Но потом голос разума во мне возобладал. Нет. Исключено.

– Прошу вас… не надо. Я… я не могу допустить, чтобы вы унесли картину. Не сейчас, – пролепетала я извиняющимся тоном. Казалось, что я больше боюсь разгневать отца, чем разочаровать Элка.

– Что значит «не сейчас»? То есть когда-нибудь в другой раз? Почему?

Элк хмурился. Пальцы у него подергивались – так не терпелось ему снять картину со стены и забрать с собой.

Папа сразу заметит пропажу картины, с запинкой объяснила я. Он очень дорожит старинными вещами в доме…

– Ну конечно, Райдер на стене. Как тут не заметить. Ведь ваш отец души не чает в своей коллекции.

Голос Элка полнился сарказмом. У меня было такое чувство, что он наступил мне на ногу и давит все сильнее, сильнее, сильнее.

Я пообещала Элку в скором времени поговорить с отцом об этой картине Райдера. Сказала, что попрошу его приглядеться к полотну, обратить внимание на трещинки, а потом предложу пригласить кого-нибудь из школы изобразительных искусств, чтобы этот специалист осмотрел картину и дал профессиональный совет…

– И этим кем-то буду… я? Или?..

– Этим… этим «кем-то» будете вы.

– А потом?..

– Что «потом»?

– Ваш отец согласится отдать картину на реставрацию? Согласится потратить много денег на восстановление картины, на которую никто даже не смотрит?

– Согласится, раз это, по вашим словам, знаменитая картина…

– Ну, не знаменитая. Но уникальная.

И тут меня осенило. Элк хотел завладеть картиной Райдера. Его цель – кража.

Он заберет картину, а нам вместо нее оставит подделку. И я из трусости никогда не осмелюсь сообщить отцу про подмену.

Широко улыбаясь, Элк искусно перевел разговор на другую тему.

– Бог с ним, с этим «Восходом луны». Давайте пить… «чай».

Я выдохнула от облегчения. Мне не терпелось покинуть старую и сумрачную часть дома, которая, казалось, провоцировала напряжение между мной и гостем.

С гордостью я повела Элка в «солнечную» комнату в глубине дома, окна которой выходили на озеро Кайюга. Здесь все было светлее, воздушнее, без нагромождения «антиквариата», на стенах ничего не висело, потому что они были стеклянные. Пол был выложен испанской плиткой кирпичного цвета, которую выбрала М.

– Восхитительно! – воскликнул Элк без тени иронии в голосе.

Теперь я ему снова понравлюсь. Теперь все будет хорошо.

Извинившись, я поспешила за чайными принадлежностями.

Впервые в жизни я собиралась подать чай сама.

В кухне, тяжело отдуваясь, я еще раз вскипятила воду и налила кипяток в заварочный чайник, куда опустила несколько пакетиков чая «Эрл грей». Я не очень свободно чувствую себя на кухне. По мне, так это «место для женщины», а я по возможности стараюсь не ассоциировать себя с женским полом. Как правило, «женщина» – это размазня.

Приготовление чая для Элка было серьезным испытанием, требовавшим предельного внимания. Я строго следовала инструкциям на упаковке, сообразила ополоснуть пыльные чашки из веджвудского фарфора, к которым не прикасались годами. Надеялась, что Элк при всем его пренебрежении к «комфорту» по достоинству оценит их хрупкую дорогую красоту.

Когда я принесла в «солнечную» комнату поднос с чайником, чашками, сахаром, сливками и шотландским овсяным печеньем, Элк ошеломленно уставился на меня, словно разочарованный ребенок.

– Выходит, вы не шутили по поводу чая.

– Вы предпочитаете кофе? – смутилась я.

Неужели опять опростоволосилась?

– А пиво у вас есть? Или вино?

– У папы есть шотландский виски…

– Да ладно, не беспокойтесь, – произнес Элк нейтральным тоном, всем своим видом показывая, что от виски он бы не отказался.

Грубоватое овсяное печенье было любимым лакомством отца. Его доставляли из Эдинбурга в ярких жестяных банках, расписанных под тартан в красную клетку. Хоть и дорогое, оно не нравилось мне по вкусу. Однако Элк с жадностью набросился на него.

Озеро Кайюга волновалось. К вечеру поднялся ветер. Днем светило солнце, но теперь небо заволокло хмурыми облаками. Я прикинула, что до возвращения отца часа полтора. Не исключено, что Лина вернется раньше, но это не беда: она никогда не скажет папе ничего такого, что могло бы нарушить его покой. Никогда не шепнет своему работодателю: «Дочь в ваше отсутствие привела в дом опасного подозреваемого».

Я поспешила в кабинет отца за бутылкой Macallan Highland Single Malt Scotch Whisky. Она оказалась на четверть опустошена.

Под одобрительным взглядом Элка я налила в бокал для виски теплую коричневатую жидкость. Подумала, что, наверно, надо бы добавить что-то еще – воду, кубики льда. Но Элк с благодарностью взял у меня бокал, залпом выпил и кивнул.

– Да. Отлично. Спасибо.

Вскоре, пока мы беседовали, Элк поставил бутылку рядом со своим бокалом.

– Джорджина, я сам могу за собой поухаживать. Не надо мне прислуживать.

Поскольку мне редко случалось развлекать гостей, я копалась в мыслях, пытаясь найти тему для разговора, которая не имела бы отношения к М. Но Элк, печально улыбнувшись, меня опередил.

– Джорджина, вы не могли бы показать мне комнату Маргариты? – спросил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Обещаю, я там пальцем ничего не трону.

– Не… не думаю. Извините, – холодно ответила я, глотнув чаю, который слишком долго заваривался и теперь имел мерзкий солоноватый привкус. Элк заметил досаду и обиду на моем лице и сочувственно кивнул, буравя меня немного воспаленными округлившимися глазами.

– Комната М. наверху, – осторожно произнесла я. – Комнаты, точнее… Она занимала нечто вроде апартаментов. Занимает нечто вроде апартаментов. Там все остается как было при ней – в основном. Папа уверен, что М. вернется.

– Но ведь полиция осматривала ее комнаты, да?

– Д-да. Полиция осматривала ее комнаты. – Даже несколько раз, в разном составе. Отвратительно. – Но мы с папой присутствовали при осмотре и не позволили там все перерыть. И теперь… там все как было – почти.

– На втором этаже, говорите? Где именно?

– На этой стороне дома, с видом на озеро.

– Чудесно. Впрочем, неудивительно.

Меня аж дрожь пробрала. Казалось, мы с Элком объединились против Маргариты.

– Просто я не думаю… – стала оправдываться я, – папа счел бы, что не подобает показывать комнаты Маргариты чужому человеку…

– А папа обязательно должен об этом знать, Джорджина? – поддразнивающим тоном спросил Элк, подмигнув мне.

– Я… я… я боюсь, что он узнает.

– Но как «папа» узнает, если вы сами ему не скажете?

– Он может узнать… как-то… – пролепетала я.

– Понимаю, Джорджина, – сжалился надо мной Элк. – Конечно. Хотя, видите ли, я не чужой для Маргариты человек. Вы же это знаете.

Ты был ее любовником? И до сих пор ее любишь?

Пристыженная, я молчала. Пребывала в полнейшем смятении, так что сердце в груди стучало как сумасшедшее.

Элк заговорил на более нейтральную тему – о современном искусстве, его крайностях и устремлениях. О том, что «бессодержательная красота» абстрактного экспрессионизма уступила место «ироничной вычурности» поп-арта, а поп-арт спровоцировал «революционный возврат» к фигуративному искусству под воздействием «позднего дикарского» творчества Филипа Гастона[36] – одного из художников, перед которыми Элк преклонялся. А теперь, совсем уже недавно, смелые бесстыдные обнаженные натуры Люсьена Фрейда…

Я слушала разглагольствования Элка, насколько это получалось, потому что в ушах у меня звенело, а он, словно это было неизбежно, окольными путями вновь вернулся к разговору о М., рассуждая о том, что его искусство «радикально отличается» от ее творчества, однако, как это ни парадоксально, между ними существовало «взаимное уважение» и «глубокое взаимопонимание».

Меня возмущало, что М. всегда присутствовала в этом доме, хотя на самом деле ее здесь не было.

Я пыталась понять, что в словах Элка правда, а что ложь. Моя сестра и впрямь была ему небезразлична? Или им владела нездоровая одержимость? Способен ли этот художник с завышенной самооценкой любить, что бы ни заключало в себе понятие «любовь», которое для меня оставалось загадкой? Или он был просто ослеплен страстью? Или… всего лишь притворялся?

Ибо я часто задаюсь вопросом: любовь – это по большей части притворство?

Элк спросил, если ли у меня фотографии М., могу ли я показать ему какие-то из них, например семейные фото, что угодно…

– Я был бы очень признателен, Джорджина.

Так уж случилось, что летом я просматривала семейные альбомы. На фотографиях были запечатлены Маргарита и я в детстве. Мама изливала свою любовь на старшую дочь: снимков М., без преувеличения, были сотни. К тому времени, когда я родилась, на шесть лет позже Маргариты, ее материнский пыл, судя по всему, поугас, потому что фотографий маленькой Джорджины – вот дурацкое имя! – в колыбели или на руках улыбающейся мамы было куда меньше. Печально. Несомненно, вторая дочь – ребенок второго сорта.

Почти все детские фото М. были аккуратно разложены в альбомах. Со временем мама утратила интерес к упорядочиванию фотоистории, и памятные снимки, в том числе с моим изображением, теперь просто лежали вразнобой между страницами. Множество (очень лестных) фотографий Маргариты, сделанных в разные периоды ее жизни, и (не столь лестные) снимки Джорджины, затерянные между фотопортретами М., которые вываливались из альбомов, стоило их небрежно взять в руки.

Сама не знаю, почему я уступила просьбе Элка. Наверное, боялась, что скоро ему станет скучно со мной, он допьет второй или третий бокал виски и уйдет, а я останусь и буду страдать, чувствуя себя уязвленной, потому что он был у нас дома, в «солнечной» комнате, в моем присутствии, и ускользнул, как рыба, сорвавшаяся с крючка.

(Хотя я плохо представляла себе, что делать с рыбой на крючке. Со взрослым мужчиной.)

Потягивая папин виски, Элк с восхищением рассматривал фотографии.

Снимки Маргариты в младенчестве. Снимки Маргариты ясельного и детсадовского возраста: прелестная малышка с белокурыми кудряшками, ямочками на щеках, иногда сердитая, с надутыми губками, но чаще с милой улыбкой. А следом, словно гребная шлюпка за яхтой, шли фотографии младшей сестры Джорджины: не сказать, что уродина или совсем уж невзрачная – скорее простушка с некрасивым подбородком. Конечно, она смотрелась невыигрышно рядом со старшей сестрой. Чуть повзрослев, я перестала фотографироваться вместе с М. – усвоила урок.

Потом мы листали второй альбом, зачарованно наблюдая, как формируется красота белокурой старшей сестры, которую грубо оттеняла неказистость младшей, и мне все время хотелось спрятать глаза за растопыренными пальцами, как я это делала в детстве. Вот Маргарита в средней школе, вот – в старшей, вот она уезжает учиться в университет. А вот Джорджина десяти, одиннадцати, двенадцати лет, бестолковая, неуклюжая, лыбится во весь рот перед объективом, как хеллоуинская тыква, или вовсе отказывается улыбаться – насупленная, глаза свирепые, подбородок выпячен… И вдруг она уже в старшей школе – дылда с длинными руками и ногами, с прыщавой кожей, хмурится, позируя в выпускной голубой мантии и такой же шапочке с кисточкой, по-дурацки свисающей ей на лоб.

– Вы здесь очень привлекательны, Джорджина. Вы привлекательная женщина.

Элк произнес это так серьезно, без всякого, казалось бы, коварного подтекста, что я невольно прыснула от смеха. Однако лицо при этом запылало от внезапного прилива крови.

Дура, дура! Неужели влюбилась? В чванливого хама-художника, которого отвергла М.?

* * *

Элк сказал, что у него есть версия о местонахождении М.

Я подавила смех. Местонахождение. Слово-то какое! Избитое клише!

Блики на ряби озера тускнели. На севере штата Нью-Йорк в октябре смеркается рано.

У Элка начинал заплетаться язык. Его крупное лицо раскраснелось, от выпитого виски он стал чрезмерно разговорчив.

– В вопросе «исчезновения» обычно существует два варианта: либо пропавшего человека похитили, либо он уехал куда-то по собственной воле, тайком от всех. Но есть и третья вероятность: «пропавший без вести» никуда не уезжал, а погребен в родном городе. Убит и зарыт где-нибудь. В Авроре.

– Вот как!

Мой чай давно остыл.

– Помните медиума? Или астролога, как там ее? Та женщина дала интервью в газету. Утверждала, что Маргарита «прячется» в Авроре… Не знаю, что с ней случилось, о ней уже несколько месяцев ничего не слышно.

– Вот как! – снова воскликнула я.

– Астрология – это, конечно, чушь собачья. Медиумы… Полагаю, некоторые люди обладают даром ясновидения, у них развита интуиция… внутреннее чутье. Вам известно, что с ней стало? С Милдред Пирс.

Если это была уловка, чтобы разговорить меня, я на нее не поддалась. Для меня что Милдред Пирс, что Милдред Пфайффер, все одно.

Аккуратненько обезврежена. Лежит себе спокойненько, хоть и неглубоко, под уплотненным грунтом. Чтоб не воняла.

Лопата – тук-тук-тук – утрамбовала землю. Отличная работа!

– Конечно, кое-кто считает, что М. покончила с собой. Утопилась в озере.

Лицо Элка сложилось в страдальческую гримасу. Помедлив в нерешительности, он продолжил:

– Не поблизости, нет. Где-то еще. Озеро большое, глубокое. Не вычерпаешь.

Пауза. Элк снова глотнул виски, словно для того, чтобы успокоиться.

– Джорджина, М. откровенничала с вами о своей личной жизни? Намекала на то, что у нее есть мужчины – любовники, которые не догадываются о существовании друг друга?

Я молча покачала головой. Понимай как хочешь: может, да, может, нет.

Одутловатое лицо Элка вспыхнуло. На нем отразились боль и досада.

– Но М. не была склонна к самоубийству, – заявил он. – Это нонсенс! Она жила ради работы, была увлечена своим творчеством. В январе планировала участвовать в выставке в Челси. Была удостоена награды Американской академии – год стажировки в Риме. Вы знали?

– Ух ты! Нет, не знала.

Почему М. скрыла это от нас с папой? Загадка. Странно и возмутительно.

– Значит, в курсе были только декан нашего факультета и я, разумеется. А больше она никому не сказала. Какая-то проблема помешала ей согласиться на стажировку в Риме. Думаю, она хотела отсрочить поездку. Или считала, что должна отложить стажировку. Я убеждал ее, что надо соглашаться без колебаний! Сказал, что приеду к ней в Рим. Я чертовски гордился ею, ведь она была моей протеже.

– Вы это уже говорили. Несколько раз.

– Она рассказывала вам обо мне, да? Как о своем наставнике?

– Не уверена…

– Как о наставнике, друге, коллеге. Наверняка рассказывала.

– Да, пожалуй… рассказывала.

Это было далеко от истины. М. редко обсуждала своих коллег по колледжу Авроры, по крайней мере со мной. И уж Элка точно никогда не упоминала. О мужчинах она никогда не говорила.

Я не хотела спорить с Элком, чтобы не утратить его расположения. Меня беспокоило, что он теряет ко мне интерес, подобно тому, как шарик неумолимо и стремительно скатывается с наклоненного стола. Если поставить стол ровно, шарик остановится.

Некоторое время назад, сама того не сознавая, я плеснула в свою чашку виски и теперь осторожно, языком, пробовала его на вкус. Удивительное ощущение!

Элк понизил голос, словно боялся, что кто-то его подслушивает, и снова заговорил о комнатах М.

– Джорджина, я бы очень хотел побывать там. Увидеть, где она спала. Хоть одним глазком. Вы сказали, что полиция уже осмотрела ее покои. Я ничего не трону.

Я колебалась. А что тут такого? Элк будет благодарен и своей благодарностью согреет меня, как солнце. Но что-то мешало мне пойти ему навстречу.

– Вы так великодушны, что показали мне фотографии. Я это очень ценю. И видите, ничего плохого ведь не случилось – все на своих местах, в целости и сохранности. Если б можно было заглянуть в ее спальню…

– М-может быть, в другой раз. Уже поздно. Папа скоро будет дома.

В другой раз. Во время следующего визита. Возвращайся. Да!

Во взгляде Элка, который он искоса метнул на меня, промелькнула ненависть. Это произошло так быстро, что я подумала, будто мне привиделось.

Теперь, разочарованный, но улыбающийся, он старался быть славным парнем.

– Что ж. Вы очень добры, Джорджина. Я вижу, что вы сильно любите сестру и стремитесь оберегать ее личную жизнь. Как и я, разумеется.

Элк стал подниматься на ноги и случайно сшиб со стола альбомы. С десяток фотографий рассыпались по полу. Мы оба принялись их подбирать.

Он не хотел снимать трубку, но Мона настояла.

— Это я! — вонзился в ухо взволнованный голос его беглой жены Вигги. — Мне позвонил Йеспер. Говорит, что хочет переехать ко мне.

Карл буквально рухнул с небес на землю.

— Но это же совершенно невозможно! Он не может жить у меня! Нам нужно об этом поговорить. Я уже еду к тебе, буду через двадцать минут!

Он хотел возразить, но не успел, Вигга уже положила трубку.

Встретив манящий взор Моны, Карл только виновато улыбнулся.