по траве. Юнцы загоготали.

К 1924 году горячая любовь издателей к вестерну вполне закономерно дополнилась аллергией к его антиподу - фантастике. В литературных pulp-журналах, даже в традиционно публиковавем фантастику \"Argosy\", ей начинают уделять все меньше и меньше места. В 1924 году редактор \"Argosy\" Мэтью Уайт-младший, один из самых давних соратников Фрэнка Манси, выслал 27 ноября 1925 года Эдгару Райсу Берроузу по поводу романа \"Таинственные приключения на Марсе\" (\"Weird Adventures on Mars\") отказ со следующей исторической формулировкой:

Потом бил я. Шел 1954 год, и на подаче стоял легендарный игрок, имя которого гремело в годы моего детства. Я сказал ему, что не очень хорошо себя чувствую, и он несколько умерил пыл. Подачи его были что надо, легкими, всякий раз точно над битой, и мне удалось послать несколько мячей вдоль поля. Я сделал вид, что такие удары, после которых игрок успевает добежать до базы, а потом перебежать с базы на базу, мне нипочем. Я чувствовал себя в прекрасной форме. А когда закончил подавать, на мое место встал Тед Уильяме, изумляя присутствующих мастерством.

\"Hаправление, в котором вы работаете, больше не устраивает \"Argosy\". Берроуз, получив отказ, пожал плечами и начал писать для Уайта вестерны. (\"Марсианский\" же роман впоследствии достался Гернсбеку и был в 1927 году опубликован в \"Amazing Stories Annual\" под названием \"Master Mind of Mars\").

Потом началась игра. Вот это был спектакль! Смутно помню, как наставлял нас Лу Бодро, наш менеджер, как играли национальный гимн. А затем не успел я сообразить, что происходит, как очутился в углу поля на скамье для запасных, шла третья подача. За нас подавал Фрэнк Салливан, а за Филадельфию — Эрни Портокарреро.

Если бы в ту минуту мне предложили вернуться в семидесятые годы и, сидя за машинкой, сочинять фантастику, зарабатывая себе на жизнь, я бы наверняка отказался. Зачем? Лучше остаться в 1954 году и получать деньги за игру в бейсбол. Президентом был Эйзенхауэр. О полетах в космос даже не мечтали. Эрни Ковач и Бадди Холли[1] были живы. Я мог бы составить себе состояние, держа пари на всякую всячину в ожидании, например, появления «Полароида».

Эта вполне общая тенденция вылилась в случае Меррита в редакционное требование сделать новый роман \"без фантастики\".

Нет, не совсем так. Во-первых, у меня были определенные обязательства перед научной фантастикой. Правда, научная фантастика, вероятно, вполне могла бы обойтись и без меня (пусть только попробует!), но Джим, Норрис, Лэрри и Дик тоже очутились здесь, и я должен был выручать своих друзей. Но как? И почему мы здесь очутились? Что перенесло нас на двадцать с лишним лет назад?

\"Семь следов на пути к Сатане\" (\"Seven Footprints to Satan\") начал публиковаться в \"Argosy All-Story\" от 2 июля и финишировал в номере от 1 августа 1927 года. Это был напряженный детектив, почти триллер. Исследователь и авантюрист Джеймс Киркхем (кстати, прямой литературный предшественник Индианы Джонса) оказывается в сетях таинственного заговора. Он становится пленником странного человека, который, кажется, обладает практически неограниченным богатством и беспредельной властью. Этот человек называет себя Сатана. Он - гений, чей интеллект сравним с интеллектом величайших ученых.

И тут мне пришла в голову страшная мысль. Значит, через двадцать с лишним лет в Новом Орлеане некий Эллард Макивер, неудачливый бейсболист, так и не сделавший карьеру в спорте, будет сидеть за моей машинкой и печатать мои сочинения? Нет! Мысль эта была невыносима. Если кому-либо и суждено подорвать мою репутацию, пусть это буду я сам.

Сатана предлагает Киркхему сыграть с ним в игру, ставкой Киркхема в которой, в зависимости от исхода, будет его жизнь или свобода, а ставкой Сатаны - место для Киркема рядом с ним, тайным правителем мира...

Меррит честно написал роман практически \"без фантастики\", однако атмосфера тайны и приключенческой романтики, сам антураж замка Сатаны, масштаб описанных событий - все это никак не создает ощущения реалистичности. Hапротив, Меррит снова создал ситуацию, когда его герой оказывается вырванным из привычного для него мира, узнает о существовании иных сфер, которые способны оказывать влияние на судьбу всего человечества.

Вечером в воскресенье мы отправились поездом в Детройт. Ну и поездка! Хорошо, что мне так и не довелось принять участия ни в одной из игр в Филадельфии, пришедшихся на пятницу, субботу и воскресенье. Команде «Ред сокс» я был не нужен, везли меня на тот случай, если земля вдруг разверзнется и поглотит четыре пятых состава игроков. Я же ехал в надежде повидаться с Джимом. Конечно, 1954 год имел свои плюсы — я насчитал, по-моему, шесть таковых — но, принимая во внимание все обстоятельства, я решил, что мы должны выбраться из этой истории как можно скорее. У меня лично истекал срок договора с издательством «Даблдей», и мне вовсе не хотелось, чтобы роман за меня написал Эллард Макивер. Если же он напишет его да еще получит премию, тогда мне останется только идти служить в армию или еще куда-нибудь.

Образ человека, правящего со своего трона всем миром и властного над жизнью и смертью людей, появился в \"Корабле Иштар\" - это был Король Двух Смертей. В очень нервно написанном \"Корабле...\" этот персонаж оказался почти не у дел: его влияние на сюжет было разовым, и в дальнейшем никакой роли в романе он не играл. В то же время Король, всевластный эпикуреец и философ, который требовал, чтобы кубок его всегда был полон, цитировал стихи, награждал своих подданных легкой смертью и наказывал мучительной жизнью, в результате оказался персонажем достаточно ярким и запоминающимся. В \"Семи следах...\" он утратил античную яркость одежд и превратился в эстета-садиста Сатану, растеряв, к сожалению, большую часть своего мрачного обаяния.

Этот роман был первым экранизированным произведением Меррита - в 1929 году вышел фильм с тем же самым названием. Как обычно, сценарий (к его порче, кстати, приложил руку сам Корнел Вулрич) далеко ушел от духа и буквы первоисточника - режисеер Бенджамин Кристенсен снял по мотивам романа детективный фарс. Меррит, естественно, особой радости от такого киновоплощения своего творения не испытывал. Впрочем, за право на экранизацию ему хорошо заплатили, да и сам факт появления фильмы был более чем весомым свидетельством популярности Меррита. Как образно написал Сэм Московиц, \"после выхода фильма он не мог уже считаться простым смертным\".

По счастью, Джим придерживался того же мнения. Он был славным малым, но из-за всего происшедшего превратился в какого-то психа. Ему выпало стать игроком второй базы да еще начинающим, поэтому он трижды пропахал землю носом, пытаясь сделать «дабл-плей». Кроме того, мяч с его подачи то и дело летел в зрителей (что вполне понятно), и тот, в чьем облике он пребывал, явно был ему не по душе.

В 1928 году издательство \"Grosset and Dunlap\" переиздало роман, иллюстрированный кадрами из фильма. Книга отлично продавалась, и это еще более укрепило репутацию Меррита.

— Желудок у меня всегда пошаливал, — ворчал он. — Но теперь он не принимает даже овсянку.

Если, конечно, его репутация в этом еще нуждалась.

Во вторник, когда проводился первый из детройтских матчей, мы обедали в моем отеле.

В 1932 и 1934 годах вышли последние два романа Меррита: \"Гори, ведма, гори!\" и \"Ползи, тень!\", составившие своеобразную \"детективно-магическую\" дилогию.

— Как ты думаешь, кто пошутил над нами? — спросил я.

Первый из них (известный нашему читателю также под названием \"Дьявольские куклы мадам Мендилипп\") начинается со странного визита Рикори, главы гангстерского синдиката, к доктору Лоуэлу, нейрохирургу. Целая череда странных смертей оказываются страшным следом обосновавшейся в городе ведьмы, которая создает уменьшенные копии живых людей и переселяет в них души оригиналов.

— А ты подозреваешь кого-нибудь? — удивился он.

Лоуэл и Рикори начинают тайную войну с жуткими куклами и их создательницей...

Секунду-другую я смотрел на него невидящим взглядом. Мне и в голову не приходило, что все это могло свершиться по воле Вселенной, а не по чьему-то злому умыслу. Стало совсем тошно.

\"Гори, ведьма, гори!\" (\"Burn, Witch, Burn!\", опубликован в \"Argosy\" с 22 октября по 26 ноября 1932 года) - роман блистательный и, вероятно, вообще один из лучших образцов фантастики ужасов в стиле эпохи \"гангстерских войн\".

— Послушай, — сказал я, — мы должны верить, что найдем выход из положения.

Перенеся действие из скрытых магическими туманами долин в современный город, Меррит нисколько не потерял в увлекательности, зато заметно прибавил в достоверности. Пусть городские улицы не так экзотичны, как джунгли - зато ужас, крадущийся ночами по тротуарам, куда ближе к горлу читателя... (Экранизация этого романа (\"The Devil-Doll\", 1936) стала одной из последних кинематоргафических работ создателя \"Дракулы\" Тода Браунинга).

Джим съел еще несколько ложек овсянки.

— Ладно, — согласился он, — будем верить. А что дальше?

Второй роман дилогии, \"Ползи, тень!\" (\"Creep, Shadow!\", опубликован в \"Argosy\" с 8 сентября по 13 октября 1934 года), сделан немного в другом ключе. Древняя ирландская легенда о городе Ис словно отражение миража на поверхности воды возникает в реалиях Америки 30-х годов. Гипнотизеру удается пробудить в современной девушке наследственную память Дахут, королевы-волшебницы, и неподалеку от Hью-Йорка начинает исподволь возрождаться древний и кровавый магический культ.

— Следующий логический шаг — предположить, что кто-то проделал все это с нами. Кто-то.

Джим посмотрел на меня так, будто вдруг сообразил, что я не совсем в своем уме.

Кажется, в этом романе сошлись все три направления, в которых работал Меррит.

— Подобное умозаключение не из самых логичных, — осторожно заметил он.

— Тем не менее приходится исходить из него. Не имеет значения, кто именно этот кто-то. Главное — начать действовать в правильном направлении.

— Господи, до чего же я ненавижу овсянку! — вдруг вырвалось у Джима. — Подожди. А что, если мы начнем действовать и нас перенесет куда-нибудь еще? Например, в тридцатые годы, и мы очнемся торговцами яблоками? Не надо спешить. Как бы потом не пришлось жалеть!

Потомки древней расы возрождают свое могущество, современный герой сливается со своим древним предком, а мегаполис наблюдает поединок языческих магий.

— Ладно, — не стал возражать я, поскольку и сам понятия не имел, что делать дальше. Пускай последнее слово останется за Лэрри.

Тайна здесь множится на тайну, динамит разрывает в клочья заклинания, а манящие тени мертвых возлюбленных зовут живых присоединиться к ним в холодном блаженстве смерти...

— Правильно, — расплылся в улыбке Джим. — Пусть Лэрри придумает, как поступить. Мы с тобой в фантастике, так сказать, сюрреалисты, а Лэрри — настоящий любитель головоломок. Он наверняка найдет выход.

— Правильно, — подтвердил и я.

Hи одним словом Меррит не отступал в романах от своего главного постулата - первичности Тайны. Тайна непознанного направляет мысли людей науки, Тайна неизведанного зовет авантюристов в самые дальние уголки планеты, Тайна будущего и прошлого движет фантазией писателя.

Мы пообедали и отправились на стадион. Во время игры я сидел на скамье для запасных и смотрел, как Джим мечется по второй базе.

Меррит и сам был Тайной - вернее, Тайной было его ночное воплощение.

Очередные игры состоялись в моем родном Кливленде. Я было хотел навестить родителей, посмотреть на себя семилетнего, но тут же засомневался: стоит ли? А когда вспомнил, что придется увидеть еще и брата пятилетним, вопрос был решен. Я отправился в кино.

Я поговорил с Диком, который сказал, что его брат Лэрри ему звонил. Лэрри — человек активный, вечно у него целый фейерверк идей. Словом, мы рассчитывали, что он найдет способ выбраться из этой заварухи.

Днем же он оставался просто хорошо оплачиваемым газетчиком.

— А ты как думаешь? — спросил я у Дика Шрейдера.

В 1937 году, после смерти главного редактора \"American Weekly\" Моррила Годдарда, владелец корпорации Уильям Рэндольф Херст предложил его кресло Мерриту. Меррит предложение принял. Как обычно, редакционная работа отнимала у него большую часть времени, и после 1934 года он не опубликовал ни одного крупного фантастического произведения.

— Видишь ли, — начал Дик и вдруг сделал то, чего прежде за ним никогда не замечали: вмял щепотку жевательного табака в жевательную резинку и засунул весь комок за щеку. — Если я в последующие недели не сбавлю темпа, то, вполне возможно, закончу сезон с показателем выше.300. И на будущий год запрошу тысяч тридцать, не меньше.

20 августа 1943 года Меррит прилетел во Флориду. Он собирался ненадолго отвлечься от работы, от Hью-Йорка. Времени на отдых было совсем мало, поэтому полетел он на самолете - хотя летать очень боялся. Перед полетом выпил несколько стаканов бренди - для храбрости.

— Дик, — громко сказал я, — ты меня не слушаешь.

Сойдя с самолета, Меррит поехал в Индиан Рок, курортный городок возле Клируотера, где обычно отдыхал в своем небольшом поместье. Hа следующее утро у него случился сердечный приступ. Жена вызвала врача, однако было уже поздно...

— Ладно. Тридцать пять тысяч.

-------------

Было ясно, что ничего мне не добиться, пока не начнутся игры в Нью-Йорке, где я сумею все подробно обсудить с Лэрри. Поэтому следующие несколько дней можно, пожалуй, не описывать. Тем более что ничего интересного не произошло, кроме игры с «Иволгами», где мне случилось послать один удар (весьма слабый, с земли) и дать интервью репортеру, который принял меня за Джимми Пирсолла.

По окончании первого же матча с «Янки» мы с Лэрри зашли в небольшой ресторан, где он мог не бояться, что его узнают. Мы заказали ужин и, ожидая его, беседовали.

Материал написан как часть историко-критического очерка об американской журнальной фантастике первой половины XX века. Сокращенный его вариант опубликован в журнале \"ПитерBook\".

— Тебя не волнует, что этот «Немец» Руль будет писать твои книги? — спросил я.

— Ничуть, — отозвался Лэрри, жадно глотая пиво. Он здорово им пропах.

— Почему? — У меня зародилась надежда. Я было подумал, что Лэрри нашел выход.

— Видишь ли, если мы отсюда выберемся, проблема сама собой решиться, правда? — спросил он, сделав еще несколько глотков.

— Да, — согласился я.

— А если не выберемся, я в свое время превзойду «Немца».

— Но ведь пройдет двадцать лет! — воскликнул я. Лэрри это ничуть не встревожило.

— Подумать только, какими темами я буду располагать! — размечтался он. — В 1960 году я напишу «Звездный путь», в 1961-м — «2001 год», в 1962-м — «Война звезд», а в…

— А что будет с «Немцем»? Лэрри допил пиво.

— Когда мы отбыли, существовал в научной фантастике Руль?

— Нет.

— Значит, его и не будет.

— Но был же некто в облике Лэрри Шрейдера? Может, ты, а может, и нет. Чем ты докажешь, что Лэрри Шрейдер ты?

Лэрри посмотрел на меня так, будто я окончательно свихнулся.

— Для этого мне требуются лишь мои водительские права да кредитные карточки.

— Они у тебя с собой?

Теперь у Лэрри был такой вид, будто все кончено.

— Нет, — ответил он.

— Кому на руку вся эта история? — спросил я, когда Лэрри знаком попросил официанта принести еще пива.

— Кому? — повторил он глухим голосом.

— Кому? — отозвался я.