Максим усмехнулся собственной оценке… и напрягся. Кто-то посмотрел на него со стороны, такое впечатление – из дома напротив, и взгляд этот был так оценивающе профессионален, что оторопь взяла. Сомнений не было: улица находилась под чьим-то визуальным контролем.

Ах, Арсений Васильевич, Арсений Васильевич, мысленно покачал головой Максим, как вы неосторожны! Вам же нельзя выходить в эфир, сразу начинают проявляться побочные эффекты. Или вы это делаете неосознанно?

Однако что же делать в такой ситуации? Ввалиться к нему в хату, доложить о слежке и попытаться вывезти отсюда? Или дождаться каких-то активных действий со стороны наблюдателей?

Мимо прошли две девушки с кружками молока в руках, покосились на диковинную машину Разина, отперли калитку, вошли в дом напротив под номером 5.

Решение созрело мгновенно.

Максим открыл капот, вылез из машины, поднял крышку капота, заглянул туда. Сделал вид, что копается в моторе. Потом направился к калитке, зашел в палисадник, постучал в дверь, не обнаружив кнопки звонка. Через минуту дверь скрипуче отворилась, на пороге возникла одна из девчушек, светленькая, большеглазая, с булкой хлеба в руке и кружкой молока в другой. На вид ей было лет десять. В глазах ни капли недоумения или страха, чистое детское любопытство.

– Вам кого?

– Мама-папа дома?

– Нет, на работе.

– Уже поздно. – Максим посмотрел на часы: девять часов с минутами. – А они на работе?

– Мама на вокзале кассиршей работает, а папа машинист, он в командировке.

– Понятно. Водички чистой у вас не найдется?

– Проходите в сенцы, вот ведро, ковшик. – Девчушка отступила в сторону, приглашая гостя. Она совсем его не боялась, и Максим мимолетно подумал, что только в русских деревнях сохранилась еще атмосфера доверия к людям и гостеприимное отношение, в городах никто не стал бы приглашать к себе незнакомого человека. Над городами теперь незримо носился призрак терроризма, заставляя людей прятаться в свои квартиры-норы и не высовываться даже тогда, когда в ночи раздается крик о помощи.

Максим напился – зубы ломило от пронзительной свежести чистой колодезной воды, набрал полный ковш и понес к машине, сделал вид, что заливает воду в бачок стеклоочистителя. Ощущение взгляда в спину несколько притупилось, но обольщаться не стоило. Он был почти на сто процентов уверен, что улица просматривается не с одной точки и что за ним сейчас кто-то внимательно следит.

Вернув ковш светловолосой девчушке, Максим залез в машину и медленно двинулся по улице, боковым зрением отмечая любое движение за деревянными – в основном из штакетника – заборами. Солнце зашло за облако на северо-западе, бросив последние лучи, оранжево-красные, густые, вдоль улицы. Начало смеркаться. Но сумерки не были Максиму помехой, он прекрасно ориентировался в темноте, поэтому не пропустил момент, когда в окне одного из домов – развалюха полная, а не хата, даже странно, что в ней кто-то живет – мелькнул тусклый блик. Бинокль, однако!

Ну-ну, усмехнулся Максим, продолжайте в том же духе, мужики, квалификация-то у вас низенькая, прямо скажем, любительская. Кто же держит объект на трубе, когда он едет мимо? В Чечне в такой ситуации запросто можно пулю схлопотать.

Дом номер шесть, номер восемь, машина за воротами, «Нива»… Стоп! Это машина Гольцова! Здесь он, здесь! Да и птицы еще не все разлетелись, ходят кругами. Итак, твои действия, майор?

Знать бы местные дороги, проворчал внутренний голос, тогда можно было бы ломануться отсюда с клиентом на форсаже, хрен бы догнали.

Мы погодим, решил Максим, продолжая движение. Пусть обозначатся, начнут первыми. Тогда и определим тактику. Стратегия же такая – ждать. Хорошо бы предупредить экзора, да номер его мобилы неизвестен, и вообще – есть ли у него телефон.

Максим доехал до конца улицы, свернул налево и тут же еще раз налево, на параллельную улицу. Темнело быстро, но фары он не включал. Остановил машину у новостройки: хозяева воздвигали здесь кирпичный двухэтажный особняк, являя собой, наверное, местных «новых русских». Точнее, «новых деревенских». Впрочем, почему бы и не выгнать такой дворец, ежели средства позволяют? Не все же кругом воруют, кое-кто и зарабатывает честным путем. Теперь даже в тундре возводят суперкоттеджи, на Чукотке, к примеру, чего же удивляться, что бизнесмены осваивают деревни русской глубинки?

Максим посидел с минуту в кабине, выжидая, не появится ли кто из жителей и не спросит: какого черта он здесь делает? Не появился. Улица выглядела пустой, лишь в окнах домов кое-где зажегся свет.

Тогда он вспомнил наставления Шамана и в темпе провел упражнение под названием «ориентация в пещере».

Сосредоточился на себе, на своем теле, расслабив одну за другой каждую мышцу.

Перешел от себя на окружающее пространство: улица, дома по обеим сторонам, сады, соседние улицы, их дома и огороды.

«Обнял» весь Родомль со всеми его улицами, зданиями, строениями, магазинами, предприятиями, транспортными узлами и машинами.

Вознесся над селением, ощущая его живой, вздрагивающей, дышащей и думающей биосистемой. Получилось это само собой, и Максим почти не удивился, только мимолетно поблагодарил Шамана в душе, осознавая, что такое в и д е н и е мира дается не каждому. Наверное, Иван Дрожжевич не ошибся в своем командире (ставшем учеником), увидев его природные данные.

В голову вошла заноза тревоги.

Максим судорожно просканировал улицу «локатором паранормального зрения», заметил двух женщин, компанию молодежи, старика на лошади – ничего особенного, все в пределах здешнего бытия, и вернулся к «полету мысли». Однако тревога не проходила, что-то мешало ему проводить «внешний психоанализ» местности, и Максим не стал рисковать, прекратил «полет», спустился на грешную землю.

Достал из бардачка охотничий нож, подарок отца, сунул за ремень справа на бедре, под рубашку, вылез, закрыл машину. Медленно двинулся вдоль улицы, прикидывая, где стоит дом Гольцовых со стороны улицы Пушкина. Увидел железную крышу с высокой телеантенной – за невзрачным бревенчатым домиком, скорее всего – баней, и остановился. Следующим – с той стороны – стоял дом матери Гольцова. И подобраться к нему можно было, только преодолев чей-то забор, двор за ним, сад и еще два забора.

Танк бы не помешал, подумал Максим, пожалев, что с ним нет команды. С группой он решил бы все проблемы, даже будь рядом Кузьмич, и то было бы намного легче. Но Кузьмич остался в Москве, и все приходилось делать самому. А танк действительно пригодился бы. Подъехать к дому, усадить в башню Гольцова, и привет, мужики, попытайтесь нас остановить!

Вспомнилась чья-то шутка: не так страшен русский танк, как его пьяный экипаж.

Максим улыбнулся, толкнул калитку усадьбы рядом с баней: заперто. Но где-то должна быть щеколда, крючок или задвижка.

Все просто, вот она. Он повернул деревянную задвижку, бросил взгляд на улицу, на которой зажглись кое-где редкие фонари: никого. Что ж, пора действовать, майор.

Дом, на территорию которого он зашел, оставался темным и тихим. Хозяева то ли отсутствовали, то ли спать ложились рано. Не имели они и сторожевой собаки, что весьма облегчало замысел гостя.

Нож мешал прыгать, пришлось пристроить его в кармане джинсов на бедре.

Максим шмыгнул мимо хаты, перебежал двор, перелез через палисадник, отгораживающий двор от огорода, притаился у разросшейся акации. Организм настроился на активное действие, послушно вошел в состояние боевого транса. Максим превратился в сложный чувствительный биомеханизм, реагирующий на любой звук, даже самый слабый, на любое движение, на малейшее изменение цветового контраста – при полном отсутствии света. К тому же ему помогали наставления Шамана, позволявшие усилить эффект сверхчувственного восприятия, и Максим словно растворился в воздухе, стал частью природы, частью ночи, не воспринимаемой никакими приборами как нечто чужеродное, сильное, опасное.

На улице с той стороны дома Гольцовых заурчал мотор: к дому тихо подъехала машина с погашенными фарами. Почти неслышно открылись дверцы. Вышли трое, ощущаемые Максимом как три жгута светящегося в инфракрасном диапазоне тумана. К ним присоединился четвертый, появившийся как чертик из коробки. По-видимому, это был наблюдатель, контролирующий улицу.

Раздались тихие, на грани слуха, команды.

Два «жгута» перепрыгнули забор, обошли дом, заходя с той стороны, где притаился Максим.

Еще два бесшумно отперли калитку, подошли к крыльцу, начали возиться у двери.

По улице пробежала собака, но не залаяла на чужаков, хотя и обнюхала машину.

Из кабины выбрался еще один «жгут тумана», неторопливо двинулся к дому.

Тотчас же двое, что возились у двери, справились с замками и щеколдами, распахнули дверь и ворвались в дом.

Максим терпеливо ждал.

Те двое, что обошли дом и застыли теперь во дворе, у второй двери, ведущей из сеней к сарайчику и туалету, также открыли дверь, и один из них исчез в сенях. Второй прошелся по двору, закурил.

В доме начался тихий переполох, вспыхнули лучи фонарей, кто-то вскрикнул в испуге, раздался шум, затарахтели, загремели, падая, стулья, зазвенела посуда.

Пора! – решил Максим и взвился в воздух, преодолевая хилый заборчик из редкого штакетника.

Тот, кто курил во дворе, оставаясь на всякий случай на стреме, успел только повернуться на звук и отлетел к сарайчику от мощного удара в грудь. А так как на нем оказался спецкостюм военного образца, называемый на профессиональном сленге комбезом или «складом», ткань которого трудно пробить даже ножом, Максиму пришлось добивать противника ударом в голову. Обыскав его наскоро, он забрал пистолет – стандартный «ПЯ» образца две тысячи четвертого года, с глушителем и инфракрасным прицелом, и метнулся к сеням.

Дверь в дом распахнута, в глубине сеней мелькают тени, слышатся мужские голоса, плач ребенка.

– Заткни ей пасть! – раздался чей-то возглас.

Максим на цыпочках двинулся к двери… и еле успел увернуться от мелькнувшей справа ноги: целили в живот, умело и точно. Если бы не его «резонансное» состояние, удар достиг бы цели.

Он упал влево, расширяя панораму в и д е н и я угловым зрением, увидел сгустившийся мрак за дверью и выстрелил, не целясь, три раза подряд. Раздался сдавленный крик, притаившийся в темноте человек упал, загремев какими-то деревянными предметами.

В доме стало тихо.

– Что там у вас, Базло?

Максим вскочил на ноги, метнулся в хату, навел пистолет на оглянувшихся мужчин, вбирая глазами картину происходящего.

На полу, устланном домоткаными половиками, большой комнаты, представлявшей в доме гостиную, лежал в одних трусах Арсений Васильевич Гольцов, похоже, без сознания. Над ним склонился высокий мужчина с голым черепом, в камуфляже, держа в руках шприц. Рядом стоял второй, в добротном летнем костюме песочного цвета, с перламутровой искрой. У него был вид профессора, недовольного ответами студента.

Ни матери Гольцова, ни его внучки Стеши не было видно, они, очевидно, находились в спальнях, входы в которые были задернуты ситцевыми занавесочками.

Одна из занавесочек шевельнулась, и Максим выстрелил, не целясь.

Раздался вопль, занавесочка слетела с петель, и из комнаты лицом вперед вывалился верзила в комбезе, сжимая в руке пистолет. Пуля Максима попала ему точно в лоб.

– Стоять! – выдохнул майор, беря на прицел оставшихся на ногах налетчиков. – Руки за голову! И я не шучу!

– Майор Разин, – проговорил «профессор» без всякого страха или волнения. – Вы-то что здесь делаете?

– Гербарий собираю, – оскалился Максим. – Велите вашему холую сдать оружие и шприц. Видит Бог, при малейшем движении я его просто пристрелю!

– Вы не понимаете…

Максим навел ствол «ПЯ» в лицо вожака налетчиков:

– Раз, два…

– Шерхан, уважь майора, брось волыну.

Бритоголовый верзила аккуратно опустил шприц на пол, вынул из-под мышки пистолет, небрежно швырнул Максиму. Тот поймал его… и полетел вперед от удара по затылку! Единственное, что он успел сделать, это слегка смягчить удар наклоном головы: учуял опасность в последний момент. И все же удар был таким сильным, что он на несколько мгновений потерял ориентацию. А когда очнулся, увидел рядом тело Гольцова и понял, что обезоружен и лежит на животе, придавленный чьей-то ногой в спецназовском ботинке с высокой шнуровкой. Вывернул голову, скосил глаза.

На него смотрели двое: верзила в камуфляже, с желтым электрошокером в руке – это он придавил шею Максима ногой, и пожилой «профессор».

– Вы не слишком осторожны, майор, – скривил губы последний. – Надо было просчитать все варианты. Мы предполагали, что вы будете где-то поблизости от объекта, и приняли меры. Кстати, зачем это вам? Он же вам не сват, не брат, не друг. Из-за чего вы пошли на измену Родине?

Максим еще раз пожалел, что с ним нет его команды, проговорил глухо:

– Я не изменял Родине.

– Но выглядеть это будет в глазах руководства именно так, мы представим все доказательства. В газетах же напишут, что при задержании бывшего майора ФСБ, работавшего на иностранную разведку, он погиб. И ничего изменить уже нельзя. Меня же интересует только один вопрос: зачем вы влезли не в свое дело? Зачем рисковали здоровьем, карьерой, жизнью?

– Вам не понять…

– Я-то как раз в состоянии понять, но вы, похоже, сами не знаете, что заставило вас пойти на предательство интересов конторы. Гольцов вас запрограммировал?

Максим закрыл глаза, делая вид, что ему стало плохо, начал готовиться к в з р ы в у.

– Или все сводится к банальнейшей причине – женщина? – продолжал говорить «профессор». – Мы знаем, что у Гольцова красавица-дочь. Я прав, майор?

Максим открыл глаза:

– Я вспомнил…

Брови командира налетчиков шевельнулись.

– Что именно?

– Где я вас видел.

– Где же?

– В милиции, – серьезно сказал Максим. – Вы попались за мелкую карманную кражу.

– Это смешно, – задумчиво кивнул «профессор». – Ротмистр, двинь-ка его в косинус, чтобы не шутил больше.

– Давайте я его кончу, – буркнул верзила.

– Не здесь, вам же потом труп тащить придется.

Верзила поднял ногу, собираясь с силой опустить ее на спину Разина, и Максим «спустил курок» боевого режима.

Нога ротмистра не успела опуститься на спину лежащего.

Максим откатился в сторону, сделал «ножницы», подсечка сработала, и верзила полетел на спину с изумлением в глазах.

Однако «профессор» вдруг проявил неожиданную прыть, в долю секунды оказался рядом и ударил Разина ногой, целя в лицо. Максим увернулся, перекатился через тело Гольцова, вскочил разгибом вперед. Но «профессор» снова возник в метре от него, проворный и быстрый, как хищный зверь. В воздухе мелькнула рука, другая. Максима отбросило в угол, и он разнес телом шахматный столик. Подхватился на ноги, поворачиваясь к «профессору» лицом и осознавая, что встретил достойного противника.

За эти несколько секунд успел вскочить на ноги и верзила-ротмистр (интересно, это у него кличка или реальное воинское звание?), поднял прямоугольный ствол электрошокера.

Не успею достать! – мелькнула мысль. – Хорошо подготовлены ребята!

И в этот момент что-то произошло.

За спиной верзилы сгустилась темнота, он вздрогнул, широко раскрывая глаза, и с грохотом упал лицом вниз. В спине ротмистра торчала рукоять ножа.

Текучий призрак, возникший, казалось, прямо из воздуха, переместился к застывшему «профессору», однако тот снова проявил невероятную для такого пожилого с виду человека реакцию и сноровку, сиганул через всю комнату и нырнул в окно головой вперед.

Треск, звон стекла, шум, удаляющийся топот…

Призрак остановился, превратился в невысокого и не слишком мощного мужчину неопределенных лет, на Максима глянули знакомые голубые глаза.

– Опять вы, – пробормотал он, опуская руки. – Расен…

– Идемте, – сказал голубоглазый, одетый как самый обыкновенный среднестатистический житель России: однотонная коричневая летняя рубашка с короткими рукавами, темные штаны, легкие дырчатые туфли.

– К-куда?

– В машину.

– К-какую машину?

– Ваша на ходу?

– Разумеется.

– Я поеду с вами.

– Но Гольцов…

Расен склонился над Арсением Васильевичем, что-то сделал, и тот зашевелился, застонал, с трудом сел, держась за голову. Глаза его были мутными, красными, в них стояла боль. Потом он увидел Разина, раскрыл глаза шире:

– Максим?! Как вы здесь оказались?

– Ведите его к машине, – сказал голубоглазый.

Максим подошел к Гольцову, подставил плечо:

– Идемте.

– Куда?

– К машине.

Они заковыляли к двери, но потом Арсений Васильевич вспомнил о внучке и матери, остановился:

– Стеша! Мама…

Голубоглазый Расен нырнул за ситцевую занавеску, вынес девочку.

– Что с ней?! – дернулся Гольцов.

– Все в порядке, сомлела немного.

– Я заберу ее! – Арсений Васильевич прижал внучку к себе. – А что с мамой?

– У нее сердечный приступ, наши люди отвезут ее в больницу. Не волнуйтесь, все будет хорошо, за ней присмотрят.

– Кто вы?

– Р-р-р-р, – проворчал Максим.

Голубоглазый усмешливо прищурился:

– Это звучит короче – РРР. Но по сути верно. Поторопитесь, скоро все узнаете.

Через полчаса, после преодоления всех заборов, огородов и соседского подворья, беглецы разместились в машине Максима, бесшумно объявился голубоглазый спаситель, и машина тронулась с места, направляясь в неизвестность.

Дощечка четвертая

ПРОЗРЕНИЕ

БАЛЯСЫ

Земля была мягкой как пух и не прилипала к голым коленкам. Арсений ползал по ней от одной кучки картошки до другой, набирал ведро, ссыпал в мешок. Когда набиралось четыре ведра, нес мешок в погреб и опорожнял в подклеть, где картошка и хранилась потом всю зиму.

Тепло.

Ласковое солнце греет спину.

Приятный ветерок овевает лицо.

Пахнет патиной, землей, прелью.

Ранняя – бабье лето! – осень, трава еще вовсю зеленая, а вот листва деревьев уже начала буреть. Недалеко время, которое называется золотой осенью, когда листва берез и кленов принимает все оттенки желтого, оранжевого и красного цвета, красота необыкновенная!

Мама и бабушка копают картошку, о чем-то переговариваясь. Тихие будничные голоса, тишина, покой.

Арсений собирает урожай, но сам далеко отсюда – в будущем, где летают от звезды к звезде диковинные звездолеты и космонавты на каждом шагу встречаются с инопланетянами. Ему четырнадцать лет, и он совершенно счастлив, хотя еще не знает об этом…

– Дедушка! – послышался откуда-то, из других времен и пространств девчоночий голос.

Арсений Васильевич выплыл из омута памяти, вздохнул: до сих пор не прошла эта боль – сладкая боль расставания с детством, сидит занозой в душе, не дает сосредоточиться на реалиях теперешней жизни.

Третий месяц он со Стешей жил в лесу, на берегу небольшого озерца Светлояр, располагавшегося в ста километрах от Владимира и в пятнадцати от ближайшего села Кержень. Расен, голубоглазый воин неведомой структуры РРР, привез их сюда еще летом, сразу после нападения на дом Гольцовых в деревне спецгруппы ФСБ (об этом стало известно позже), вместе с Максимом, и оставил в деревянном домике, принадлежащем местному охотничьему хозяйству, на попечение деда Павла, сторожа и хранителя озера.

– Поживите здесь, покуда все успокоится, – сказал Расен, познакомив гостей с дедом, – я приду за вами.

– Кто вы? – еще раз попытался выяснить Арсений Васильевич. – Какую организацию представляете?

– Правник вам все объяснит, – кивнул на деда Расен. – Устраивайтесь, отдыхайте.

Исчез он незаметно, словно растворился в ночи.

А спасенные им остались в доме, оказавшемся изнутри большим и просторным, совсем не таким, каким он виделся снаружи.

Максим выдержал неторопливой жизни всего неделю. Его деятельная натура не могла примириться с положением беглеца, с ровным течением бытия в природной глухомани, и, сообщив Арсению Васильевичу свое решение освободить Марину, он ушел из сторожки.

Дел Павел, кряжистый, седобородый, темнолицый, с виду простодушный, ему не препятствовал. Посоветовал только держать точно на север, следуя старой тележной колее; дорог здесь как таковых не имелось, и до шоссе от озера надо было ехать по лесу около двенадцати километров.

Максим уехал на своей «Хендэ» и, надо полагать, добрался до тракта, поскольку не вернулся. Да и дед Павел, хитрован и балагур, знаток и настоящий хозяин леса, не стал беспокоиться, словно знал, что с бывшим майором безопасности ничего не случится.

Арсений Васильевич много раз беседовал со стариком, возраст которого, судя по всему, зашкаливал за сто лет, и в конце концов уяснил, кого представляет собой голубоглазый спаситель по имени Расен. Хотя говорил дед Павел больше намеками, сыпал шутками и прибаутками и никогда не повторял сказанного.

Во-первых, Арсений Васильевич узнал, что территория вокруг озера Светлояр считается священной и принадлежит заповеднику «Керженский», а охотничье хозяйство и вовсе недоступно простым смертным, так как здесь с незапамятных времен и до начала двадцать первого века охотились высокие правительственные чины из Москвы. А вот в начале двадцать первого охотников как отрезало, и на леса вокруг Светлояр-озера сошли тишь и благодать.

Арсений Васильевич обошел озеро кругом, один и со Стешей, и убедился, что оно абсолютно круглое как монета, чистое и глубокое. Дед Павел уверял, что озеру одиннадцать тысяч лет, оставил его ледник, растаявший после наступившего в Европе потепления, а чистоту и целебные свойства водам озера придают сорок ключей, поднимающих грунтовые воды с больших глубин. Дед уверял также, что Светлояр – дверь в параллельные миры, открывающаяся только избранным, чистым духом, и что на месте сторожки когда-то стоял храм Ярилы, поставленный предками еще в дохристианские времена. Само же озеро якобы заколдовано и скрывает в своих глубинах Светлоград, древнее русское селение, аналог знаменитого Китеж-града.

Неизвестно, о каком колдовстве, сохранявшем озеро от рыщущих в округе любителей прибирать к рукам чистейшие заповедные угодья и строить там крутые коттеджи, шла речь, но действительно за все время «светлоярского сидения» Гольцова к озеру не приблизился ни один человек, ни один турист или охотник.

А на второй день вынужденного пребывания беглецов на территории сторожки наконец-то стало известно, что кроется под «рычащей» аббревиатурой РРР.

Расспросы начал еще Максим, привыкший во все вникать и во всем разбираться. Дед Павел сначала отнекивался: я, мол, ничего такого не знаю, не ведаю, потому как сторожем простым тут поставлен, – потом понемногу разговорился. То ли достали его настырные гости, то ли получил разрешение сверху, от тех, кого представлял Расен.

РРР означало Рать Рода Русского, и принадлежала эта «спецслужба» (впрочем, это слово можно было писать и без кавычек, поскольку оно отражало суть деятельности службы) Духовно-Ведической общине «Русь», сокращенно – ДВОР. Чем занималась община, Арсений Васильевич не шибко разобрался, так как дед Павел навел туману, наговорил с три короба, и в конце концов оказалось, что община «просто живет», славя древних русских богов и воссоздавая традиции Рода. А вот деятельность РРР не сводилась к одному лишь наведению порядка в общине и защите ее границ (хотя Арсений Васильевич не понял, о каких границах вел речь старик). Рать по сути занималась поиском и уничтожением всяческих тайных организаций, паразитирующих на теле России-Руси и пытавшихся окончательно сломить ее дух, ликвидировать как державу, подчинить себе и питаться ее святой силой.

Кое-что сообщил дед и о Системе управления миром, что весьма заинтересовало Арсения Васильевича, уже получившего представление об этой дьявольской структуре. По словам сторожа, Землей управляли двенадцать колдунов, двенадцать жрецов Чернобога, использующих внедрение в сознание людей определенных психоматриц или программ (дед называл их «сатанинскими письменами»). Люди для них были источником темной энергии – энергии злобы, агрессии, боли, муки, страдания, ненависти.

Над ними стоял некто Всеблагий (по впечатлениям Арсения Васильевича – Диспетчер), над которым тоже существовала иерархия пастухо в – от разного рода бесов до Вышнего, который и был скорее всего тем, кого люди называли Сатаной, Люцифером или Чернобогом. По словам деда Павла, выходило, что все эти пастух и людьми не были, даже Диспетчер, хотя он и родился на Земле.

Сведения эти совпадали с тем знанием, каким обладал Арсений Васильевич, хотя иногда ему становилось неловко, будто он участвовал в некоем розыгрыше или был актером фантастического фильма. И это при том, что он сам занимался деятельностью, которую любой посторонний человек назвал бы «бредятиной» и посоветовал бы ему обратиться к врачу.

На вопросы же Гольцова дед Павел отвечал своеобразно: либо шутил, либо пел песни из старых советских кинофильмов, либо принимался рассказывать истории из жизни великих людей, которых он знал множество. В общем, вел он себя несерьезно и в то же время давал такую информацию, над которой надо было размышлять и размышлять.

Например, во время одной из бесед (Стеша обычно в такие моменты была занята своими играми) он на полном серьезе сообщил, что Земля давно контролируется тварями из космоса, вывозящими в больших количествах алмазы и редкоземельные элементы.

– Зачем это им? – удивился Арсений Васильевич.

– Алмазы являются топливом для их космических кораблей, – ответил дед. – А редкоземельные – в качестве строительных материалов.

– Значит, у них есть космические корабли?

– А как же.

– Я думал, что они должны применять другие способы передвижения в пространстве. Иначе как объяснить, что мы ни разу не обнаружили прибытие их кораблей?

– Да сколько угодно. Об НЛО слышал, чай?

– НЛО? – разочарованно отмахнулся Арсений Васильевич. – Это же… – он поискал слово, – это досужий вымысел журналистов.

– Вот! – назидательно поднял вверх палец дед Павел. – Все так думают! А допреж сие правда есть. Просто твари сумели внушить всем, что НЛО и другие аномальные явления, как нонче принято говорить, есть досужий вымысел, чепуха, проявление природных стихий в крайнем случае. Ложь вообще для этих паразитов является необходимым средством контроля народных масс. Наши космические родичи харийцы и дарийцы уже сталкивались с этой заразой и выработали против нее иммунитет, а вот у нас иммунитета пока нету, потому мы так легко поддаемся обману. Не только богосотворенные, но даже богорожденные! Но ничего, скоро инкубационный период болезни нашей закончится, и паразитам придется покинуть Землю-матушку. Для них и других тварей, им помогающих, это будет конец света, Апокалипсис, а для настоящих людей – конец тьмы.

Так Арсений Васильевич и не понял, верит дед Павел в собственную доктрину или нет, хотя сам он видел очень много совпадений с той информацией, которую имел.

– Чего они хотят от нас? – спросил он.

– Как чего? – вздернул кустистые брови старик. – Сжить нас со свету, потомков гипербореев, правнуков богов, настоящих людей, уничтожить Русь. Только мы еще и сопротивляемся, мешаем им завладеть планетой, хотя для выполнения своих планов твари используют все средства: алкоголь, телевидение, компьютеры, музыку и так далее. Таким манером они навязывают нам неправильный образ жизни и разрушают иммунитет.

Арсений Васильевич с интересом заглянул в светло-серые глазки старика, знавшего сотни древних словечек и одновременно такие научные термины, как «инкубационный период» и «иммунитет».

– Вы так убежденно говорите, будто встречались с этими… тварями.

– А как же, – прищурился дед, – и не один раз. Здесь, на заимке, их много перебывало, члены Политбюро, министры, партийные лидеры, государевы, так сказать, люди. Их легко узнать, они ведь никого за людей не считают, хотя сами нелюди. Русь из-за них и подняться никак не может, превратили державу в балаган. Олигархи, дышло им в селезенку, порвали Русь-матушку на клочья, вывозят богатство тоннами, устраивают шабаши, глумятся над памятью предков, губят души детей. – Дед сплюнул. – Нет на них управы!

– А президент?

– А что президент? Слово-то нерусское, президент он и есть президент, ставленник паразитов, не государь всея Руси, радеющий за народ, не посланник Перуна али других наших богов, а п а с т у х, подчиняющийся воле паразитов. Страна наша не едина, хотя слава богам! – един народ, ибо порвись это единство – утонем в крови братоубийства и страха, будем кормить паразитов как и все.

Арсений Васильевич покачал головой. Возражения кое-какие у него имелись, но спорить со сторожем не хотелось, уж очень убежденно тот говорил. Да и не простым сторожем был дед Павел, ох не простым. Знал он столько, что иным академикам не снилось, и рассуждал здраво и основательно, явно имея факты. Ту беседу он вообще закончил утверждением, что белой расе на Земле приходит конец, чем еще больше укрепил мнение Гольцова о том, что он не простой сторож. Утверждение старика Арсений Васильевич поддержал, так как сам думал примерно так же, да и газеты почитывал, в которых прямым текстом писалось о разработке многими учеными – от корейского микробиолога Ри Час Ву до иранского медика Халиба Ваххаба – генетического, а точнее – этнического оружия, способного уничтожить выборочно любую расу. Причем белую – в первую очередь.

– Чума на их головы! – закончил свое рассуждение дед Павел. – Хотя и среди мусульман есть люди, радеющие за наше дело. Только у них работают законы, запрещающие ростовщичество, создание монополий, продажу ворованного, потребление спиртного, а главное – не допускающие обмана. Эти законы когда-то свято блюли на Руси. А теперь – где они? Вот и приходится жить среди паразитов и создавать новую этику, основанную на совести.

– Это… реально? – осторожно спросил Арсений Васильевич.

– Сбросим иго завоевателей, – усмехнулся старик в бороду, – уничтожим тварей – заживем по совести. Была бы жива Русь.

– Боже, сохрани мою Россию, отврати погромную стихию, просвети заблудший мой народ, – пробормотал Арсений Васильевич, вспомнив строки поэта.

Дед Павел прищурился:

– Сам придумал?

– Нет… читал когда-то…

– Хорошо сказал. Не ошиблись мы в тебе, пора бы и проснуться уже, годков-то много прошло.

Арсений Васильевич не понял, о каких годах идет речь, а переспрашивать не стал. Однако беседа с дедом задела его за живое, отложилась в памяти, и он долго размышлял над тем, что услышал, пытаясь определить истинный смысл сказанного сторожем. Уже было ясно, что дед Павел ничего просто так не говорит и все его беседы укладываются в некую систему, призванную будить мысль собеседника. Но суть этой системы пока не давалась. А прямо дед Павел говорить не хотел, желая, очевидно, проверить способности гостя делать выводы.

Беседовали же они много раз, особенно по вечерам у костра, умело поддерживаемого стариком, и темы бесед случались самые разные.

О «кодексе строителя капитализма» в России.

О Русской православной церкви, с одной стороны, сохранявшей дух древнего истинног о Православия, а с другой – отстаивающей концепции христианства, всеми правдами и неправдами воюющего с возрождением русских ведических традиций.

О власти в глубинке России и о Власти государственной, подневольной, склонившейся, по словам деда, под «варяжским игом».

О житье-бытье простого русского мужика, специально спаиваемого той же властью, которая отстаивала интересы олигархата.

Мнение старика всегда при этом было жестким и бескомпромиссным: «дать по сусалам» всем пришельцам-паразитам, сбросить их с территории России, чтобы народ зажил вольно и широко, не обслуживая мерзостные институты шоу-бизнеса и чужой культуры.

– В конце концов, – сказал он как-то, – дело не в том, что ты думаешь, а в том, что делаешь. Начинать можно и с малого – с поиска правды. Один умный человек сказал: «Оправдайте, не карайте, но назовите зло злом» [6].

– Разве этого достаточно? – недоверчиво спросил Арсений Васильевич.

– На первых порах, – кивнул старик. – Но в принципе, победа должна быть не на стороне силы, а на стороне правды. На Руси всегда жили по этому принципу, а теперь и язык наш извратили, приспособили для своих нужд паразиты, многие слова, несущие силу и свет, превратили в ругательства. Ну да ничего, вернется еще правда и встрепенется Русь, скинет инородный гнет!

Арсений Васильевич промолчал. Его больше интересовала жизнь общины, ее цели и доктрины, устремления и планы. Однако дед Павел на конкретные вопросы не отвечал, отшучивался, говорил: сам все узнаешь, когда проснешься. Что он имел в виду под словом «проснешься», одному Богу было ведомо. Лишь однажды он проговорился, а может, и намеренно допустил «утечку информации», когда упомянул ратников – воинов РРР.

Арсений Васильевич понял его так, что эти люди не только защищали общину, но и противостояли той самой Системе, с которой столкнулся он сам и которая регулировала социум Земли с помощью обмана, инициации конфликтов, войн и концептуальных изменений психики народа, с помощью мощнейшей сети институтов лжи.

Поминал дед Павел и правителя ДВОР.

Всей общиной руководил выборный Князь всея Руси, а под его началом находились князья помельче и атаманы, пестующие общинные земли на местах по всей России, а также праведники-защитники, родомыслы, хранители Веры Рода. В понимании Арсения Васильевича эти люди были волхвами.

Голубоглазый Расен, определивший спасенных «на сидение в скит», принадлежал, по словам старика, к ратникам, дружинникам Князя, и носил воинское звание есаул. Он появился у озера лишь однажды, после ухода Максима, но ненадолго. Спросил, как себя чувствует гость, поговорил о чем-то со стариком и умчался в неизвестном направлении, словно растаял в воздухе. Арсений Васильевич хотел расспросить его о своей дочери, о маме, о Максиме, о положении дел в мире, но не успел. Пришлось те же вопросы задать деду Павлу, и тот ответил, привычно оглаживая бороду и блестя хитрыми глазками:

– Живы твои родичи, здоровы, токмо не вольны. Мама у тетки в Ярославле, ждет весточки от тебя. Дочь пока тоже печалится в неволе. Плетется куделя замысла, да не от нас все зависит.

Смысл ответа стал понятен Арсению Васильевичу позже, в настоящий момент ему было достаточно и того, что его дети и мама живы и здоровы. К тому же он надеялся, что ратники Расена помогут им в случае нужды, и продолжал терпеливо ждать, когда же к нему придут нужные люди и объяснят, что делать. Пока же он подолгу гулял с внучкой по лесу, у озера, рыбачил, размышлял.

Особенно ему нравились тихие летние вечера, когда огромное красное солнце, зацепившись за острые вершины елей на той стороне озера и расплавив воду, плавно скатывалось, обессилевшее, в лес. Холодало здесь быстро, и в воздух поднималась, низко стелясь над лугом, сизая полоска тумана. По воздуху разливался запах полыни и диких трав, и Арсений Васильевич, затаив дыхание, мог долго стоять у кромки озера и вдыхать этот запах, вбирать глазами красоту природы и вспоминать родные просторы, время детства, когда он жил в ожидании чудес и не думал о грядущих испытаниях. Так мало было надо человеку в этом возрасте, зато как много роилось в голове мыслей и как много неизведанного ждало впереди, душа жаждала не покоя – но воли и движения.

Любила и Стеша эти вечера, вполне понимая задумчивость деда и его мысленное отсутствие, хотя не могла так долго, как он, предаваться созерцанию пейзажей, бегала вокруг, изучала травы и цветы, беседовала с птицами и насекомыми, легкая и вездесущая, как ветерок.

Дважды Арсений Васильевич пытался выйти в космос – в безбрежные дали иных пространств, качеств и категорий, и дважды сталкивался с непонятным ему сопротивлением, с блоком, который мешал ему выходить в канал связи с Карипазимом. И в то же время у него создавалось ощущение, что он таки пробивался в операционное поле системы коррекции и что-то там делал, хотя в памяти не осталось ни одного свидетельства подобного рода деятельности, ни одного факта связи с запредельем. Лишь косвенные доказательства.

Стеша вдруг сообщила, что видела птиц, собирающихся в «круглую тучу». И дед Павел как-то по-особенному посмотрел на гостя после его попытки настроиться на «состояние энерготранса».

Зато вдруг удалось раскрыть один из «зарытых» в психике «кладов» информации и освоить кое-какие навыки владения физикой тела и сознательно изменить скорость химических реакций и процессов в нервных тканях и мышцах. Отныне он мог усилием воли ускорять эти процессы и двигаться со скоростями, на порядок превышающими предельные человеческие возможности.

И все же что-то мешало Арсению Васильевичу жить свободно, строить планы, размышлять о своем положении, а главное – реально менять это положение. Как только он начинал всерьез строить какие-то планы, в правом виске зарождалась странная пульсация, росла опухоль, не прощупываемая пальцами, но ощущаемая, как застрявший в голове осколок гранаты, и все становилось плывущим, нереальным, надуманным и ненужным. Словно срабатывал некий предохранитель, спасающий мозг от перенапряжения и отключающий сознание во имя благородной цели защиты психики от шизофренического синдрома.

Так и летели дни, вплоть до шестнадцатого сентября, пока Арсений Васильевич не понял, что больше так жить – как трава – нельзя.

КАРУСЕЛЬ

Несколько дней Максим метался по Москве в поисках подходов к своему бывшему месту работы. Только там он мог получить доступ к секретным файлам оперативного компьютера и найти координаты местонахождения Марины.

Сначала он попытался как ни в чем не бывало поговорить с секретаршей Отдела Александрой, которую все за глаза называли Гидрой. Однако она действительно оказалась достойным представителем экзотической фауны, знающим свое ремесло и положение, и, сразу сориентировавшись, предложила Разину явиться на переговоры с начальством. Пришлось пообещать ей, что он так и сделает в ближайшее время. На вопрос же Максима: где содержится Марина Гольцова, задержанная спецгруппой, – Гидра ответила, что ничего об этом не слышала. Соврала, конечно. Она всегда была в курсе всех дел, которые планировал полковник Пищелко.

После этого Максим по очереди обзвонил своих бывших подчиненных и узнал о них много нового – по отношению каждого к возникшей проблеме.

Райхман-Штирлиц, который, как оказалось, заменил Разина на посту командира группы, посоветовал ему сдаться и пообещал содействие. Местонахождения Марины он не знал либо не захотел сказать, чтобы лишний раз не рисковать своим положением.

Писатель-Пашкевич также не смог помочь бывшему командиру, так как был переведен в другое подразделение и занимался совсем иными делами, не связанными с контролем экстрасенсов.

Шаман слышал о задержании дочери Гольцова и даже указал примерный район ее содержания – Бескудниково. Однако точные координаты учреждения – то ли спецклиника, то ли СИЗО, то ли база ФСБ – сообщить не смог, хотя и пообещал выяснить, как он выразился, «по своим личным каналам».

А Кузьмич – простая душа – обрадовался звонку командира и с ходу предложил провести операцию по освобождению Марины. Правда, куда ее упрятали порученцы полковника, он тоже не знал.

– Спасибо, Веня, – прочувственно ответил Максим. – Ты всегда любил драйв. Возможно, еще придется идти этим путем, но сначала я попробую мирные варианты.

Шаман позвонил на следующий день:

– Командир, Марину Гольцову вчера перевезли на дачу полковника Пищелко, улица Шишкина, двенадцать.

– Где это? – не сразу сообразил обрадованный и озадаченный одновременно Максим.

– Поселок Академии телевидения, недалеко от метро «Войковская». Учти, дача охраняется не хуже Кремля, лучше туда не соваться.

– Почему ты думаешь, что я туда сунусь?

– Есть такое подозрение.

Максим хмыкнул:

– Может, подскажешь другой способ вызволить Марину?

– Пока нет, – серьезно ответил Итигилов. – Обещаю подумать.

– Ладно, думай, время еще есть. Вот если бы удалось раздобыть чертежи дачи или хотя бы карту расположения охранных систем.

– Вряд ли, – с сожалением сказал Шаман. – К таким секретам я не допущен. Единственное, что я могу сделать, это указать примерное сосредоточение охраны.

– Спасибо и на этом. Когда к тебе можно подойти?

– Вечерком, часов в девять, можем встретиться у метро «Октябрьское Поле».

– Хорошо, не возражаю, встретимся у книжного магазина в девять.

Шаман действительно появился возле метро точно в указанное время и передал нарисованную от руки схему расположения объектов на территории дачи начальника Отдела. Они сели в кафе на перекрестке улиц Народного Ополчения и маршала Бирюзова, и Максим начал изучать схему, слушая объяснения как всегда невозмутимого Ивана-Доржо.

Шаман постарался на славу, поэтому схема была сделана тщательно и подробно, что говорило о немалых возможностях штатного экстрасенса Отдела. По его признанию, он дважды обошел поселок телеакадемиков на «Войковской», чтобы уточнить «кое-какие детали», и этого вполне хватило для составления схемы.

Дача полковника Пищелко представляла собой комплекс строений, соединявшихся крытыми переходами, и занимала площадь в десять соток. Комплекс имел двухэтажный коттедж со спальнями, гостиными, каминным залом, ванными комнатами и бассейном, а также два жилых бунгало для гостей, дворик с фонтаном, столовую, беседку, еще один отдельный бассейн с проточной водой и два гаража: подземный и небольшой наземный. Плюс винный подвал и летняя кухня. Плюс красивый «фонарик» на крыше с самым настоящим телескопом. По слухам, полковник Пищелко любил в ясные ночи наблюдать за звездами.

– Здорово! – не удержался от восклицания Максим, выслушав Шамана. – Такая дача стоит немалых финансовых вливаний. Интересно, откуда у нашего усача такие средства?

Итигилов промолчал. Вопрос был задан не ему.

– Ладно, пошли дальше, – махнул рукой Максим. – Где сидит охрана?

Шаман показал крестиками места расположения постов охраны. Всего их было четыре, не считая сторожа у ворот центрального входа на территорию дачи.

– Системы защиты?

Итигилов покачал головой:

– Точно сказать не могу, однако предполагаю наличие системы телекамер по периметру и системы электронных датчиков, следящих за окнами всего комплекса. Плюс две сторожевые собаки.

– Собаки – это плохо, – приуныл Максим. – С детства не люблю злобных тренированных псов. Один такой чуть не загрыз соседскую девочку, и я на всю жизнь запомнил этот дикий случай. Боюсь, дача неприступна. Разве что украсть в какой-нибудь воинской части танк и заехать на дачу на танке?

Иван-Доржо усмехнулся:

– Такое возможно разве что в голливудской лабуде. Можно попробовать проникнуть туда другим путем.

– По воздуху? Вертолетом? – скептически поджал губы Максим.

– Под землей, по канализационной трубе.

Максим покачал головой:

– Такая же голливудская лабуда. Для этого как минимум надо знать схему местных коммуникаций.

– Попроси Гену, у него есть какие-то связи в Горводоканале, а уж они-то наверняка имеют схему канализации на «Войковской».

– Не думаю, что охрана не предусмотрела этого варианта.

– Другого у меня нет.

– Ладно, Иван Дрожжевич, спасибо и на этом.

– Будь осторожен, Индоржийн зря предупреждать не стал бы.

– Это кто?

– Помнишь молодого монаха из Иволгинского дацана в Улан-Удэ?

– А-а… он, кажется, сулил мне возможное изменение моей карьеры.

– Разве он не прав?

– Прав, прав, кое-какими задатками экстрасенса парень и в самом деле обладает. Кстати, интересно было бы узнать, где он сейчас. Я его больше не видел.

Итигилов пожевал губами, разглядывая лицо бывшего командира группы, отвернулся:

– Индоржийн Цабха умер.

– Как умер?! – не поверил Максим. – Отчего умер?!

– Не знаю. Но его тело нашли в реке Коломенке местные рыбаки и передали для похорон местной же буддистской диаспоре.

– Откуда ты знаешь?

– Знакомый сообщил.

– Странное дело. Насколько я помню, мы передали монаха ребятам Свиристенко, а уж он-то не мог взять и утопить в реке ни в чем не повинного монашка.

– Возможно, Индоржийн отказался сотрудничать с вашими вивисекторами.

– Все равно непонятно.

– Я тороплюсь, командир.

– Ладно, разберемся. Спасибо за помощь, Иван Дрожжевич. Будь здоров. Понадобится моя помощь – звони в любое время суток, мой телефон ты помнишь. Кстати, твои советы мне пригодились. До тебя мне еще далеко, но все же кое-что стало получаться.

– Тренироваться надо каждый день.