Этюдник мой стоит в высокой густой траве. Я сижу рядом. Делаю вид, будто напряженно обдумываю работу, а на самом деле, конечно, просто подслушиваю двух говорливых незнакомцев. Над их головами вьются бабочки – белые, желтые, голубые, рядом деловито пасутся толстые утки.

При этом считается, что все мы находимся на одной из центральных городских улиц. До знаменитой Святой Анны отсюда минут пять ходу, до Кафедральной площади – еще столько же.

На всех картах это благословенное место фигурирует под названием «Кранто гатве». То есть Береговая улица. Тут нет ни жилых домов, ни фонарных столбов, ни даже какого-нибудь ветхого забора, на который можно было бы повесить табличку с названием. Зато много травы, цветов и деревьев. И густые заросли кустарника. И один из лучших видов на дома и сады Ужуписа – там, на другом берегу. Словом, мы сидим в очень хорошем месте.



Ну как – «мы сидим». Я с этюдником отдельно, а эти двое – отдельно, сами по себе. Пришли, уселись на траву всего в десятке метров от меня. Хотя берег совершенно безлюден, вполне могли бы отойти подальше. Мне же каждое их слово слышно. Но им, похоже, плевать. Или, наоборот, нравится, что кто-то их слышит? Некоторые шутники любят вот так, на публике нести чепуху и исподтишка наблюдать за реакцией. А может, я теперь человек-невидимка? Поди разбери. Но я в любом случае только за. Мне интересно. Так интересно, что краска на кистях уже засохла, то-то радости будет потом их отмывать.



– Тут еще есть Нерис, – говорит зеленоглазый. – Большая, серьезная, солидная река, настоящая граница, делит город на две части – почти равные, но неравноценные. Лично я к Правому берегу равнодушен, слишком уж он реален и, как следствие, деловит. Мне там делать совершенно нечего, а вот на мосту постоять – отличное занятие. На любом, все хороши… Хочешь попробовать? Здесь совсем недалеко. Сперва по берегу до Святой Анны, потом пересечь Кафедральную площадь и, считай, дело в шляпе.

– Которой у нас, между прочим, нет.

– Зато мы у нее есть.

– Ну да. Целых два белых кролика, – смеется его друг. – Повезло этой шляпе, чего уж там.

А уж мне-то как повезло. Одно удовольствие их слушать.



– Не знаю пока, что там с Нерисом, – говорит скуластый. – А вот в Вильняле, несомненно, водятся русалки. Видимо-невидимо.

– Бывалые рыбаки ловят их на суши из японских забегаловок, – подхватывает зеленоглазый. – Местные русалки так любят суши, что даже удочка ни к чему. Достаточно показать, поманить, и она сама на берег полезет.

– Погоди. А зачем рыбакам ловить русалок? Их же не едят. А если едят, я так не играю.

– Вечно у тебя одна жратва на уме. Почему все, что поймал, обязательно надо сразу в рот тянуть? Может быть, русалок просто для красоты в домах держат?.. Или нет, не так. Например, они поют. Сладчайшими, прельстительными голосами. Как старшие сестры их, сирены. Но все же никто не цепенеет и волю не теряет. Просто слушают, распахнув рот, забыв обо всех делах и заботах. И все.

– Ладно. Значит, русалки у нас поют. А в перерывах лопают суши и сашими. Роллы тоже годятся. Главное, чтобы не с огурцом. Да будет так.

– Чем, интересно, тебе огурец не угодил?

– Понятия не имею. Просто у меня тяжелый характер. Мне совершенно необходимо всегда иметь в запасе образ врага. Огурец сойдет.

– Ладно, – кивает зеленоглазый. – Как скажешь.



Совсем психи, восхищенно думаю я. Такие прекрасные психи. И как же хорошо, что никому до сих пор не пришло в голову их вылечить. Это была бы невосполнимая потеря.



– Еще туманы, – говорит скуластый. – По моему опыту, без туманов никак. Если у нас не будет туманов, можно сразу прикрывать лавочку.

– Как это – не будет? За кого ты меня принимаешь?! Тем более с туманами тут и без нас все в порядке. Величайшее виленское сокровище. Жемчужина княжьих снов. И практически в полной сохранности. Время над ними не властно, равно как и людская суета.

– Отлично. Верю на слово. Но. Того, что есть, по умолчанию недостаточно. Было бы достаточно, нам с тобой и делать ничего не пришлось бы. Значит – что? Значит, надо распоясаться.

– Ты, похоже, уже вполне распоясался, – одобрительно говорит зеленоглазый.

– Распоясаться в данном случае следует не столько мне, сколько туманам. Пусть берут все в свои руки. Пусть покажут, кто в этом городе хозяин. Для начала пусть просто стирают все на хрен, каждую ночь. А потом возвращают на место. Можно как было, можно с некоторыми небольшими измнениями. Второй вариант мне, сам понимаешь, нравится больше. Но я не настаиваю. Как пойдет. Пусть хозяйничают, к примеру, между тремя и четырмя часами утра. Отличное время. Любители шляться по ночам будут в восторге, а я лоббирую их интересы. Сам такой – был, есть и буду.

– А кстати, о гуляющих. Вот с этой, к примеру, горы, – зеленоглазый машет рукой в сторону холма, увенчанного тремя белыми крестами, – должен открываться вид на вчерашний день. То есть на тот город, который был вчера. Поначалу, конечно, никто ничего не поймет. Но со временем непременно найдется кто-нибудь достаточно внимательный, чтобы заметить, к примеру, как резко изменилась погода. Скажем, весь день моросил дождь, а стоило забраться на холм, и над городом засияло солнце, в точности, как вчера. Спустился – а там опять мокро, и небо тучами затянуто. Или увидит, что над городом парят воздушные шары, которых, пока он поднимался, не было. И быть не могло, погода-то нелетная. Зато как раз вчера эти шары все небо заполонили, и вот этот красный с надписью «Ergo» точно так же низко-низко летел, чуть ли не царапая дном корзины колокольню Святого Иоанна… Словом, непременно найдется кто-нибудь достаточно внимательный и любопытный, чтобы сперва задуматься, а потом проверить свои догадки. И проверять, и перепроверять – снова и снова. И друзей за собой таскать, чтобы были независимые свидетели. И глядеть сперва недоверчиво, а потом – едва унимая сердцебиение. И наполнять город слухами, как же без них. Слухи – это в нашем деле главное.

– Отлично, – кивает его друг. – Просто слов нет. Я бы, пожалуй, предпочел позавчерашний день, но это, возможно, перебор. Действительно, пусть будет вчерашний. Для полной ясности.



Я уже не просто не рисую. Я уже даже не делаю вид, будто собираюсь рисовать. И кисточки давно упали в траву. И лежат там, скрестившись, сложившись в большой деревянный икс. Которым в школьных учебниках математики любят обозначать все неизвестное.



– Твой ход, – говорит зеленоглазый.

– Башмаки на перилах мостов.

– Что-о?

– Пусть люди развешивают на мостах свои старые башмаки. То есть не от балды, кто попало и когда попало, а в особых случаях. К примеру, когда человек твердо сказал себе, что начинает новую жизнь. И, чтобы придать силу своему решению, снимает обувь, в которой ходил старыми путями, оставляет ее на мосту и отправляется дальше, вдохновенный и босой. Ну, или не босой, если запасную пару с собой прихватил. Почему нет.

– Народ у нас хозяйственный, а башмаки – вещь полезная, долго не провисят, – ухмыляется его друг.

– Смотря какие. К тому же, далеко не каждый захочет вот так наугад на чужой путь становиться. С другой стороны, если все-таки будут растаскивать, оно даже и хорошо. Естественный круговорот башмаков и путей в природе, так и надо.

– Слушай, а ведь со временем некоторые горожане станут развешивать на мостах свои старые туфли для снов. В таком деле перемены даже желанней, чем наяву. А другие станут их таскать – просто из любопытства.

– Совершенно верно. Сам бы таскал. Мало ли чьи попадутся. Вдруг повезет.

– Ага. Отлично может получиться. Как же хорошо, что я тебя сюда заманил.

– Мне тоже нравится. Прекрасное развлечение выходит. И город замечательный – уже сейчас. А то ли еще будет.

– Единственное что плохо, моря здесь нет, – печально говорит зеленоглазый.

– Зато целых две реки. Мало тебе?

– Да хоть бы и три, все равно мало. Надо, чтобы море хотя бы мерещилось. Пусть будет его запах летними вечерами – для начала. И проходы к морю в глубине некоторых дворов. То есть тем, кто идет мимо, должно казаться, будто тут есть проход к морю, и если свернуть, непременно к нему выйдешь. Правда, сейчас совершенно нет времени, но в следующий раз – непременно. Прекрасное ощущение.

– Тогда еще должно быть одно особенное кафе у самой реки. Непременно с верандой.

– Есть уже такое. Будем мимо идти – увидишь.

– Отлично. Так вот, пусть все, кто сидит на веранде, видят оттуда море. И никакого другого берега, вода до самого горизонта, запах йода и водорослей, все как положено, без обмана. А как только расплатятся, выйдут на набережную – бац! – снова река. И другой берег – вот он, рукой подать, вброд перейти – раз плюнуть. Но всегда можно вернуться на веранду. И сидеть там сколько заблагорассудится.

– Популярное станет место.

– А то. Что дальше? Твой ход.

– Давно думаю, что надо бы слегка перемешать времена года. Аккуратно, без перегибов. Просто, к примеру, изредка снег в июле. Выпал, полежал полчаса, тут же растаял, все танцуют. И продолжают загорать.

– Тогда уж и оттепели посреди зимы. А то нечестно.

– Они здесь и так каждый год бывают.

– Не просто какой-нибудь жалкий плюс один по Цельсию, а хорошая, добротная, жирная оттепель. Плюс пятнадцать и подснежники прут как на дрожжах. На буйном цветении садов, впрочем, не настаиваю. Перебор.

– Будешь смеяться, но тут и без нашей помощи пару лет назад каштаны в декабре цвели. И форзиции в январе. И, кстати, никто не погиб, не замерз, весной снова цвели, как миленькие, такие молодцы. Впрочем, ты прав, нельзя полагаться на волю случая. Зимние оттепели не менее важны, чем июльский снег, значит – будут. По рукам?

– По рукам. Теперь смотри, есть такая важная штука как зеркала. С зеркалами вообще отдельная песня. Вернее, великое множество песен, все – хиты. Хоть альбом записывай… Знаю, что у тебя на уме – входы и выходы из ведомого в неведомое и, соответственно, наоборот. Для чего еще и нужны зеркала, все так. Но здесь у них будут и другие обязанности. Настолько пустяковые, что их вполне можно считать развлечениями. Из зеркал станут порой выглядывать чужие отражения и, смущенно хихикая, исчезать, уступая место законным владельцам места. И, конечно, в некоторых зеркалах дети смогут увидеть себя взрослыми, а старики – юными. Еще на зеркалах станут писать записки своим отражениям и порой получать ответы. И… Нет, стоп. Пошли прогуляемся. Да вот хотя бы к другой реке. Некоторые слова следует произносить, оставаясь на месте, а другие – только на ходу.

– Как скажешь.



Они поднимаются и идут по берегу в сторону рынка, а я, забыв о приличиях, этюднике и упавших в траву кистях, вскакиваю, чтобы побежать за ними – вот интересно, что я собираюсь делать, догнав? Не знаю и теперь уже никогда не узнаю, потому что, не сделав и шагу, падаю навзничь.

И просыпаюсь.



Я лежу в густой траве, чуть поодаль валяется деревянный икс, сложившийся из упавших кистей. Над моим этюдником вьются бабочки – белые, желтые, голубые, рядом деловито пасутся толстые утки. Мне очень смешно и немножко обидно – просто приснилось, надо же!

Вру. Совсем другая пропорция. Мне очень обидно и немножко смешно. Ровно настолько, чтобы не заплакать от разочарования.

Просто приснилось.



А может быть, и не приснилось, думаю я. То есть приснилось, конечно, но не «просто». Может быть, это были духи-хранители полян и ручьев, местная разновидность фэйри, или даже какие-нибудь мелкие локальные божества. Такие типы, если верить соответствующей литературе, обычно с удовольствием насылают волшебный сон на всех, кто встретится на их пути. Вот и на меня наслали. Вполне может так быть.

Вот теперь мне уже действительно очень смешно. И совсем чуть-чуть обидно. Исчезающе малая велична, можно игнорировать. Духи! Божества! Волшебный сон! А ведь только третьего дня справку о полной психической нормальности выдали – для управления автомобилем. Бедный наивный старенький доктор. Знал бы он, что творится у меня в голове. Особенно если поспать на солнцепеке.

Кстати, да. Солнцепек – это многое объясняет.



Я лежу в густой мягкой траве и курю сигарету. Мне больше не обидно. И даже не смешно. Мне – хорошо. Такое специальное, ни на что не похожее «хорошо», для которого нет антонима «плохо». И вообще никакого антонима. Без вариантов.

А башмаки на мосту, думаю я, это и правда была бы отличная традиция. Куда лучше дурацких замков с именами молодоженов, под тяжестью которых уже перила всюду гнутся.

Башмаки на мосту, думаю я, это очень красиво. Отличный образ. Нежный, стилистически безупречный абсурд. Надо бы их хоть нарисовать, что ли. Как висят на перилах моста, привязанные за шнурки, на фоне темной тяжелой зелени, звонкой золотой воды, линялого июльского неба и обманчиво далеких храмов.

А можно вообще ничего не рисовать, думаю я. А взять да и повесить на мосту башмаки. Просто так, низачем. Чтобы было. Чтобы появилось то, чего раньше не было, и без меня не стало бы никогда. Строго говоря, именно это и есть искусство. Картинки и прочее рукоделие – только средство, самый простой и понятный метод изменения мира, а не конечная цель, как принято считать.

Я смотрю на свои ноги, обутые в дурацкие лакированые ботинки с острыми, как шпаги, носами. Прежний владелец, мой дед, разносил их на совесть. Вид ботинок неописуемо ужасен. Я надеваю их только когда собираюсь как следует поработать, чтобы ноги не уставали. Более удобной обуви у меня не было никогда. И, наверное, уже не будет.

Мне, конечно, просто напекло голову, думаю я. Поэтому и приснилась всякая прекрасная ерунда, местами переходящая в горячечный бред. С другой стороны, развешивать башмаки на мосту – это была бы прекрасная традиция. И почему бы мне не попробовать ее основать? Вот прямо сейчас. Уж мои ботинки вряд ли кто-то сопрет. Их в руки-то взять страшно.

Поднимаю с травы сперва себя, а затем и засохшие кисти, складываю этюдник. Какая теперь работа. Разве что после доброго литра кофе, а ближайший дружественный кофейник находится на другом берегу Вильняле. То есть у меня на кухне. Перейти через мост, и я практически дома.



Мой мост находится в стороне от туристических троп и традиционных свадебных маршрутов. Поэтому замков с именами молодоженов тут и дюжины не наберется. В таком количестве они кажутся вполне элегантным украшением. А подвешенные в правильном месте дедовы башмаки превратят этот мост в… эээ… икону стиля. Насколько это возможно для моста.

Господи, да чего тут раздумывать. От этих башмаков давным-давно пора избавиться, цена изведенного на починку клея уже наверняка превысила их первоначальную стоимость, по дедовским заверениям, немалую. Просто рука не поднималась вынести их на помойку. А поскольку я не могу себе позволить держать в двенадцатиметровой студии ненужный хлам, приходилось делать вид, будто в дедовских башмаках мне как-то особенно упоительно работается. Что в общем чистой воды ерунда и самогипноз.

К тому же, думаю я, вспоминая сон, новый путь сейчас определенно не повредит. И не потому что старый плох, просто мне нельзя подолгу сидеть на месте. Я от этого устаю. Настолько, что вон уже прямо за работой засыпаю. В середине дня. Это вообще-то совершенно ненормально. Верный признак переутомления, избавиться от которого можно в момент – просто придумав что-нибудь новенькое. В идеале – совершенно новую жизнь.

А двести шагов, отделяющих середину моста от моего порога, вполне можно пройти босиком. Уж в июле-то точно можно.

Я разуваюсь.

Стоя босиком на теплом, нагретом солнцем мосту, любуюсь на дело своих рук. Ботинки подвешены просто отлично, именно там, где надо. Все-таки чувство композиции у меня – о-го-го. А уж сегодня я – просто живое воплощение чувства композиции. В том смысле, что ничего, кроме нее, не чувствую.

Внезапный порыв не по-летнему холодного ветра сметает с моста конфетные фантики и сожженные солнцем листья, треплет полы моей рубахи, подталкивает в спину – давай, давай, иди уже отсюда – а мне хоть бы хны. То есть теоретически понимаю, что ветер холодный, но не мерзну. Совсем.

Огромная черно-сизая туча стремительно, как у нас заведено, заволакивает добрую половину неба, последний солнечный луч отчаянно пробивается сквозь прореху, но секунду спустя исчезает и он, и вот тогда я понимаю, что нужно срочно бежать в дом. Потому что сейчас как хлынет – мало не покажется. А мне бы еще стул с веранды забрать. И одеяло.

На нос мне падает первая холодная капля. И еще одна, и еще. Ничего-ничего, я уже почти во дворе. А дождь пока совсем не такой сильный, как можно было бы ожидать. Не по-летнему мелкий и слишком скудный для такой роскошной тучи. Протягиваю вперед руку, открытой ладонью вверх, чтобы поймать и лизнуть пару дождевых капель.

И останавливаюсь, и зачарованно гляжу, как на мою ладонь одна за другой опускаются крупные снежинки.

Переулок Крейвасис (Kreivasis skg.)

Темнее, чем просто тьма

«Темнее, чем просто тьма», – будет говорить он потом, много лет спустя, когда заинтересуется словами настолько, что научится извлекать из своего узкого змеиного горла необходимые звуки, а из пылающего беспокойного ума – подходящие смыслы, и сводить их вместе: ближе, точнее, еще точнее, еще. Еще.

Темнее, чем просто тьма, потому что обычная тьма опирается на восприятие и интерпретацию наблюдателя, осведомленного о существовании света и тьмы, способного отличить одно от другого, сделать правильное умозаключение и назвать тьму «тьмой». А та изначальная тьма, о которой он будет пытаться рассказать (самому себе, больше никому, потому что больше, конечно же, некому), не нуждается в опоре; самим фактом своего присутствия она исключает возможность появления наблюдателя. Как, впрочем, и любую другую возможность. Пока есть эта тьма, ничего больше нет.

Темнее, чем просто тьма, – так он станет потом описывать время, когда его еще не было, а значит, вообще ничего не было, как бы ни старалась сейчас убедить его яростная, разноцветная, веселая реальность, будто уж она-то была всегда. Смешно. Как хоть что-то могло существовать без меня?

Только что было темно, темнее, чем просто тьма, и вдруг – ослепительная вспышка. Не свет, а голос: «Конечно, он есть!»

* * *

Это было хорошее, наверное, вообще самое лучшее лето, хотя, по идее, оно должно было стать совсем никудышным, скучным, бессмысленным, никаким. Что-то пошло не так – это уже потом, повзрослев, Яшка узнает, что в том году отца уволили с работы, а весной он нашел новую, поэтому летний отпуск ему не светил, да и долгов накопилось изрядно, традиционную поездку к морю пришлось отменить, и Яшке предстояло все лето просидеть в городе. Мама по этому поводу ходила с подчеркнуто скорбным лицом, как вдовы в кинофильмах про войну, так что Яшка сперва даже испугался: что же такое страшное происходит летом в городе? От чего нам теперь не спастись?

Соседка Нийоле, семиклассница, которая сидела с Яшкой по вечерам, когда его родители уходили в кафе или в кино – и какое на самом деле счастье было не знать, что ей за это платят, и думать, что она, такая взрослая, сама почему-то захотела с ним дружить – так вот, соседка Нийоле сперва начала было рассказывать, что летом, когда многие уезжают, кто в деревню, кто к морю, и в городе остается совсем мало людей, на его улицы приходят лесные духи, в реки приплывают русалки, а по ночам из могил выкапываются мертвецы и устанавливают свои порядки. Но когда увидела, что Яшка вместо того, чтобы испугаться, пришел в восторг, тут же утратила энтузиазм, кисло сказала: «Все равно для нас они невидимые», – а потом добавила: «Людям летом в городе скучно, ничего интересного не происходит, и даже в кино крутят только старые фильмы, тебе не повезло».

Обычно Яшка верил каждому ее слову, но насчет скуки в летнем городе поверить так и не смог.

* * *

Наделенный ясным скептическим умом, он был способен подвергнуть сомнению все, что видел, слышал, думал, помнил и ощущал. Но одно знал твердо: с тех пор, как голос сказал: «Конечно, он есть!» – тьма перестала быть чем-то бо́льшим, чем обычная темнота глубокого погреба. А сам он, напротив, стал чем-то. Светом? Нет, пожалуй, тогда еще не светом. Но возможностью существования света, наверное, все-таки стал.

* * *

В июне мама взяла отпуск, и они с Яшкой очень много гуляли. Сделали так: купили карту города, разделили ее на двадцать примерно одинаковых участков и каждый день отправлялись исследовать новый район – наугад. Это торжественно называлось «экспедиция» и оказалось неожиданно интересно, особенно после того, как отец стал придумывать для них задания, каждый раз какие-нибудь новые: записывать всех попадающихся навстречу собак, отмечая породу или хотя бы цвет и размер; обязательно найти книжный магазин и купить там книгу; запомнить и подробно рассказать ему, как выглядит двор дома номер пять по такой-то улице; сосчитать количество встреченных по дороге грузовиков и так далее. Простые задания вносили в их долгие прогулки охотничий азарт, маме это нравилось не меньше, чем Яшке, она потом еще долго вспоминала: отличный получился отпуск, хоть и не поехали на юг.

Потом наступил июль, и мамин отпуск закончился. Теперь гуляли только по выходным, втроем, вместе с папой, и это было здорово. А в будни Яшка оставался один, по рукам и ногам связанный Настоящей Рыцарской Клятвой не уходить дальше двора, в котором, честно говоря, было даже скучнее, чем дома, где его ждали конструкторы и разрозненные тома старых энциклопедий с картинками; там в основном и сидел – первые несколько дней. Потом в город вернулась соседка Нийоле и – теперь, задним числом, понятно, что после разговора с Яшкиными родителями – вызвалась составить ему компанию. Не каждый день, но довольно часто. Иногда Нийоле водила его в парк, где были качели или в кино, иногда провожала до библиотеки, на несколько часов оставляла в большом, прохладном и совершенно пустом читальном зале, среди невозможно разноцветных журналов, а потом возвращалась и уводила домой.

Это, собственно, оказалось самым интересным – возвращаться домой из библиотеки. Она была довольно далеко, почти полчаса пешком, это если самой короткой дорогой, а Яшке часто удавалось уговорить Нийоле пойти каким-нибудь новым, дальним, кривым, им обоим незнакомым путем. Она и сама любила блуждать в переулках, перелезать через чужие заборы, подбирать с травы самые первые, мелкие, невыносимо кислые яблоки и, не умолкая, пересказывать услышанные от деревенских подруг страшные истории про ведьм, леших, русалок, волков-оборотней, гномов и домовых. Яшка эти истории обожал и совершенно не боялся, больше всего на свете хотел своими глазами на кого-нибудь этакого посмотреть, заранее не сомневался, что с «этаким» запросто можно подружиться. Однако быстро сообразил, что если держать восторги при себе и делать вид, будто испугался, историй будет гораздо больше. Нийоле нравилось его пугать.



На заброшенный дом они наткнулись случайно, когда в чужом дворе, куда залезли, чтобы сократить (на самом деле, наоборот, удлинить и окончательно запутать) дорогу, на них стала лаять большая собака. Пес вроде бы сидел на цепи, но вместо того, чтобы гадать, насколько она длинная, с перепугу перемахнули через забор и некоторое время бежали, куда глаза глядят, а когда, запыхавшись, остановились, увидели совсем рядом покосившийся двухэтажный дом, почти полностью скрытый зарослями хмеля, дикого винограда, жасмина, смородины и еще каких-то кустов. Подошли ближе, обнаружили выбитые окна, дверь, заколоченную крест-накрест, разрушенное крыльцо. Переглянулись, Нийоле нахмурилась, но тут же решительно кивнула: «Полезли!» Ей и самой хотелось исследовать этот заброшенный дом. А вдруг там найдется что-нибудь интересное? Подружки ей все уши прожужжали рассказами о брошке из настоящего золота, которую чьи-то знакомые нашли в подвале пустующего дома на краю соседней деревни, и Нийоле, конечно, тоже теперь мечтала что-нибудь такое найти, даже не обязательно золотое, лишь бы красивое и таинственное, неизвестно откуда взявшееся, с никому не известной удивительной историей, которую можно придумать самой. Именно этим настоящие сокровища и отличаются от просто вещей.

Но одна она бы вряд ли куда-то полезла. А с Яшкой – вполне можно. Нийоле ни за что бы себе не призналась, но рядом с этим избалованным соседским мальчишкой, чьи родители были готовы платить деньги, лишь бы он не скучал, ей было совсем не страшно. Такой вот удивительный эффект.

Поэтому Нийоле так старалась его напугать: не то из благодарности, не то в отместку. Но на самом деле раз за разом неосознанно проверяла крепость своего защитника: неужели опять не испугается? А так? А сейчас? Мальчишка попался совершенно бесстрашный, ничего не боялся, только прикидывался, очень неумело, но Нийоле почему-то было приятно его притворство, как аплодисменты актеру. Как будто Яшка таким способом ее благодарит.

Так оно, впрочем, и было.

И в тот день, когда они, осмотрев заброшенный дом, сквозь сгнившие половицы которого проросла высокая луговая трава, нашли лаз, ведущий в погреб, и решили туда залезть, Нийоле крепко держала Яшку за руку, объясняя: «Если упадешь и разобьешься, твоя мама мне голову оторвет», – а на самом деле, конечно, просто вцепилась в него, чтобы не так сильно бояться.

Это, как всегда, помогло.

* * *

Иногда убеждал себя и даже почти по-настоящему вспоминал, что сначала, до голоса, навсегда отменившего тьму, было предчувствие голоса, ну или не само предчувствие, а только тень возможности предчувствия, бледная, как свет далекого фонаря, но всякий раз вовремя останавливался, говорил себе: «Не надо сходить с ума. Если и было какое-то предчувствие, то не у меня, потому что меня тогда еще не было, совершенно точно не было, сначала голос, а уже потом – я».

Но все равно любил вспоминать (почти вспоминать) о предчувствии, которого не было, потому что если оно все-таки было, он сам тоже был, еще до голоса, а значит – вообще всегда. Верить в это оказалось приятно, а чего еще требовать от веры? Больше ни для чего она не нужна.

* * *

В погребе было совсем темно. К счастью, Яшка никогда не расставался с фонариком, папиным подарком, везде носил его с собой, а включал редко, экономил батарейки, которые в ту пору было трудно достать; в общем, правильно делал, что экономил, теперь фонарик понадобился по-настоящему, для дела, а не для баловства, чтобы осветить лестницу, по которой спускались. Когда ступеньки закончились, хотел выключить, но Нийоле велела оставить как есть. Сказала: «В темноте споткнешься, упадешь, и что я тогда скажу твоей маме? Нет уж!»

Яшка оставил фонарь включенным, и они обошли весь погреб, Нийоле горячо шептала ему в макушку, что в заброшенных домах духи прячут драгоценности, снятые с утонувших в болоте путников и провалившихся в канализационные люки горожан, а когда он спросил: «Что за духи?» – не стала, как обычно, туманно объяснять: «Разные, очень страшные, но для нас невидимые, пока не приснятся, и уж тогда держись!» – а ответила: «Например, Айтварас[7]», – и торжествующе уставилась на Яшку, как будто этим было сказано все. Но Яшка, конечно, спросил: «А кто такой Айтварас?»

Вот балбес.

«Ты что, не знаешь?!» – изумилась Нийоле, и Яшка отрицательно помотал головой, потому что и правда не знал. На самом деле откуда бы? Они переехали в Вильнюс всего три года назад, а до этого жили в Самаре, которую он почти не помнил, местной родни у них не было, ни единой завалящей прабабушки с какого-нибудь дальнего хутора, некому было рассказывать Яшке местные легенды; была, впрочем, книжка сказок, очень большая, толстая, но ее он пока не прочитал.

«Айтварас – это такой ужасный дух, примерно как черт, – объяснила Нийоле. – Очень страшное привидение! Может выглядеть как огненный змей, а когда хочет обмануть человека, прикидывается кошкой или вороной, но смотреть на такую ворону все равно жутко, сразу чувствуется: что-то с ней не так!»

«Огненный змей, – мечтательно повторил Яшка, забыв на радостях, что надо притворяться испуганным. – То есть дракон? Который иногда превращается в ворону и кошку? Как здорово!»

«Нашел чему радоваться, – зашипела Нийоле. – Айтварас злой и ужасный! Он насылает на людей ночные кошмары. Такие страшные сны, что люди вовсе перестают спать, лишь бы их не видеть. Вот ты сейчас болтаешь, а Айтварас где-нибудь тут сидит и уже придумывает, какой бы кошмар на тебя сегодня наслать!»

В ответ Яшка так широко улыбнулся, что Нийоле окончательно на него рассердилась и сказала, просто чтобы досадить глупому мальчишке: «А вообще это просто сказки. На самом деле никакого Айтвараса нет».

«Конечно, он есть!» – воскликнул Яшка, который уже явственно представил себе великолепного огненного змея-дракона, который умеет превращаться в кошку, а значит, получается, его вполне можно забрать жить домой, как-нибудь уговорить маму с папой и потом всю жизнь дружить с этим волшебным духом, хранить его тайну и каждую ночь смотреть интересные сны про войну с инопланетянами – именно так Яшка представлял себе ночные кошмары. Расставаться с такими прекрасными планами он не был готов. Поэтому снова упрямо повторил: «Конечно, он есть!»

«Пошли отсюда», – решила Нийоле.

На самом деле она ужасно боялась, что Айтварас и правда живет в этом темном погребе. Ну или не Айтварас, а что-нибудь похуже. Чего только не бывает в заброшенных домах. Вон, Рута рассказывала… Нет, сейчас лучше не вспоминать.

По ступенькам она поднималась бегом, а Яшка шел сзади, светил своим фонариком, то и дело оглядывался в надежде увидеть огненный сполох или хотя бы кошку. Не увидел, конечно. Очень жаль.

С другой стороны заброшенного сада обнаружилась тропинка, которая вывела их на знакомую улицу, а оттуда уже было рукой подать до дома. По дороге они молчали. Нийоле сердилась на себя и на Яшку, но больше всех – на сокровище, за то, что не нашлось, а Яшка – только на Нийоле, что так быстро утащила его из погреба. «Если бы мы посидели там подольше, – думал он, – огненный змей решил бы, что мы – свои, и вышел бы к нам знакомиться. Было бы здорово. Я бы хотел на него посмотреть».

* * *

Потом, много позже, как следует распробовав вкус множества разных жизней, задним числом испугался: а что, если бы я так и не появился? И ничего бы не было? Никогда? Но быстро опомнился и выкинул из огненной своей головы глупые робкие мысли. Сказал себе: этот мир без меня невозможен. Ничего на свете не могло бы быть без меня.

Не то чтобы он действительно в это верил. Но жить с такой убежденностью было легко и приятно. А это очень важно – чтобы было легко и приятно. Тогда гораздо проще летать.

* * *

Нийоле наотрез отказывалась снова идти в заброшенный дом. Даже в переулок Крейвасис, откуда они туда попали, больше никогда не сворачивала, обходила дальней дорогой, пугала Яшку – не Айтварасом, а милиционерами, которые запросто могут арестовать всех, кто залезает в чужие дома.

Милиции Яшка боялся примерно так же, как духов, мертвецов и русалок. То есть ужасно хотел познакомиться с каким-нибудь настоящим милиционером и расспросить его обо всем на свете. И попросить показать пистолет. И, может быть, даже уговорить дать его подержать, хотя надежды на это, конечно, было немного. Но переубедить Нийоле он не смог, а выходить за пределы двора в одиночку ему по-прежнему мешала Настоящая Рыцарская Клятва. И как тут быть?

Осенило его внезапно, в читальном зале детской библиотеки, куда Нийоле его в очередной раз привела и оставила, пообещав вернуться к двум часам. А пока была всего половина двенадцатого, и Яшке совсем не хотелось рассматривать журналы. Не то настроение.

Окончательно заскучав, Яшка вдруг сообразил, что в Настоящей Рыцарской Клятве, которую он торжественно произнес в последний день маминого отпуска, речь шла только о том, что он не станет выходить из двора. О библиотеке не было сказано ни слова. Ясно, что родители рассердятся, если узнают, что он ушел, не дожидаясь Нийоле, и бродил по городу один, но это как раз ерунда, наказания Яшка совсем не боялся. Нарушить Настоящую Рыцарскую клятву – это был бы страшный позор. А так – ну, просто проступок. Обычное дело, все равно, что чашку разбить. Тем более, они ничего не узнают.

«Никто ничего не узнает, – думал он. – Если я вовремя вернусь в библиотеку, а потом не проболтаюсь Нийоле. А я не проболтаюсь, буду хранить тайну! Она сама виновата, что не хочет идти в тот дом».



Дорогу к заброшенному дому Яшка нашел легко. У него была цепкая память, и единожды пройденный маршрут он не забывал уже никогда.

Чужой двор в переулке Крейвасис он на этот раз обошел, чтобы лишний раз не ссориться с собакой, которая, впрочем, ни разу ни залаяла, пока он бродил вдоль забора, наверное, спала. Но все равно лучше не связываться. Поэтому к заброшенному дому, заросшему хмелем и диким виноградом, Яшка подобрался с другой стороны. И сразу полез в погреб. Нийоле именно там сказала про Айтвараса; впрочем, и так ясно, что все самое интересное должно скрываться где-нибудь под землей, в темноте.

Удержался от искушения обшарить с фонарем все темные углы, подумав, что ему самому было бы неприятно, если бы так поступил забравшийся в его спальню незнакомец. Поэтому просто уселся поудобней и принялся ждать.

Время текло медленно, Яшка был уверен, что просидел в погребе до вечера, но потом оказалось, совсем недолго, даже в библиотеку вернулся раньше Нийоле, так что об этом его побеге никто никогда не узнал. Но пока сидел в погребе, ему казалось, что прошло уже много-много часов, родители вот-вот вернутся с работы, начнут его искать, и страшно подумать, как попадет Нийоле. Только из-за нее и вылез из погреба, а вовсе не потому, что перестал ждать и верить. Сказал себе: «Конечно, Айтварас тут есть! Просто спрятался, спит или улетел по своим драконьим делам».

* * *

Он знал, что такое благодарность. Он вообще довольно много знал; откуда – отдельный вопрос, ответа на который у него не было, только догадки, настолько смутные, что обсуждать их было затруднительно даже с самим собой.

Но что такое благодарность, он знал задолго до того, как научился ее испытывать. И отдавал себе отчет, что руководило им вовсе не это возвышенное чувство, а желание подолгу находиться рядом с источником жизни. Он был весел и бодр, но явственно ощущал недостаток сил, как ощущают голод и жажду. И прекрасно знал, что следует делать, чтобы их утолить.

«Если хочешь надолго войти в человеческий дом, сделай так, чтобы тебя пригласила хозяйка», – сказал он себе. А его слово никогда не расходилось с делом – собственно, этим волшебные существа и отличаются от людей. Остальные различия не столь существенны.

* * *

Кота принесла мама.

Это было примерно так же удивительно, как если бы она привела в дом бродячий цирк с шатрами, тиграми, лошадями и карликами и сказала, что они теперь будут с нами жить. До сих пор мама всегда говорила, что держать животных в городской квартире нельзя, и не соглашалась даже на морскую свинку. И вдруг принесла кота! Маленького, рыжего, тощего, с узким змеиным телом и удивительными оранжевыми глазами. Сказала растерянно, словно бы сама себе не веря: «Похоже, он потерялся, выглядит, как домашний. И людей не боится, от самого Белого переулка за мной шел. Надо его покормить. А потом повесим объявления».

Про объявления она сказала с таким фальшивым энтузиазмом, что стало ясно: писать их мама не собирается. Сказала только чтобы успокоить – не столько домочадцев, сколько себя.

Отец недоверчиво хмыкнул, пожал плечами, но возражать не стал. Он вырос в доме, где всегда держали котов-мышеловов, и квартира без кошки казалась ему недостаточно уютной. Вроде бы все на месте, но чего-то не хватает. Ну, то есть на самом деле понятно, чего: кошки или кота.

А теперь полный комплект.



Яшка от восторга надолго утратил дар речи. Весь вечер тенью ходил за котом, не решаясь его погладить, хотя кот вряд ли стал бы возражать. Яшка сразу стал его любимцем, и никто не удивился, когда кот улегся спать у него в ногах, а потом как-то незаметно просочился под одеяло, вернее, под тонкую простыню, которой Яшка был укрыт в эту теплую июльскую ночь. Так что поутру они проснулись в обнимку, кот звонко мурлыкал от удовольствия, а Яшка чуть не плакал от счастья, прижимая его к животу. Заглянул в оранжевые глаза, прошептал в мохнатое ухо: «Я тебя не выдам! Никому не скажу, что ты на самом деле дракон».



Кошмары ему, кстати, никогда не снились. Правда, часто снились инопланетяне. Но Яшка их всегда побеждал.

* * *

Когда почувствовал, что пришла пора уходить, долго думал, как сделать, чтобы источник его жизни не горевал в разлуке. К тому времени он успел довольно много узнать о людях и понять, что привязанность – их уязвимое место. Люди не знают, что разлуки не бывает, что все, кого мы любили хотя бы один день, или час, или только миг, остаются с нами навсегда; впрочем, возможно, для них это действительно не так.

Не придумал ничего лучшего, чем разбудить его поцелуем в лоб. Конечно, обжег, но в тот момент мальчишка не почувствовал боли. Глядел как зачарованный на прекрасного огненного дракона, маленького, размером чуть больше кота, который вылетел в распахнутое окно, но тут же снова вернулся, пристально посмотрел в его лицо, оранжевые глаза встретились с серыми, такими счастливыми, что можно было улетать с легким сердцем: все самое лучшее уже произошло.

* * *

Ожог на лбу был совсем маленький, но шрам от него оказался глубокий, так и не сошел. Яшка, впрочем, был доволен, шрам ему нравился. Иногда, под настроение рассказывал друзьям: «Это случилось той ночью, когда убежал наш кот. Мне тогда было пятнадцать лет, и я как раз окончательно перестал верить, что он – заколдованный огненный змей. В этом возрасте мы все становимся удивительными дураками, но у меня довольно быстро прошло – от ожога. Повезло».

Переулок Кривулес (Krivūlės skg.)

Прокрастинатор

Открываю глаза и сразу понимаю, что, во-первых, сегодня у меня будет нормальное человеческое утро. А во-вторых, мне совершенно не хочется работать.

В последнее время и то, и другое случается все чаще. Похоже, я по-настоящему устал.

Ладно, ничего. Зато утро такое хорошее.



Утра вроде сегодняшнего прекрасны, в частности, тем, что можно босиком идти в кухню, открывая по дороге одно окно за другим, чтобы впустить в дом морозный воздух и горячий солнечный свет, возиться с печью, греть воду, заваривать чай. Я не люблю есть, но пить черный чай, крепкий, горячий и сладкий – большое удовольствие. Глупо было бы себе в нем отказывать. Тем более, что браться за работу надо только через час. Или даже через полтора. Как пойдет. В шею меня никто не гонит, по утрам особенно приятно это осознавать.



Я наливаю чай в кружку. Никогда не разбавляю его кипятком. Это, на мой взгляд, варварство. Следует сразу заваривать чай нужной тебе крепости и не давать ему настаиваться слишком долго. Пяти минут обычно более чем достаточно, потом чай начинает горчить.

Сажусь на стул у окна. За окном у меня сегодня пустынный переулок Кривулес, он упирается в улицу Паупё, бывшую Поплавскую, а сразу за ней, совсем рядом река; из моего окна реку не видно, но это неважно, мне достаточно знать, что она там есть.

На земле лежит снег. Впрочем, за моим окном всегда лежит снег, от времени года это не зависит. Наверное, штука в том, что снег мне нравится. Как будто вокруг облака.

Впрочем, сегодня снег действительно лежит везде в городе. Ночью выпал, а растаять еще не успел. Люблю такие совпадения.

На моем кухонном столе стоит ваза с конфетами. Черный шоколад, пралине. Я не люблю есть, но на конфеты моя неприязнь не распространяется. Конфеты к чаю нужны непременно, без них нет праздничного настроения, а по утрам оно на вес золота. Я довольно серьезно отношусь к началу каждого своего дня.



Сделав первый глоток, я привычно думаю, что для совершенного удовольствия мне сейчас не хватает только хорошей книжки. Но книг в доме, где я иногда просыпаюсь по утрам, нет. Не знаю почему. Теоретически это легко исправить. Но руки не доходят. Просто не успеваю. Слишком много работы.

Ох уж эта работа. Лучше и не вспоминать.

Поскольку книжек нет, и взяться им прямо сейчас неоткуда, я включаю компьютер. В отличие от книг, он в этом доме есть. Что, собственно, неплохо, хотя, будем честны, несколько уменьшает мои шансы начать работу вовремя.

Ай, плевать.



Сразу захожу в фейсбук. Он меня раздражает, но я все равно захожу туда каждое утро – в те дни, когда у меня есть утро. На самом деле только из-за Тани. Чтобы ее читать. А иногда я пишу – тоже, собственно, только для Тани. Рассказываю ей то немногое, что могу рассказать. Всякие пустяки.

И сейчас я пишу: «Утро удалось. Снег за окном, чай на столе, и даже конфеты есть. Как в такой непростой ситуации заставить себя взяться за работу – вот вопрос».

«Карамба! – сразу же комментирует Таня. – Какие люди!»

Надо же. Обычно в это время Таню в сети не застанешь. Но сегодня мне повезло. Ну или наоборот, не повезло, учитывая, как трудно будет теперь заставить себя прервать переписку и заняться делом.

«Сто лет тебя тут не было», – пишет Таня.

Да прямо уж – сто лет. Если верить встроенному в компьютер календарю, с нашей последней встречи в комментариях даже недели не прошло.

Впрочем, по Таниным меркам, неделя – это, наверное, очень много. У людей быстрое время, особенно у занятых.



Мне нравится Таня. И дело, конечно, не в ее записях. Пишет она примерно такую же ерунду, как я. То немногое, что считает возможным рассказать. Таня служит в полиции, но если бы я этого не знал, ни за что бы не догадался: о работе в ее записях нет ни слова. Только о нашей переменчивой погоде, проделках кота Допельгангера и забавных разговорах, случайно подслушанных на улице. Еще Таня методично исследует городские кофейные автоматы и оценивает результаты их деятельности по двенадцатибалльной шкале, от «Адское смертоносное хрючево» до «Не так плохо, как хотелось бы» – это уже наивысшая похвала, удостоившихся ее кофейных автоматов в городе пока нашлось только два, в фойе больницы Скорой Помощи и в одном автосервисе на окраине. Первый я кстати проверил, действительно вполне ничего. До второго пока не добрался, но планирую буквально в ближайшие дни.



Но кофейные автоматы – это, конечно, неважно. Важно, что Таня мне нравится.

Мы не то чтобы по-настоящему знакомы, но я несколько раз ее видел. Во время работы, издалека. Таня маленькая, легкая, улыбчивая и вечно растрепанная, словно в ее волосах живет ветер. Хотя, собственно, почему «словно»? Может быть и живет. Ветры – странный народ, все со своим причудами, чего угодно можно от них ожидать.

Мне бы очень хотелось проверить, прячется в Таниных волосах ветер или все-таки нет, но для этого пришлось бы подойти к ней поближе, а так поступать мне ни в коем случае нельзя.

Таня о наших с нею встречах, конечно, не знает. Для нее я – просто виртуальный приятель, с которым иногда можно поболтать. Она несколько раз признавалась, что я – ее самый любимый собеседник. Ясно, что преувеличивала, но я не против. Даже наоборот.

Иногда я думаю, как бы все сложилось, будь я кем-нибудь другим. Тогда я мог бы, например, предложить Тане совместную экспедицию по кофейным автоматам как-нибудь в выходной. Или, скажем, завести кошку той же породы, что Допельгангер, кажется, она называется «скоттиш фолд», «шотландская вислоухая», и деликатно подвести Таню к идее совместных котят. Ну или просто предложить ей выпить наконец вместе чаю, чего тут мудрить.

Это приятные и смешные мысли, они меня отрезвляют и одновременно вдохновляют, только я сам не знаю, на что именно. Но вдохновляют, определенно.



«Ничего себе у некоторых утро, – пишет тем временем Таня. – Уже вообще-то почти пять, закат скоро».

«Завидуй молча», – гордо отвечаю я. Но, спохватившись, что перегнул палку, тут же добавляю: «Просто некоторые особо бедные зайцы ложатся спать только в полдень. И при этом работы у них как было по горло, так и осталось по самое немогу».

Это я так подлизываюсь. «Бедные зайцы» – Танино любимое выражение. У нее все подряд «бедные зайцы», начиная от наделавших глупостей коллег и заканчивая сломанным кофейным автоматом.

«А забить никак нельзя?» – сочувственно откликается Таня.

«Забить всегда можно, – пишу я. – Но все-таки не нужно. От этого в мире может наступить полный бардак».

Иногда можно позволить себе говорить откровенно – при условии, что откровенность будет похожа на обыкновенный человеческий треп. В последнее время я преуспел в этом искусстве.

«Ты великий герой, – хвалит меня Таня. – Хоть и бедный заяц, конечно. Поможешь мне выбрать сумку?»

И не дожидаясь ответа, заваливает меня картинками. На картинках женские сумки, по большей части, смешные. Сумка в виде бутылки текилы, сумка в виде свернутого в рулон коврика, сумка, обвешанная шерстяными помпонами, сумка-кожаный жакет, сумка-прозрачное розовое ведро, сумка-черно-белый кот.

«Кота надо брать», – пишу я.

«Святые слова, – соглашается Таня. – Кота всегда надо брать, не задумываясь. Даже если он стоит две твоих зарплаты. В смысле, моих».

«Так дорого? – изумляюсь я. – Но это же просто сумка!»

«Вот именно, просто сумка, – Таня рисует в конце фразы грустный смайлик, но тут же снова оживляется: – Зато смотри, что я тебе нашла! Тот самый Клаус Номи, которого ты, как мы в прошлый раз выяснили, не знаешь. Во всей своей красе сразу, чтобы тебя проняло. Он тут Пёрселла поет. Арию Гения Холода, не кот чихнул[8]. Слушай давай немедленно! Хочу знать, что ты на это скажешь».

И отправляет мне ссылку. Если по уму, мне бы уже пора понемногу прощаться, выключать компьютер, отменять этот просторный дом с печью, чайником и конфетами на кухонном столе и браться за работу. Но я, конечно, иду по ссылке. Отложить дела еще на десять минут – одно из самых больших удовольствий, какие только можно придумать. По крайней мере, для меня.



По ссылке обнаруживается видео. Я терпеть не могу видео, по многим причинам. Но Таня хочет знать, что я на это скажу, а значит, придется смотреть.

На видео – человек с лицом, выкрашенным белой краской, черным ртом и черными острыми треугольниками бровей. Одет он даже хуже, чем загримирован, поверх обтягивающего черного трико громоздится короткий и очень широкий плащ из прозрачного пластика. Зрелище настолько нелепое, что его можно считать прекрасным – в своем роде.

Человек с белым лицом довольно давно умер, это всегда бросается в глаза; впрочем, наверное, только мне. Люди, насколько я знаю, совершенно спокойно смотрят видеозаписи с выступлениями умерших актеров и певцов. Притом, что смерти они обычно очень боятся. Настолько, что даже на кладбища после наступления темноты стараются не ходить, а ведь трудно найти на земле места более умиротворяющие. И не дай бог им случайно увидеть безобидное привидение, крик поднимется до небес. При этом видео с участием мертвых люди смотрят с огромным удовольствием. Поразительное противоречие, никогда этого не пойму.

Ладно, не все ли мне равно.



Тем временем мертвый человек начинает петь, и тут я понимаю, что наряд и грим – хорошая, тщательно продуманная идея. По контрасту со столь нелепой внешностью его высокий, не мужской и не женский, почти нечеловеческий голос кажется еще более прекрасным. Отличный эффект.

«Как жаль, что он уже умер, – думаю я. – И как же жаль, что он умирал без меня, достался кому-то из коллег. Я бы…»

А что, собственно, «я бы»? Да ничего. Черт знает какая чушь лезет иногда в голову. Музыка виновата, действует на меня, как водка. Лучше бы мне слушать ее пореже. С другой стороны, куда еще реже? С начала года этот Клаус у меня первый. Да и он только из-за Тани. Спасибо ей, что тут еще скажешь.

Какое-то время я больше ни о чем не думаю, а только смотрю, как он поет. Я знаю, что в таких случаях обычно говорят «слушаю, как поет». Но я именно смотрю.

А потом – еще раз. Я хочу разобраться.



Таня, заскучав, принимается бомбить меня комментариями.

«Елки! – возмущается она. – Куда ты там пропал? Тебе настолько не понравилось, что ты со мной больше не разговариваешь?»

«Просто посмотрел твое видео дважды, – объясняю я. – Извини».

«Так тебе понравилось?» – радуется Таня.

«Понравилось – неправильное слово, – пишу я. – Мне было интересно. А такое случается довольно редко».

«Слушай, как я рада!»

Вот теперь самое время попрощаться и начать сборы, потому что мне уже действительно пора. Однако я очень хочу прямо сейчас объяснить Тане, почему мне было так интересно. Не то чтобы это действительно важно, просто я люблю с ней разговаривать. А тут такой прекрасный повод.

«У нео рстеряннй вид, – торопливо, пропуская буквы пишу я. – Он поет удивительным, невозможным, почти божественным голосом, с совершенно человеческим растерянным выражением лица. Это очень сильно, потому что предельно честно. Двойственная природа человека как она есть. Бесконечное всемогущество, помноженное на ноль бесконечной же слабости, причем произведением может оказаться любое число, но только не ноль. Никогда не ноль. Это поразительно, но оно – так».

Таня какое-то время молчит. И я уже начинаю жалеть о собственной откровенности, но тут она наконец отвечает: «Боже мой, какой же ты отличный! Как здорово все рассказал!»

«Я – да, отличный. И одновременно я – бедный заяц, которому уже пора работать», – пишу я. А сам при этом улыбаюсь до ушей.



«В последнее время стало модно плодить дилетантские рассуждения о математике. Противно читать».

Это, конечно, пишет не Таня. Какой-то незнакомый человек по имени Виктор Шлап. Или под псевдонимом Виктор Шлап, кто его разберет. Так называемые «настоящие» человеческие имена обычно ничуть не более настоящие, чем выдуманные прозвища, поэтому отличить одно от другого я не могу.

«Еще пятнадцать лет назад в интернете можно было спрятаться от дураков, – возмущается мой комментатор. – А теперь все уже тут».

Интересно, откуда он вообще взялся? Всегда был уверен, что меня читает только Таня и несколько ее друзей, по Таниному совету, или просто за компанию. Об их существовании я знаю только по редким деликатным «лайкам» под моими записями о правилах заварки чая, принципиальных отличиях осиновых дров от березовых и прочей чепухе в таком роде. Думаю, мои неизвестные читатели делают это, чтобы я не чувствовал себя совсем уж одиноким и никому не интересным. В моем случае это, конечно, довольно смешно, но само по себе намерение поддержать чужого, постороннего человека вызывает у меня уважение.

Тем неожиданней выглядит появление этого сердитого Виктора, зачем-то встрявшего в чужой разговор.

До сих пор я только теоретически, с Таниных слов знал, что в интернете некоторые люди охотно пристают к незнакомцам, чтобы сообщить им об их несовершенствах. Многие даже специально ходят по ссылкам друзей, или просто читают все подряд, лишь бы найти к чему придраться. Не знаю, зачем им это нужно. Чтобы отвлечься от собственной жизни? Вероятно. Хотя лично я на их месте ни за что не стал бы отвлекаться от жизни, которая и так слишком коротка.

Таня советует в таких случаях сразу банить комментатора. Говорит, глупо позволять неизвестно кому отнимать у тебя время и внимание, не доставляя при этом никакого удовольствия. И теперь я думаю, что она совершенно права. Даже когда в твоем распоряжении вечность, глупо тратить ее на ерунду. Все равно что будучи миллионером, покупать просроченные продукты – только из тех соображений, что серьезного ущерба бюджету это не нанесет.

Интересно, как это делается – технически? Я еще никогда никого не банил. Спросить, что ли, Таню? Или сам разберусь?

Ладно, разбираться в любом случае буду потом, потому что я и так уже везде опоздал. Ну, почти опоздал. Пока еще вполне можно исправить положение.



Но вместо того, чтобы исправлять положение, я устраиваюсь поудобнее, отправляю в рот конфету, запиваю ее остатками уже давно остывшего чая и пишу неизвестному Виктору: «Думаю, пока еще далеко не все, но судя по некоторым косвенным признакам, процесс действительно идет».

И спрашиваю Таню, радуясь поводу обменяться с ней еще парой реплик: «Вот объясни мне, зачем я отвечаю на всякую ерунду?»

«Не зачем, а почему, – сразу откликается она. – Потому что тебе неохота работать! Правда же, я угадала?»

Еще бы.

«Неохота», – соглашаюсь я.

«Бедный, бедный ты заяц, – пишет Таня. – А то, может, правда забьешь? Или тогда будут неприятности?»

«Даже не знаю, – отвечаю я. – Вообще-то вряд ли».

На самом деле, и правда не знаю. Вернее, вообразить не могу. Неприятности. У меня! Звучит абсурдно. С другой стороны, чего только не бывает. Всегда что-нибудь случается в первый раз.

Интересно, кстати, как могли бы выглядеть мои неприятности? Не то чтобы я действительно хотел на них нарваться, но любопытства никто не отменял.

«Позвони своему начальству и скажи, что ты внезапно заболел, – советует Таня. – Температура тридцать девять, например. А сам с книжкой под одеяло. Иногда можно. Даже нужно, чтобы всерьез не слечь».



Хороший совет. Очень хороший – для того, у кого есть начальство, которому к тому же можно позвонить. Но я-то работаю на себя. Или все-таки нет?

Ну, то есть. Ясно, что «начальство» у меня есть. Но не менее ясно, что к моим делам оно совершенно равнодушно. «Поступай, как сочтешь нужным» – это единственное распоряжение, которое я получил – то ли когда-то в самом начале времен, то ли вчера перед сном. В моем случае это одно и то же.

Но кстати. «Как сочтешь нужным» – это вовсе не обязательно означает: «Работай, пока есть работа». Эта формулировка допускает и другие трактовки. Например: «Отдыхай, когда устанешь». Или: «Откладывай на потом все, что хочется отложить». И даже: «Бездействие равно действию, не имеет значения, что ты предпочтешь».

Удивительно все же, что подобные мысли никогда прежде не приходили мне в голову. А ведь так очевидно… Или нет?

Теперь – очевидно.

Я смотрю на часы в верхнем правом углу компьютерного экрана. И глазам своим не верю. Буквально только что было пять часов вечера. Как раз когда Таня прислала мне ссылку на Клауса Номи, я посмотрел на часы, и было ровно пять. А теперь уже пять пятьдесят восемь, и я не понимаю как… Впрочем, будем честны, прекрасно я все понимаю. Сам тянул время, бесконечно откладывая момент, когда придется прощаться с Таней и приступать к делам. И даже появлению сердитого защитника математики обрадовался как поводу еще немного задержаться, чтобы написать ему ответ.

Ну вот, дотянул до того, что спешить уже некуда. Все равно не успею. Хотя…



Ладно, ладно, будем честны еще раз, теперь до конца. Моя сегодняшняя работа должна быть сделана до шести. Потом уже действительно не имеет смысла суетиться, но вот прямо сейчас он еще есть. Две минуты – это, на самом деле, довольно много. Недостаточно, чтобы как следует попрощаться с Таней, но что касается работы – вполне можно успеть.

Однако вместо этого я пишу Тане: «Надо, наверное, тебя послушаться. Но есть одно техническое препятствие. Одеяло у меня отличное, а вот книжек нет».

«Как такое может быть?» – изумляется она.

«Они хранятся в другой квартире. Не успел перевезти».

Ну а как еще объяснить?

«И снова ты у нас самый бедный заяц в мире, – сочувствует мне Таня. – А знаешь что? Хочешь я тебе электронных книжек пришлю? Ты Пратчетта любишь? Например».

Понятия не имею, о ком речь, но на всякий случай отвечаю: «Да».

Нельзя слишком часто признаваться в своем невежестве. В какой-то момент оно перестает казаться милым. И никогда заранее не знаешь, что может стать последней каплей.