— Доктор с этим у меня полный порядок! И психотерапевтически, и гинекологически.

– Не хотите присесть, Мария?

— Простите, вы кто? По профессии?

– Спасибо.

— Агент ФБР!

Она садится на краешек стула, кладет рядом плащ и ставит сумочку на колени. Мужчины продолжают стоять. Ортега смотрит на Ломбардо, как бы передавая ему слово.

— О! И как у вас в ФБР с сексом?

– Это мой командир, – поясняет тот.

— У нас секса нет!

Елена кивает:

— И опять занервничали!.. Прилягте, сказал! Раздеваться не надо. Только туфли… Я к чему? Я вот к чему… Позвольте мне судить, где порядок и где непорядок, когда речь заходит о психотерапии. Вы там у себя в ФБР занимайтесь своим делом, а я — своим. Туфли, сказал. Или у вас на колготках дырка? Палец высовывается?

– Я догадалась.

— Я не ношу колготок, доктор!

– И ему интересно, почему вы решили нам помогать. И до какой степени.

— Вот это правильно. Полезно для здоровья. Для психического здоровья, мисс!.. Слушайте, что у вас с глазами?

– Это интересно только ему?

— А что у меня с глазами?

– Мне тоже… И еще одному нашему товарищу.

— Вы на щитовидку не проверялись?

– Моя мотивация – только мое дело.

— При чем здесь моя щитовидка?!

Ортега мягко вмешивается:

– Мы знаем, что ваш муж…

— Здесь — не при чем. Я психотерапевт, а не эндокринолог. Но, мой вам совет, когда наш с вами сеанс закончится, не поленитесь и сходите к эндокринологу. Я вам как врач говорю.

– Не валите все в одну кучу, – сухо перебивает она. – Если вы еще раз упомянете о нем, я выйду за дверь и забуду о вас навсегда.

– Мы, как вы понимаете, наводили справки. Это необходимо.

— Я подумаю, доктор.

– Понимаю. Но результаты меня не интересуют.

— И думать нечего!.. А пока… Слушайте, вы туфли снимете, наконец?!

– И все же…

— Извольте, доктор.

– Вы читали «Трех мушкетеров», Ортега?

— Изволю. Итак! Модифицированный гипноз — голотропическое дыхание…

Собеседник удивляется. Смотрит на Ломбардо, потом переводит взгляд на Елену:

— Голо?.. Тропическое?..

– Ну да… конечно. При чем здесь это?

— Профессиональный термин, мисс.

– Когда в начале романа здоровяка Портоса спрашивают, почему он решил драться с д’Артаньяном, он отвечает коротко: «Я дерусь просто потому, что дерусь»[29].

— Звучит как-то…

С минуту она молчит, дав им время осмыслить сказанное, затем поудобнее устраивается на стуле.

— Вы сами просили меня комментировать.

– Моя мотивация – только мое дело, – повторяет она. – Я тоже дерусь просто потому, что дерусь. Вас должны интересовать только результаты.

— Да-да… Но вы меня не… То есть я хочу сказать… То есть я не хочу сказать, что вы меня… Но…

Засунув руку в карман пиджака, Ортега озадаченно изучает ее.

— И пальцем не коснусь, мисс!

— Обещаете?

– Что вы знаете о нас, Мария?

— Обещаю.

Она рассказывает, ничего не пытаясь утаить: Гибралтар, итальянские водолазы, атаки на подводные лодки. Нефтяной танкер, пришвартованный к внешнему молу Альхесираса и обустроенный не то под арсенал, не то под военную базу. Главный старшина Тезео Ломбардо, без сознания лежащий на берегу неподалеку от ее дома.

— Тогда я готова…

– Вы один из тех, кто приехал за ним той ночью, – заключает она.

— К чему?

Ортега удивлен:

— Ко всему!

– Вы меня узнали?

Она открывает сумочку и достает фотопленку.

— Ко всему — не надо, не потребуется. Мне нужно лишь, чтобы вы раскрылись целиком и полностью, чтобы я мог войти в вас, погрузиться как можно глубже… Мисс!!! Не нервничайте!.. Итак, при погружении ваше ассоциативное мышление постепенно отключится, и проявятся исключительно ваши эмоциональные переживания. Проанализировав их, мы сможем восстановить последовательность и само наличие событий, о которых вы, как вам думается, и понятия не имеете. Понятия — категория мысли. Эмоции — категория бессознательного. Зачастую, мисс, эмоциональная реакция на событие ярче и объемней, чем само событие. И по ней, по реакции, можно судить о событии намного объективней, чем… Так-так. Уже неплохо, уже хорошо. Вот вы уже перестали нервничать. Я не трогаю вас — это специальный комплекс пассов. Я не прикасаюсь к вам, мои ладони парят над вашей кожей… Даю установку… Сконцентрируйтесь на собственном дыхании и ни на чем более. Дышите. Расслабленно дышите. Закройте глаза… Нет, не зажмуривайтесь. Знаете, что такое — смежить веки? Вот так и сделайте… Хорошо. Лучше. Еще лучше. Замечательно… Включаю запись… Теперь представляйте место, которое для вас всегда было исключительно комфортным, исключительно безопасным, исключительно удобным… Вообразите его, вообразите…

– Здесь пять снимков Гибралтарского порта. На них вы увидите корабли и оборудование… Не уверена, что снимки хорошего качества, поскольку у меня нет средств для проявки, а отдавать их в мастерскую было бы неблагоразумно. Так что вручаю их вам.

Срань господня, как говаривал Молдер, подхватив выраженьице у хакера Вонючки и таки основательно заразив им Скалли! Срань господня!.. Стиль жизни у агента Скалли таков, что при всем богатстве воображения никак не представить места, которое для нее всегда было исключительно комфортным, исключительно безопасным, исключительно удобным! Разве что в материнской утробе? Может агент Скалли представить себя в материнской утробе?

Она протягивает пленку итальянцу. Тот смотрит на круглую коробочку, кладет ее в карман.

Где вы, агент Скалли?

– Неожиданно, – наконец говорит он. – Когда вы с нами связались, мы не ожидали, что вы зайдете так далеко.

Где-где! В материнской утробе! Комфортно, безопасно, удобно… И глухо, как в вате. Не видеть, не слышать, не обонять… Господи, хорошо-то как! Никогда не покину это место, никогда!

– Я не знаю, насколько далеко зашла. Я же говорю, я не уверена, пригодятся вам эти снимки или нет.

– Вы сильно рисковали, когда их делали. Думаю, вы знаете…

Гм! Никогда не говори никогда. Будь ты в материнской утробе или под модифицированным гипнозом. Когда будет нужно, вас извлекут на свет божий — акушерскими щипцами ли, специальным комплексом пассов ли.

– Да, знаю.

— Мисс?

– Англичане, вообще-то, ни с кем не церемонятся. Даже если речь идет о женщине – для них это ничего не меняет. В подобном деле, как и во многих других, они безжалостны.

— Где я?!

– Мне прекрасно известно, какие они.

— Здесь.

Наступает долгая тишина. Мужчины обмениваются взглядами, а Елена достает пачку сигарет, собираясь закурить. Не успевает она щелкнуть зажигалкой, Ортега наклоняется и с привычной для него вежливостью подносит ей свою.

— Вы кто?

– При случае сможете сделать еще несколько фотографий?

— Доктор.

– Да, – отвечает Елена без колебаний.

— Доктор?

Итальянец ощупывает карман пиджака и задумчиво хмурит брови.

— Доктор Марк Померанц. Узнаете меня?

– Пожалуй, мы дадим вам другой фотоаппарат, он меньше и удобнее. Чтобы его легче было спрятать.

Елена улыбается:

Мудрено узнать доктора Марка Померанца. С тех пор, как они последний раз виделись, он весьма изменился. Когда же они виделись в последний раз? Мгновение назад? Сто лет назад?.. Полная потеря ощущения времени и пространства. Будто тебя похитили, внезапно накинув на голову мешок с дурманом, а теперь вытряхнули — непонятно где и непонятно когда. Где? Когда? Вы кто?! Сильнейший стресс… Не от самого процесса возвращения к реальности, а от увиденного в этой реальности доктора Марка Померанца.

– Шпионскую камеру?

– Можно и так сказать.

И вы, доктор, еще будете спрашивать у пациентки, как у нее с щитовидкой?! А у вас как с щитовидкой, доктор?! Давно проверялись?!

Она вспоминает, с каким напряжением ей дался на этот раз переход границы: пленка прячется в дыру на подкладке сумки, потом дыра зашивается, ощущение пустоты в желудке и отчаянные усилия, чтобы держаться как можно естественней. Вереница людей, ожидающих своей очереди, взгляды таможенников и английских солдат. Пятнадцать минут агонии. Она выбрала момент, когда людей было побольше – выходили испанские рабочие, – и все получилось хорошо. Она взяла себя в руки, спокойно прошла мимо поста гвардейцев у решетки и зашагала к площади, но когда почувствовала себя в безопасности, ноги у нее стали дрожать. Она направилась прямо в бар «Семь дверей». Там, не обращая внимания на косые взгляды мужчин за стойкой, она попросила рюмку коньяку и опрокинула ее залпом.

Глаза у доктора Марка Померанца действительно того самого… Нет, они изначально были навыкате, что характерно для лиц библейской национальности, но… Но не до такой же степени! Теперь они выпученные, выпученные, выпученные! Более того, вытаращенные! И даже более того.

– Не нужна мне ваша камера, – отвечает она наконец. – Если англичане ее найдут, у них не останется никаких сомнений… Предпочитаю «кодак», которым я сделала эти снимки. Ничего нет подозрительного в том, чтобы иметь фотоаппарат, тем более если я потом выну пленку и вставлю другую с обычными снимками.

Вот из-за этих, таких, глаз у Скалли — сильнейший стресс. Нет, ну действительно! Погружаешься в наркоз под колыбельные заверения доктора: дескать, все будет в ажуре, ничего страшного, мы вас вылечим, ваш случай абсолютно тривиальный, проснетесь другим человеком. А приходишь в себя и видишь перед собой лицо все того же доктора, лицо библейской национальности, — но выражение лица у того лица: дескать, ой-е-е, что ж я сделал-то?!

– По-моему, разумно, – соглашается Ортега.

Как пациенту не испытать сильнейший стресс при виде доктора, испытавшего сильнейший стресс?! Никак…

Затем в немногих словах он описывает настоящий момент этой войны, ставшей такой трудной для Италии на Средиземном море. Близкой победы ждать не приходится, но атаки на Гибралтар могут ослабить давление союзников. И потому получен приказ усилить оперативные действия в бухте Альхесирас, сосредоточившись на больших военных кораблях Британии.

— Простите, доктор, с вами все в порядке?

– Нас интересует любая информация об авианосцах, линкорах и крейсерах… Вы готовы нам помочь?

— М-м…

– Я готова.

— А со мной? Все в порядке?

– У нас нет времени обучить вас как следует.

— М-м… Доктор?!

– Думаю, я сумею разобраться.

— Простите, мисс… М-м… Ваши ощущения?

– Что еще вам необходимо? Что мы можем сделать для вас?

— Сейчас?

– Сейчас мне ничего в голову не приходит. Разве что обеспечение надежного контакта.

— Нет. Пока вы были под гипнозом.

– Мы не хотим подвергать вас опасности… У вас есть какие-нибудь соображения? Кому вы доверяете?

— Никаких. Будто меня похитили, внезапно накинув на голову мешок с дурманом, а теперь вытряхнули…

В этот момент Елена впервые глядит прямо в глаза Тезео Ломбардо сквозь клубы сигаретного дыма. До этого она избегала на него смотреть.

— Вы не помните, что говорили?

– Я доверяю ему.

— Когда?

Ортега кивает.

— Под гипнозом.

– Вот что любопытно, – улыбается он. – То же самое сказал мне он, когда я задал ему этот вопрос: «Я доверяю ей».

— А я говорила?

Зеленые, цвета травы, глаза Ломбардо пристально смотрят на Елену. Серьезный взгляд, почти невинный, думает она; этот взгляд не говорит о том, что итальянец доволен разговором, – скорее наоборот. Кажется, он озабочен, будто спрашивает себя, правильно ли они поступают, втягивая в эту авантюру Елену. Вот так впутывая ее в свои дела.

— Вы отвечали на мои вопросы.

– Есть еще один деликатный вопрос, – говорит Ортега. – И прошу меня заранее извинить за него. У вас наверняка будут расходы… вам понадобятся деньги.

— Не помню.

– Вы говорите о том, чтобы мне платить?

— Хотите послушать?

От ее тона итальянец колеблется.

— А можно?

– Вот что… Конечно, с нашей стороны…

— Нужно!

Она гасит сигарету в пепельнице.

— Доктор!.. Вы меня пугаете. Что со мной?!

– Мне ничего не надо, забудьте. Если англичане меня повесят, пусть это будет не за деньги.

Ортега стоит неподвижно и молчит, словно не зная, что сказать.

– Вы очень храбрая женщина, – произносит он наконец.

Катя шмыгнула за дверь. Уснуть уже не удастся, лучше пойти в душ и погреться, пока Леночка не встала.

Потом, чуть поколебавшись, он поворачивается к своему товарищу, прощается с Еленой и выходит из номера, оставив их одних: она сидит на стуле, Ломбардо стоит перед ней. Они смотрят друг на друга.

– Вас никто не принуждает, – тихо говорит итальянец.

Мама выводила ее из себя. Было совершенно ясно, что этим закончится. Вряд ли полиция и инспектор по делам несовершеннолетних искали Макса, чтобы похвалить его за переведенную через дорогу старушку. А мама тоже хороша! Давно нужно перестать с ним сюсюкать… но ведь Макс вымахал таким здоровенным, еще и руки распускает – как такого прищучишь? «Никогда не заведу детей», – зло подумала Катя.

– Хотите сказать, я могу пойти на попятную?

– Конечно… И я думаю, вы должны именно так и поступить.

И почему ей достался такой дурацкий младший брат? Вон как Леночка на свою Маринку молится – почему же у нее, у Кати, сестра не родилась, а родился этот идиот? То порнуху на уроках смотрит под партой, то соседям балкон сожжет, то теперь… вообще непонятно что.

Она показывает на дверь, за которой скрылся Ортега.

– Я думала, вы с ним согласны.

Авось и пронесет в этот раз. Может, опять какую-нибудь мусорку в парке сломал или в магазине шоколадку спер. Иначе, наверное, маму бы тоже задержали? Как это вообще работает?

– Не во всем.

Телефон больше не звонил. Катя малодушно надеялась, что Максим найдется, мама успокоится – и ей больше не придется служить грушей для битья. До следующего раза хотя бы.

– Удивительно, что вы это говорите.

В ванную постучались.

– То, что вам предлагают, может быть очень опасно.

– Кать, – донесся сквозь шум воды голос Леночки, – ты уже проснулась?

– Один раз я уже это сделала.

Господи, неужели непонятно? Зачем стучать и спрашивать?

– Чем дальше, тем опаснее будет, Мария.

Катя выключила воду, сунула зубную щетку в стакан, замоталась в полотенце и открыла дверь.

Она недовольно кривит губы.

– Ой, Кать, а я чайник вскипятила уже, – затараторила Леночка, заметив, что Катя не в духе. – Вот хотела спросить: ты чай будешь? Тебе звонил кто-то с утра, да?

– Не называйте меня Марией. Только не вы.

– Мама, – буркнула Катя, проходя мимо соседки к своей кровати. – Извини, не хотела тебя разбудить.

– Я думал, что…

– Да нет, нет, ты что, Кать, все в порядке. – Щебет соседки давил на мозг не хуже, чем ее прежнее унылое молчание. – Сегодня же не выходной, пора в колледж собираться! У нас же английский сегодня первой парой, да?

– Неправильно думали.

«Ты же сама знаешь!» – хотелось крикнуть ей прямо в ухо, но Катя только сжала зубы и кивнула.

Елена снова смотрит на дверь:

– Как его зовут?

С тех пор как их поселили вместе, она не отлипала от Кати ни на минуту. Наверное, боялась остаться совсем одна. Андрей сначала благосклонно принимал Леночку в их компанию и даже Катю успокаивал, говорил, что это у соседки так стресс от драки и конфликта с одногруппниками проявляется. Но через пару недель и он начал поскрипывать зубами. Леночка как будто ничего не замечала: постоянно напрашивалась вместе гулять или усаживалась с ними смотреть фильм на ноуте Андрея и грызла свое бесконечное печенье прямо из пачки.

– Он же сказал: Ортега.

Больше всего Леночке нравилось, когда Катя просто сидела в комнате, неважно – занималась ли, читала или просто тупила в телефон. Тогда Леночка как будто выключалась. Лежала молча, листала в сети какие-то китайские комиксы – Катя случайно подглядела – или дремала. Потом вдруг снова вскакивала, начинала суетиться: то хваталась готовить, то бежала в магазин и устраивала чаепитие с шоколадками и печеньем. Кстати, готовила она вкусно, и Катя постепенно смирилась с тем, что уборка полностью на ней. Грязи от них двоих немного, да и комната маленькая.

– Оставьте вы эти глупости. Детские игры с потайными шифрами.

За чаем говорили об учебе, о погоде, обсуждали новости в колледже. На личные темы Леночку больше не тянуло, а жаль: у Кати в мозгу все еще зудели слова насчет брака между жизнью и смертью, да и других недомолвок в ее рассказе хватало. Например, почему всех так волнуют цветы на камне? И перо – неужели у них там такие огромные вороны? Но напрямую спрашивать она не решалась, а Леночка об этом больше не заговаривала.

Он поднимает руку, пытаясь объясниться.

– Кать, ты сегодня что наденешь? Резинки или зимние боты? Я никак решить не могу, вроде бы и мокро, но по утрам-то замерзает…

– Идет война, – говорит он. – Вы собираетесь из-за нас рисковать жизнью, и это уже не игра… Вы сделаете это ради Италии и ради Испании.

– Ботинки, – вздохнула Катя, роясь в шкафу. Ну хоть про трусы не спрашивает.

Она смеется, берет сумочку и встает.

– Ну, тогда я тоже обычные сапоги надену! Кать, как думаешь, сегодня на кормлении опрос будет?

– Не вмешивайте сюда Испанию. И Италию тоже.



Ломбардо отступает на шаг, давая ей пройти. Он смущенно моргает, пытаясь осмыслить то, что услышал.

У выхода из общаги Катя хотела дождаться Андрея. До колледжа всего несколько минут ходьбы, но приятно пройти эти несколько минут вместе с ним, обнявшись.

– На самом деле не ради этого, – продолжает Елена, – хотя я постараюсь думать, что так оно и есть. Суть в другом. Вы и ваши товарищи знаете мое настоящее имя. Вот и я хочу знать настоящее имя человека, который только что ушел.

– Ну пойдем уже, пойдем, – жужжала Леночка. – Ты что, Кать, опоздать решила?

– Это не положено, – твердо говорит он. – Вы ставите меня в неловкое положение.

– Я хотела Андрея подождать. Еще пятнадцать минут до звонка.

Она идет к застекленной двери, открывает ее и выходит на крытую террасу. За кронами пальм виден синий полукруг бухты на фоне огромной темной скалы.

– Кать, опоздаем же! – Она схватила ее за рукав и потащила на улицу. – Дойдет сам твой Андрей, не маленький! У него вон какие ноги длинные! А я медленно хожу, мне не хочется за ним бежать по льду!

– Ваш командир сказал, вы всё знаете обо мне. Ведь он ваш командир, так?

Ломбардо выходит на террасу вслед за ней; там они стоят рядом.

«Так не беги, – мысленно ответила ей Катя. – Чего привязалась?» Но промолчала, конечно. Невежливо будет вот так прогнать Леночку – как будто она гордится, что у нее есть парень, и выпячивает это перед несчастной девчонкой. Они даже по вечерам теперь встречались украдкой, прячась от Леночки. Обниматься и целоваться при ней было неудобно, поэтому такое происходило урывками, по дороге в прачку или на дежурство, и Кате каждый раз было неловко, словно они делали что-то неприличное.

– Да, – отвечает он.

Ей очень нравилось ходить с Андреем под руку по заснеженной улице до колледжа и обратно, нравилось сидеть с ним рядом и делать домашку или смотреть фильм. Нравилось, как он забирает у нее тяжелую сумку с книгами, как тихонько, одними губами, подсказывает на опросах. Со дня Катиного переезда они стали гораздо меньше бывать вдвоем: ей больше не нужно было ходить на общую кухню и в душ, а в комнате и на прогулках рядом всегда толклась Леночка, и где-то в глубине души Катю это даже устраивало. Наедине Андрей мог прижать ее крепче, начать целовать в губы, гладить по спине вдруг потяжелевшей рукой, отчего ей становилось не по себе. Вроде бы и глупо, ведь он ее парень и у них… любовь? Но Катя не чувствовала ничего такого, о чем пишут в романах, – только неловкость и растерянность.

– Я должна доверять всем членам группы, и это вполне разумно, требовать от каждого каких-то доказательств честности. Особенно от вас.

– Почему от меня?

Ноябрь подходил к концу, Раздольное вовсю заметало сугробами. Утоптанная старательными студенческими ботинками дорожка от общаги до колледжа неприятно блестела в свете фонарей. Леночка повисла на Катином локте, и она невольно дернула плечом, пытаясь вернуть на место сползающую лямку рюкзака. Настроение хуже некуда: умеет же мама с утра настроить на позитив.

– Потому что с вас все и началось.

– Ой, Кать, так скользко, это кошмар! Неужели посыпать песком не догадываются?

– Странно, а прошлой зимой, когда мы в магазин ездили, ты прямо по льду скакала!

Он опирается руками о балюстраду, глядя на море. Через некоторое время сокрушенно качает головой:

Наверное, Катя сказала это несколько злее, чем собиралась, потому что Леночка тут же сникла.

– Я не могу…

– Кать, я… Наверное, это потому, что я растолстела.

В ее тоне снова появляется резкость:

Они уже поднимались на крыльцо учебного корпуса, и Леночке пришлось отцепиться от Кати, чтобы не толкаться в толпе студентов.

– Да ладно, главный старшина Тезео Ломбардо… Если англичане меня схватят, вы думаете, не все равно будет, знаю я что-нибудь или нет?

– О, глядите, это ж наша знаменитая молодая семья! – обрадовалась Вика, догоняя их на входе. – Кать, Лен, ну чего вы стесняетесь? Шли бы и дальше под ручку, скрывать нечего, все свои. Вон даже дирекция колледжа вас признала!

Он снова часто моргает. При дневном свете глаза у него совсем зеленые.

– Вы всегда так холодны?

– Вика, может, хватит? – громко сказала Катя, еле сдерживая злость.

– Только когда, как вы сами выразились, я рискую жизнью.

– А кажется, риск для вас – дело привычное.

– Конечно-конечно, не хотела никого оскорбить! – хихикнула Вика, толкая Леночку так, что та едва не уронила Катю. – Что ты раскорячилась на весь коридор, Хорошилова? Отойди, мне в раздевалку надо!

– Я обнаружила, что заиметь подобную привычку не так уж сложно.

Вслед за ней мимо девушек, не поздоровавшись, прошла Надя. За прошедшие три недели отношения между бывшими соседками не улучшились – скорее наоборот. Вике и Наде за драку у коровника сделали выговор, и они дружно считали виноватой Леночку, а заодно и Катю, раз уж та выступила на «неправильной» стороне. Что-то в этом роде думали и остальные одногруппники. Если бы не Андрей…

Она смотрит на его неподвижный профиль: черные, коротко остриженные волосы, прямой нос, крепкая скула с темным пятном отрастающей бороды. Великолепный пример мужчины с мужским лицом и мужским телом, думает она. Солнце и Средиземное море трудились над ним веками – и вот результат. Чего тут только не было за это время: шторма, сражения, ловля рыбы, кораблекрушения, корабли, выброшенные на песок под звездным небом, корабли, подожженные и сгоревшие прямо на рейде. Он похож на бронзовую или мраморную скульптуру, какими полны музеи.

– Вот ты где! – Он как раз подошел сзади и обнял Катю за плечи. – Чего меня не дождалась?

– Почему вы говорите, что все началось с меня? – слышит Елена.

– Я… – замялась Катя. Ей не хотелось, чтобы еще и Андрей злился на Леночку. Хватит с нее бойкотов.

Она поворачивается к нему в раздражении. Так бы и ударила, думает она. Совсем тупой.

– А ты грустная сегодня. – Он развернул ее лицом к себе и внимательно посмотрел в глаза. – Что-то случилось?

– Ради бога, – отвечает она, будто это совершенно очевидно. – Вы лежали на берегу без сознания. С этого и началось.

– Ничего особенного… – Рассказать или не стоит? – Просто утром мама звонила. Брат куда-то подевался. Но он все время так делает, если честно. Ты же помнишь, я уже говорила?

Ломбардо продолжает внимательно рассматривать пейзаж. Или делает вид.

– Помню, – спокойно кивнул Андрей. Они вошли в аудиторию и сели.

– Его зовут Маццантини. – говорит он наконец. – Капитан-лейтенант Маццантини.

– А тут еще инспектор по делам несовершеннолетних приходил. Поди, Максим опять что-то натворил и прячется у друзей. – С каждым следующим словом камень в Катиной груди становился немножко легче. – Мама на меня зачем-то наорала. Сказала, что я дура и все такое. Она вечно на меня орет: даже когда Макс накосячит, все равно я оказываюсь виноватой. С самого детства так, вот и сейчас…

Он произносит это имя словно через силу, как будто вынужден пойти против собственной совести.

Прозвенел звонок, оборвав ее бессвязные жалобы. Впрочем, преподавательница все равно еще не пришла.

– Он тоже выходит по ночам в бухту?

– Хреново, – вздохнул Андрей, приобнимая ее. – Слушай, Кать, а давай сегодня в кино пойдем после занятий? На завтра вроде бы ничего сложного не должны задать, время у нас будет.

– Тоже… он настоящий мужчина.

– Пойдем! – встрепенулась Катя. – Опять в тот торговый центр?

Они стоят лицом к лицу и не отрываясь смотрят друг на друга.

– Как захочешь. Можно и туда. А потом снова покатаемся на том аттракционе? – Он лукаво заглянул ей в глаза.

– Почему вы мне это сказали? – нарушает она молчание.

– Ну уж нет! – Катя рассмеялась и вдруг поймала взгляд вошедшей в класс Леночки – цепкий, пристальный, какой-то недобрый. Да что ж ей так не нравится Андрей? Это же он ее защитил перед всей группой, когда ее били! Чего ей еще надо? Не может же Катя бросить Андрея и ходить везде только с Леночкой!

– Вы просили у меня доказательство доверия.

– Здравствуйте, успокаиваемся! – Следом за Леночкой в аудитории появилась англичанка. – Сегодня у нас новая тема, достаем словари.

– И почему вы мне его предоставили? Ведь вы солдат. Вы не должны так легко отказываться от своего долга.



Он немного колеблется.

– Значит, ты собирайся, я через полчаса зайду?

– Если англичане…

– Давай!

Катя нехотя высвободилась из объятий Андрея. Леночка, конечно, уже была в комнате: переоделась в домашний халатик и чистила картошку, сидя в углу на табуретке перед кухонным столом.

У него вдруг перехватывает дыхание, и он умолкает. Пристально смотрит на нее. Под расстегнутым пиджаком и галстуком белая рубашка обрисовывает его крепкий торс пловца. Елена стоит совсем близко и чувствует, как от него веет теплом и покоем, точно от ребенка. Она чувствует, как горячая волна поднимается к сердцу. Уже больше двух лет ее не обнимал мужчина.

– Если арестуют, мне будет лучше, если я смогу что-то рассказать, так?

– Ой, Кать, а я тут супчик решила сварить! Куриный! Тебе как больше нравится: с лапшой или без?

Ломбардо не отвечает. Он смотрит на нее, как и раньше, пристально и вполне невинно. Я бы сейчас поцеловала его, думает она, если бы не надо было соблюдать приличия. Я бы взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы, оцарапавшись о жесткую щетину на подбородке. Вдыхая запах его кожи и его прошлого.

– Не знаю, Лен, как хочешь.

– Не знаю, как насчет вашего капитан-лейтенанта, а вот вы действительно настоящий мужчина.

Катя сняла халат, стянула водолазку, открыла шкаф и задумалась. Джинсы или все-таки платье?

Он улыбается. Эту белую полоску на его лице Елена уже почти любит.

У нее было всего одно теплое платье – бабушкин подарок на прошлый Новый год. Шерстяное, белое, с высоким воротником и широкими рукавами, еще ни разу не надевала его. Не слишком ли парадно получится? Как будто не в кино, а… Катя покраснела и решительно влезла в узкую горловину. Что за глупости! А куда такое платье еще носить, если не в кино? Вряд ли ее в ближайшее время пригласят на бал.

– В прошлый раз вы сказали, что я упрямый.

– Кать, ты идешь куда-то? – Леночка выглянула из своего угла и удивленно рассматривала Катю. – Такая нарядная…

Она кивает:

– Ага, мы с Андреем решили в кино сходить. – Катя расчесала волосы и уложила их в ракушку высоко на затылке. Достала из косметички золотые сережки – еще один бабушкин подарок.

– Вижу, вы с этим согласны.

– Ой, я тоже хочу в кино! – Леночка отставила миску с картошкой и вытерла руки кухонным полотенцем. – Можно мне с вами?

– Я также помню, как сказал вам, что в другом месте, в другое время…

– Ну, – растерялась Катя, – это как Андрей скажет.

– В другой жизни?

– Раньше он не был против, чтобы я с вами гуляла. – Леночка чуть повысила голос, и Катя удивленно вскинула брови. Чего это она? – Или это ты не хочешь, чтобы я пошла? Кать, ты что, думаешь, я у тебя твоего Андрея отобью?

– Именно так.

– Лен, ну что за чушь. – Катя закатила глаза. Как объяснить ей, что бывает просто дружеская прогулка, а бывает свидание?

– Вы не договорили. Только начали.

– Ну вот! Значит, все в порядке! Тогда я пошла одеваться.

– Да.

Леночка, в свою очередь, скрылась за дверцей шкафа и зашуршала пакетами. Катя уныло принялась шнуровать ботинки. Хотела накрасить ресницы – но зачем теперь, раз они опять идут втроем?.. Она выпрямилась, накинула куртку и вышла в коридор, где нос к носу столкнулась с Андреем. Он побрился и пах одеколоном сильнее обычного. Кате нравился этот легкий, немного терпкий запах: другие знакомые парни так не пахли – только куревом или несвежей одеждой.

– И что бы произошло в другой жизни?

– О, ты уже готова?

– Я… Ладно. Я хочу сказать, что вы…

– Н-не совсем… То есть да… Слушай, можно с нами пойдет Ле…

Сегодня уже ничего не произойдет, понимает она. Возможно, так и надо; решающие слова тут – может быть или никогда. И, не думая о том, что делает, повинуясь необъяснимому порыву, она поднимает руку и кладет ее мужчине на грудь. Только это: приложить руку и услышать биение его сердца. И она слышит. Она чувствует ритмичные удары сквозь ткань рубашки. Должно быть, вот так стучит его сердце и под покровом моря и ночи, когда он рискует собой, думает она. Когда он в бою.