I
I
– Завтра...
Цепочка атоллов сверху выглядела, как брошенная небрежно горстка конфетти. Шестой атолл, если считать от севера к югу, не был заселен, и Винклер предполагал устроить лагерь именно на этом атолле, называемом местными жителями Ки-Нтот. Разведгруппа, предварившая появление исследователей на Талассе, тоже обосновывалась на этом симпатичном бублике с нарядной пальмовой рощей. Хотя местные не посещали атолл, никаких табу на нем не было, и Винклер рассчитывал, что вождь племени сургоров, Дек-Торила, не станет возражать против устройства базы исследователей на Ки-Нтот.
– Я знаю людей, которым это было бы нужнее, чем вам...
Мой брат Гильом, черт побери! Его жена, – она всегда болеет, и сын, который родился неполноценным! Они живут на окраине, где-то в Курбевуа, якобы из-за свежего воздуха.
Шлюпка подошла к атоллу, находящемуся несколько в стороне от основной цепи островов, – вожди сургоров всегда предпочитали жить уединенно, и Дек-Торила следовал обычаю предков, лишь один раз в пять дней посещая какой-либо атолл. На каждом из семи населенных сургорами островов был свой глава, и этот глава ежедневно посылал к вождю гонца с отчетом о дневных делах. Атоллы располагались довольно близко друг к другу, лишь остров Дек-Торилы отделяла от остальных широкая полоса воды.
– Ты торопишься?
Винклер и Сергиенко, проскочив рифы и вытащив шлюпку на песок, направились к дому вождя – своеобразному строению из пальмовых стволов и обломков коралловых глыб. Перед домом, в тени окружавших его пышных пальм, сидел, подремывая, охранник – молодой абориген, одетый в «форму», означавшую его близость к вождю, – плохо отбеленную накидку из грубой ткани.
– Да, мне нужно еще заняться страховкой и зайти в больницу...
Услышав скрип песка, воин вскочил и уставился на приближающихся людей громадными зелеными глазами.
– Смотри не опаздывай из-за меня!
– Хех, – выдохнул он, – это вы? Вернулись? Он принял их за разведчиков, работавших на Талассе полгода назад.
Теперь я не знаю, как попрощаться! Брожу по квартире, где по запаху можно угадать, что здесь живет одинокая старая женщина.
– Я поняла, что ты торопишься?
– Желаю тебе иметь много детей, рыбы и орехов, – поздоровался с ним Винклер. – Нет, мы не те, что были здесь. Мы другие, из того же племени. Можно увидеть вождя? Воин встряхнулся, сбрасывая остатки полуденной лени, подобрал копье, валявшееся на песке, подумал и сказал:
– Желаю и вам удачи. А вождь… сейчас узнаю, кажется, он спит.
– Ну, тогда до свидания, мама... Увидимся через две недели... Даже лестница этого дома словно как-то унижает меня. Я ничего не забыл? Ах да, больная девочка с одиннадцатой кровати. Я обещал ей куклу. Это довольно сложное дело из-за одностороннего движения. Как мне остановиться против ларька с игрушками, у меня ведь нет времени бегать по большим магазинам! Выбираю куклу в голубом платье. Пересекаю Сену. Нужно спросить у механика, нормально ли то, что я чувствую какую-то вибрацию под капотом. Я въезжаю во двор больницы и знаю, что швейцар выйдет поглазеть на машину.
И охранник ушел в дом.
– Ну, как дела, мадмуазель Берта?
– Красивая раса, – сказал Сергиенко, глядя ему вслед. – Вот только цвет у них странный.
– Я хотела бы, чтобы вы посмотрели седьмую, доктор.
– Халат мне, быстрее!
Действительно, с непривычки местные жители могли показаться больными какой-то скрытой болезнью – их кожа имела коричневато-серый тон. Но это не мешало сургорам быть красивыми – стройные, зеленоглазые, с мягко вьющимися волосами, они держались с достоинством уважающих себя людей. И работать с ними было легко, судя по данным разведки.
Я жму руку младшего врача; он мне бросает:
– Так, значит, завтра?
Не прошло и пяти минут, как воин показался в дверях, взмахнул рукой:
Я говорил с ним об отъезде, может быть, слишком много говорил. Что я еще забыл? Но сейчас некогда об этом думать. Мадмуазель Берта водит меня по палатам, от кровати к кровати.
– Вы не сходите за куклой, она в машине? Я вспомнил, ведь Берта не знает, что у меня новая машина. Останавливаю ее:
– Идите сюда, розовые. Дек-Торила ждет вас. Винклер и Сергиенко вошли. Сразу за дверью располагалось небольшое квадратное помещение – нечто вроде парадной приемной, в глубине которой возвышался своеобразный трон – водруженная на постамент резная деревянная скамья без спинки. Дверь позади скамьи вела во внутренние помещения. Винклер и Сергиенко остановились посреди комнаты, и почти сразу же в приемную вышел вождь сургоров, Дек-Торила.
– В зеленой!
Вождь был человеком очень высокого роста, стройным и подтянутым, несмотря на преклонный возраст. Длинные темные волосы падали волной на плечи, подчеркивая снежную белизну накидки. Кожа Дек-Торилы почти не имела коричневого оттенка, и на темно-сером лице зеленые глаза сверкали, как оправленные в графит изумруды.
И сажусь на кровать девочки номер одиннадцать. Увижу ли я ее здесь через две недели? Она как будто читает мои мысли.
– Желаю удачи тебе и твоему племени, – сказал командир, слегка наклонив голову, – желаю твоему дому цвести и богатеть.
– Вас долго не будет, доктор?
Вождь внимательно выслушал приветствие, не удивившись тому, что чужаки, прибывшие невесть откуда, говорят на его языке, – или не сочтя нужным показывать свое удивление.
– Неделю или две...
И вот она уже совсем грустная. Я знаю почему и не смею об этом говорить. Ей тринадцать лет, и она все понимает.
– Желаю и вам удачи, – ответил он обязательной фразой. – Что привело вас ко мне?
– Я бы так хотела, чтобы вы были здесь, когда...
– У нас к тебе просьба, – сказал Винклер. – Разреши нам на небольшое время поселиться на Ки-Нтот. Мы хотим познакомиться с твоим племенем – если, конечно, ты не возражаешь.
Она едва смотрит на куклу, ровно столько, чтобы я поверил, что она довольна. Впрочем, она и в самом деле довольна. Сестра ждет, ей неловко.
Вождь едва заметно пожал плечами.
У меня здесь еще бесплатная консультация. Младший врач уже начал прием. Там довольно суматошно: люди, если их не остановить, могут говорить о своих болезнях часами, бросая на вас недовольные взгляды.
– Ки-Нтот – пустой остров. Живите, сколько вам захочется.
Страховка! Я чуть не забыл страховку, а старый полис истек уже на прошлой неделе. В котором часу закрываются конторы на улице Пелетье?
Винклер поблагодарил Дек-Торилу, и на этом аудиенция была закончена. Вождь не задал ни одного вопроса – казалось, его совершенно не интересовали розовокожие незнакомцы, свалившиеся с неба, – как, впрочем, не удивило его и появление первой группы землян на Талассе.
– До свидания, доктор! Счастливого отдыха... Почему с самого утра я беспрестанно тороплюсь и при этом не выигрываю ни секунды? Чего я боюсь? Иногда у меня такое впечатление, что я хочу избежать чего-то, перехитрить судьбу.
Термосы! Я ведь обещал Жанне купить два термоса, чтобы в полдень не ходить в ресторан, а завтракать на воздухе, у дороги. Есть магазин напротив вокзала Монпарнас. Это самый близкий. Полицейский заставляет меня убрать машину с того места, где она стоит, потому что я поставил ее неправильно.
Разведка обнаружила Талассу (Лацца, В-72) полгода назад. Планета оказалась до такой степени схожа с Землей, что разведчики не были удивлены, когда на островах возле южного тропика встретились с местными жителями – племенем сургоров (что значило «поднявшиеся над невзгодами»). Сургоры были людьми красивыми и гордыми, но разведку в основном заинтересовало полное отсутствие у местных жителей любопытства к чужакам. Разведгруппа пробыла на Талассе около месяца, изучая язык и обычаи. Равнодушие сургоров к новым людям объяснилось в конце концов просто – когда-то на островах жило еще одно племя, но потом произошел конфликт, и люди с более светлой кожей построили лодки и уплыли. Куда – неизвестно, утверждали сургоры. И островитяне якобы приняли разведгруппу за прежних своих соседей. Разведчики обшарили всю планету, но нигде больше им не удалось обнаружить людей, – заселенными оказались только коралловые острова в тропической зоне океана, острова сургоров и еще трех племен. Но на побережье единственного материка Талассы найдены были следы поселений. Куда подевались жители, разведчикам выяснить не удалось.
Сто двадцать франков штука, но зато эти термосы оклеены настоящей кожей. Как сказал продавец, это на всю жизнь. Слишком поздно ехать на улицу Пелетье. Конторы закрыты. Сегодня вечером пошлю чек и все необходимые сведения.
Поставить машину в гараж? Лучше оставлю ее на нашей улице. Жан захочет полюбоваться ею. Даю три коротких гудка, как давал со старой машины, но они не узнают этих новых гудков.
Далее. Во время пребывания разведгруппы на Талассе имело место одно чрезвычайное происшествие.
Лифт. Моя рука ищет в кармане ключ. Я хмурюсь, видя открытую дверь, как у моей матери; этого здесь никогда не бывает. У двери не работница. Моя жена. Она не нервничает, потому что это женщина, которая не позволяет себе нервничать, но черты ее заострились, глаза провалились.
Разведчик Анен Сима направился на атолл Та-Вик, где жил колдун племени сургоров, Карпацико-тин, с двумя своими учениками. Когда Анен Сима выходил из шлюпки на берег, он внезапно ощутил сильную головную боль, длившуюся не более секунды, – и в тот же миг что-то случилось с его глазами. Исчезли краски, он стал видеть все в черно-белом цвете, как на плохой старой фотографии. Анен Сима решил все же найти колдуна и побеседовать с ним, но колдуна не оказалось дома, – очевидно, он в это время находился на каком-то другом атолле, где понадобилась его помощь (колдун, естественно, был и лекарем). Анен Сима, обойдя остров и не обнаружив ни Карпацико-тина, ни учеников, вернулся к шлюпке. Но едва он вышел на прибрежную полосу, как вновь почувствовал сильную боль в висках, и цветоощущение восстановилось.
– Било... – шепчет она и берет мою шляпу и чемоданчик с инструментами.
Обследование на корабле показало, что Анен Сима абсолютно здоров, никаких соматических или нервно-психических отклонений от нормы не имеет. Значит, причина внезапного расстройства зрения скрывалась на острове Та-Вик. Осторожные расспросы местных жителей дали несколько неожиданный результат. Сургоры утверждали, что ничего необычного не произошло, а просто, наверное, розовокожий причалил возле скрытого в песке гнезда тахи и наступил на, это гнездо. Кстати, выяснилось также, что колдун в это время был дома, – но Анен Сима утверждал категорически, что дважды заходил в дом, обошел остров, звал колдуна, – и твердо убежден в том, что на острове никого не было.
Почему я сразу понял? Я иду прямо в комнату Било, где он не должен быть в это время. В квартире сумрачно, потому что еще не совеем стемнело и освещена только детская. Било лежит на кровати, очень бледный и, открыв рот, тяжело дышит.
Тут ноги мои задрожали, как тогда, когда на меня чуть не наехал трамвай. Я смотрю прямо перед собой и не могу прийти в себя.
И, наконец, перед самым отлетом разведгруппы с Талассы метеоавтоматы корабля дали предупреждение о тайфуне, идущем к коралловой цепи и грозящем смыть сургоров с лица Талассы. Разведчики попытались убедить вождя в необходимости покинуть острова, предлагая переместить сургоров – хотя бы на время урагана – на материк. Но вождь на все уговоры только пожимал плечами и не желал вдаваться в объяснения. А разведчиков прогнал, приказав им покинуть его владения. Поскольку вождь, естественно, не мог предположить, что чужаки переждут тайфун за облаками, это означало, что он послал их на верную смерть, поскольку в океане во время бури невозможно продержаться в шлюпках.
– В четыре часа у него было тридцать девять и пять, – шепчет жена, которая бесшумно вошла вслед за мной.
Что происходило во время двухдневного буйства урагана на островах, никакая аппаратура проследить не могла, – невероятных размеров горы воды рушились на острова, ветер со скоростью до девяноста метров в секунду проносился над коралловой цепью, – казалось, что ничего живого на атоллах остаться не может. Но… когда ураган прекратился и разведчики вернулись на Талассу – оказалось, что сургоры чувствуют себя прекрасно, ни одна из хижин не разрушена, ни одна из пальм не погибла, – и даже малая травинка не пострадала в крохотном королевстве Дек-Торилы. И вождь ничуть не был удивлен возвращением разведчиков, лишь в разговоре с ними обронил фразу: «Вы не те розовые…» Разведчики пришли к выводу, что, приказывая им покинуть острова, вождь хотел лишь сохранить тайну спасения от ураганов. (Лагерь землян тоже не пострадал, ни домик, ни ангар не были повреждены).
– Я отослала Жана к Кондеркам.
Она думает обо всем. Она как всегда спокойна, осторожна, и, кажется, хочет украдкой обойти катастрофу.
Разведгруппа отбыла, оставив автоматический наблюдатель, и теперь, через полгода, на Талассе появились исследователи. Данные спутника-наблюдателя свидетельствовали о том, что тайфуны, цунами и прочее черт-те что обрушивалось на коралловые цепи регулярно – и тем не менее аборигены жили на атоллах уже сотни лет.
– Позвони Морену, – произнес я. – Пусть приезжает сейчас же. Если его нет дома, нужно позвонить в клинику... Ни слова о болезни, но я знаю, что моя жена и я думаем об одном и том же.
Жан, мой старший сын, рос легко, без всяких болезней, без несчастных случаев. Просто возмутительно смотреть на них: коренастый, полнокровный, сочный Жан, а рядом бледный и нежный Било, восемь лет которого были омрачены всеми возможными болезнями и самыми глупыми врачами. До того, что я даже несколько дней тому назад был удивлен, видя, что его корь прошла без осложнений. Удивлен и, признаюсь, встревожен. Эта тревога не была причиной моей спешки в течение всего сегодняшнего дня, но я убежден, что она тоже сыграла свою роль. Почему еще раньше, чем наклониться к нему, я подумал о крупе? Крупа мы всегда боялись, и я, и Жанна. Потому ли, что каждый год Било болел ангиной?
Группа Винклера весь день занималась устройством на Ки-Нтот. Лагерь обнесли защитной линией с расчетом на тайфуны, в лагуне устроили ангар для шлюпок, – изготовление этих шлюпок потребовало от сотрудников технического отдела Института немалой изобретательности, но зато внешне эти маленькие симпатичные суденышки ничем не отличались от лодок сургоров. Правда, членам экспедиции на Талассу неясно было, зачем понадобилась такая имитация, – ведь лагерь устраивался без всякого камуфляжа, ангар выглядел вполне современно, да и корабль, серебристый компактный «Эскор», стоял тут же, рядом, на краю пальмовой рощи. Врач экспедиции, Эмиль Юлианович Ланской, предполагал, что шлюпки построены таким образом специально для развлечения исследователей, – как повод к проявлению остроумия.
На прошлой неделе у меня был случай крупа, как раз в кроватке, соседней с одиннадцатой, теперь я велел ее убрать. Мальчуган четырех лет, он умер во время дежурства Беро.
– Морен сейчас приедет, – объявила жена.
Исследователи должны были познакомиться с историей местных племен, а также разобраться в том, как они могли выжить в столь необычных условиях, что происходит на островах во время штормов и почему погибли светлокожие люди, уплывшие в давние времена на материк. В Центральном Совете полгода назад сообщение о Талассе вызвало бурю эмоций – некоторые из членов Совета ударились в панику, считая, что островитяне на Талассе выжили до сих пор буквально чудом, и что любой новый тайфун может уничтожить их, – а потому необходимы срочные спасательные операции, переселение людей с островов на материк… В общем, группа Винклера должна была сидеть на Талассе до полного выяснения обстоятельств.
Я говорю шепотом:
– Пусть Жан не приходит обедать. Он не может заночевать у Кондерков?
– Мне неудобно просить их. А если я отвезу его пока к твоей матери?
Последним пунктом исследования считались тахи. Что это или кто это – разведчикам узнать не удалось, потому что после первого и единственного упоминания о тахи местные жители словно в рот воды набрали. Но поскольку аборигены – все четыре племени, говорящие на сходных языках, называли свои острова Тахионой – домом тахи – то, без сомнений, тахи представляли собой нечто очень и очень важное.
В квартире уже стало как-то душно, и кажется, что свет потускнел.
– Нужно заказать сыворотку...
Тронхэйму много раз приходилось работать в подобных экспедициях, но никогда еще он не сталкивался с такой странной культурой. Правда, Ипполит Германович мог судить о ней пока лишь по данным разведки, но даже эти скудные данные заставляли социопсихолога задуматься. Вопрос о том, почему и каким образом островитяне вообще могли выжить в зоне постоянных тайфунов, Тронхэйм оставлял пока в стороне, – с этим разберутся без его помощи. Но почему сургоры, в прошлом прекрасные, судя по их лодкам, мореходы, не испытывают желания узнать, что скрывается за пределами их крохотного мира? Ведь им известно о существовании материка, и когда-то их сородичи, влекомые, очевидно, естественной для мыслящего существа жаждой узнать новое, покинули острова, чтобы взглянуть на дальний берег. И погибли, кстати. Но не в океане, потому что следы их пребывания на материке найдены. Может быть, сургоры знают, что на материке их ожидает опасность? Но какая? И каким образом они узнали о ней? Если же у островитян просто отсутствует так называемый познавательный рефлекс – то каким чудом их занесло на острова? Или это – разум-эндемик? Разведчики мимоходом упомянули в отчете о том, что у сургоров есть профессиональные сказители, хранители легенд и мифов, – и Тронхэйм предполагал в первую очередь разыскать такого сказителя и попытаться на основе легенд хотя бы отчасти разобраться в истории сургоров, – потому что, не зная прошлого народа, нечего и пробовать понять его настоящее. Но начать нужно с Карпацико-тина, колдуна. Наверняка без его одобрения ни один сургор не станет откровенничать с чужаками, – во всяком случае, так бывает в большинстве племенных культур, и вряд ли Таласса в этом отношении представляет собой исключение.
– Тридцать кубиков? – спрашивает Жанна.
Я понял, увидев на детском письменном столе медицинский справочник, открытый на странице дифтерита. Она прочла. И все-таки остается спокойной.
Рано утром, перед самым восходом Лаццы, Тронхэйм вывел из лагуны шлюпку и отправился на атолл Та-Вик, где жил вместе со своими учениками колдун племени сургоров Карпацико-тин. Шторм ожидался не ранее конца следующей недели, и поэтому Винклер предложил исследователям максимально использовать спокойный период. Сам Винклер оставался в лагере, Сергиенко должен был попытаться еще раз поговорить с вождем, а Ланской и Скрибнер намеревались на «летучке» отправиться на материк, чтобы осмотреть развалины прибрежных поселений.
– Звонок... Это, должно быть. Морен...
Тронхэйм вел шлюпку на малой скорости, и острова неспешно проплывали мимо, – на фоне светлеющего неба, чистого и далекого, вырисовывались силуэты роскошных пальм и островерхих крыш. Спокойная гладь воды расстилалась без конца и края, время от времени на поверхность всплывали яркие светящиеся рыбки – и шарахались в глубину, ощутив приближение шлюпки. Но вот справа на горизонте появилась огненная полоска, Лацца взошла, разбросала лучи над океаном, – и сразу стало жарко.
– Тебе лучше оставить нас... Займись пока Жаном... Возьми машину и отвези его к моей матери...
Морен холодный, скрупулезный. Его серебристые волосы придают ему строгий вид, но дети его не боятся. Я объясняю, как будто я просто какой-то родственник больного:
Шлюпка ткнулась носом в белый песок; Тронхэйм вышел на берег, осмотрелся. Дом колдуна стоял на правой стороне атолла, и возле дома не росло ни одной пальмы; зато слева остров сплошь покрывала огромная роща. Тронхэйм подумал, что это не совсем обычно, – местные жители предпочитали строить дома именно под пальмами, чтобы пышная листва смягчала тропический зной. Однако Карпацико-тин, очевидно, жары не боялся. Строение само по себе ничем не отличалось от домов сургоров на остальных атоллах: шестиугольное основание, стены выложены из пальмовых стволов и глыб кораллов; узкие горизонтальные окна; крыша поднимается высоким конусом, и листья, образующие кровлю, связаны вверху толстым жгутом травы. Но жилище колдуна имело и отличие. К нему примыкала высокая белая стена, огораживающая большое пространство позади дома. О стене в отчете разведки не упоминалось, – видимо, этот факт сочли малозначащим.
– Меня с утра не было дома... Когда я вернулся...
Тронхэйм подошел к двери – она была слегка приоткрыта – и окликнул негромко:
– Открой рот, малыш... Не бойся... Подай мне инструмент, Малампэн, посмотреть горло.
– Есть кто-нибудь, эй?!
Било послушный, он безропотно переносит болезни. Почему я взглянул на страницу медицинского справочника? Я ведь знаю, что там написано. Если я и не специалист по детским болезням, как Морен, то я...
Ну так вот! Я только что ошибся. Я резко остановился, у меня пот на верхней губе, шум в голове, внезапная слабость в ногах, я остановился, как тогда перед трамваем – сейчас я все это ощущаю. Я прочел: злокачественный дифтерит... И дальше слово «Марфан». «Дифтерит Марфана». Когда я удивился, что малыш умер в больнице, несмотря на усиленное лечение прививками, Беро рассказал мне о дифтерите Марфана, который бывает редко.
Внутри послышались мягкие шлепающие шаги, и вышел один из учеников знахаря, – мальчишка лет пятнадцати, хмурый, лохматый, в коричневой рубахе. Он прищурился, рассматривая Тронхэйма, поздоровался и сказал:
А теперь я не решаюсь повернуться к кровати, к Морену. Я уверен, что это именно дифтерит Марфана! Я убежден, что Било и здесь не повезло; он даже заболел необычным крупом. Ведь он всегда коллекционировал исключительные болезни.
\"Недостаточности надпочечников сопутствует слабость, низкое давление; но серьезные симптомы проявляются обычно на десятый день, и внезапно наступает смерть, причем больной очень сильно бледнеет... \"
– Ты к Карпацико-тину? Он занят.
Морен занимается своим ремеслом добросовестно, так же как я только что занимался своим, в больнице. Он достал немного беловатой слизи из горла больного.
– Нужно сделать сыворотку, – говорит он, затыкая ватой стеклянную пробирку. – Ты этим займешься?
– А когда он сможет поговорить со мной? – спросил Тронхэйм.
– Лучше бы...
– Не знаю, – отрезал ученик и ушел в дом. Тронхэйм решил погулять немного по острову, а потом вернуться, – возможно, Карпацико-тин, освободится скоро. Обойдя неторопливо лагуну, социолог вошел в рощу. Пальмы, увешанные ярко-красными и зелеными гроздьями овальных орехов, росли здесь близко друг к другу, листья их образовывали сплошную крышу, и в роще было не то чтобы прохладно, а вполне сносно – палящие лучи не проникали сквозь зеленый покров.
– Хорошо... Ты оставляешь его здесь?
Я опускаю глаза. Он понимает. Я объясняю:
Ипполит Германович прошелся по роще, рассматривая пальмы, – больше смотреть было не на что. Песок, мохнатые стволы… тишина. Птицы молчат – жарко. Тронхэйм уселся на песок, прислонившись спиной к мягкому стволу, и стал смотреть вверх. Орехи среди темно-зеленых листьев напоминали гигантские гроздья винограда. Тронхэйм думал о том, что жизнь на островах, в тропическом климате, течет спокойно и лениво, и если исключить ураганы, сургорам не о чем беспокоиться. И не к чему стремиться. Орехи созревают круглый год, рыбы в лагунах и вокруг островов огромное количество, и все, что нужно для такой вот убогой растительной жизни, дается без труда. Сургоры, как, впрочем, и остальные племена, живущие на островах, редко выходят в открытый океан, – только раз в три года, когда между племенами происходит обмен невестами, – а вообще самое дальнее путешествие – с одного острова на другой. Но лодки сургоров способны выдержать, и более серьезные испытания, нежели переход с атолла на атолл. Как сургоры научились строить такие суда, зачем? Наверняка раньше они были путешественниками. И что все-таки происходит на островах во время ураганов?..
– Мы отправили старшего к моей матери...
Редко бывало, чтобы я так явственно слышал шум Парижа; до полуночи я подскакивал каждые три минуты, когда автобус останавливался за несколько шагов от нашей двери.
Скрипнул песок, и Тронхэйм обернулся. Колдун стоял сзади, в нескольких шагах, смотрел внимательно на Ипполита Германовича. Тронхэйм вскочил.
– Что он говорит? – спросил я у жены, когда она вернулась.
– Желаю тебе… – начал было он приветственную фразу, но Карпацико-тин перебил его, не дав договорить:
– Он не любит ночевать у твоей матери, говорит, что там дурно пахнет...
– Желаю и тебе удачи.
Ели ли мы что-нибудь? Я знаю, что ходил на кухню. Посмотрел на работницу, которой нет и двадцати лет, и подумал, не следовало ли из осторожности... Но нет! Есть же все-таки пределы невезенья.
Тронхэйм замолчал. Колдун тоже помолчал немного, потом спросил:
Морен вернулся. В первый раз сорок кубических сантиметров; потом, через час, еще.
– Ты хотел со мной говорить. Зачем? О чем?
– Я подумал, что следовало бы сделать его брату уколы анатоксина. Где он сейчас? – Моя жена тебя отвезет. Это на другом конце Парижа. И, обращаясь к Жанне:
– Да, я хотел поговорить с тобой, – Тронхэйм выбирал слова не спеша. – О чем? Право, не знаю. Может быть, о жизни, вообще о жизни? Зачем? Наверное, чтобы понять вас…
– Ты не поставила машину в гараж?
– А зачем тебе понимать нас? И что ты хочешь узнать о нашей жизни, розовый? – колдун говорил ровно, спокойно, ни одна черточка на его лице не дрогнула, однако Тронхэйм ощутил скрытое напряжение.
Существуют такие слова, которые возвращают вас в реальный мир. Все остальное в тумане. Когда я остался один с Било...
– Можно мне пойти наверх, лечь спать, мсье? – это говорит работница.
– Ты можешь не говорить ни о чем, если не хочется, – выразительно пожал плечами социолог. – Это дело твое, и ты вправе отказать пустому любопытству. Просто я подумал – раз уж мы оказались на ваших островах, почему бы не познакомиться поближе? И потом, ты не совсем верно понял меня, – точнее, я просто не успел договорить. Я хотел послушать ваши сказания, только и всего. И думал, что ты поможешь мне в этом.
– Ну конечно! Конечно!
– Сказания? – колдун слегка поднял брови, в зеленых глазах мелькнуло недоумение. – Сказания… – Карпацико-тин, казалось, обдумывал, что скрывается за просьбой чужака, и не опасно ли рассказывать пришлому легенды сургоров. В конце концов он, видимо, решил, что ничего страшного в этом нет.
Тогда вокруг нас двоих возникла пустота. Может быть, у меня тоже был жар? Разве у меня не было, как у Било, влажного компресса вокруг шеи, который создавал впечатление, что шея распухла? Я слышал его тяжелое дыхание; я подстерегал неудавшиеся вздохи. И в воздухе был пар, потому что на электрической плитке кипятилась вода, чтобы поддержать влажность. Зеркало над камином запотело, как в ванной, когда течет горячая вода. Стены отступали, теряли свою плотность, становились такими же мягкими, как матрацы, и фантастические рисунки выступали из обоев и материала штор.
Кажется, я не садился. Я положил часы на ночной столик. Через час надо третий раз вспрыснуть сыворотку, внутривенно. И если горло распухнет еще больше, позвонить Морену, чтобы он срочно приехал вставлять трубку. Инструменты уже приготовлены, они разложены на салфетке.
– Пойдем, – сказал он Тронхэйму, – пойдем ко мне, будем говорить в доме. Мне кажется, тебе непривычно у нас, жарко, так?
Все это я знал. Это существовало, было очевидно. Но туманно, как в бреду. Я стоял в ногах кровати и ясно видел раскрытые глаза Било. Его зовут не Било. Это не имя. Однако же мы почти не помним, что его имя Жером, как у его прадедушки, – бабушка хотела, чтобы ему дали такое имя. Но его брат, когда был маленьким, прозвал его так. Било, мы не знаем почему, просто ему нравилось произносить эти два слога.
– Так, – согласился Тронхэйм. – Действительно, жарковато.
Било смотрит на меня. Конечно, он обычно и не был румяным, но мы никогда не видели его таким бледным, как сейчас, а температура еще подчеркивает эту пугающую нас бледность. Его светлые волосы, такие светлые, что они кажутся редкими, приклеились потом к его выпуклому лбу. Влажный компресс приподнимает ему подбородок. Он открывает свой маленький рот, словно рыба. И при этом он спокоен. Не боится. Смотрит на меня. Как только я пошевельнусь, он следит за мной глазами. Только что, не знаю почему, я отвернулся. Это смешно. Я ведь вправе смотреть на него. Пытаюсь ему улыбнуться, подбодрить его. Стены отступили еще, потеряли свою реальность, так же как и все остальное: мебель, разные предметы, даже свет, который не исходит ниоткуда. Я слышу его дыхание, неизбежно задерживающееся в горле, хрип, но это не хрип, он мешает и мне дышать свободно. Жанна наверняка уже приехала к моей матери, и та очень довольна. Если бы жена позволила, она положила бы Жана в свою постель. Но жена не позволит.
Они пошли по краю лагуны, не спеша, и Карпацико-тин сначала молчал, а потом, когда они прошли почти половину пути, спросил вдруг:
– А там, где вы живете, не так жарко?
Било смотрит на меня... Сколько времени он уже смотрит на меня так серьезно?.. Я пишу «серьезно», потому что не нахожу другого слова. С любопытством тоже не подходит... Он смотрит на меня безмятежно, как будто действительно видит меня таким, какой я есть.
– У нас днем – как у вас ночью, – сказал Тронхэйм.
Я знаю что говорю. Я уже много раз менялся с виду. Я буду меняться еще. Но сейчас Било видит меня окончательно.
Не важно, каким я был вчера, каким буду завтра. Он всегда будет видеть меня таким, каким я в этот момент кажусь ему, и потом, когда я уже умру, я буду существовать для него все таким же.
– Холодно, – покачал головой Карпацико-тин, – наверное, поэтому вы такие бледные.
Вот что я только что понял, и у меня есть этому доказательство. Мой отец, умерший двадцать пять лет назад, не был всегда одним и тем же человеком. И все-таки однажды, – мне было шесть или семь лет (Било сейчас восемь), – я проснулся ночью, когда вдруг зажегся свет. Это был свет керосиновой лампы. Над моей кроватью проходили потолочные балки, а стены были выбелены известкой. Мы жили на ферме.
Мой отец стоял, накинув на плечи прорезиненный плащ, по которому еще стекал дождь. Он был очень высокий, огромный, я никогда не видел такого могучего человека, каким он был тогда. Щеки полные и загорелые, немного выпуклые голубые глаза.
– Но ведь у вас тут, на островах, раньше тоже были такие люди, как мы, со светлой кожей?
Он смотрел на меня. Был я тогда болен? Была ли у меня температура? Не помню, видел ли я тогда в комнате свою мать?
Но я помню отца. Вижу его. Чувствую. Он живет. Он здесь такой, каким был, каким был всегда, такой, каким будет всегда...
Колдун остановился. Посмотрел на Тронхэйма. Хотел что-то сказать, но передумал. До самого дома он не произнес больше ни слова.
А я...
«Так, – соображал Тронхэйм, – похоже, колдун был уверен, что розовые чужаки не добрались до своего дома, а мы явились сами по себе, ничего не зная о сургорах… Но теперь поздно делать вид, что мы в неведении…»
Я неловко отворачиваюсь, с такими предосторожностями, как будто боюсь спугнуть привидение. Я знаю, что взгляд Било все еще следит за мной. Чтобы он потерял меня из виду, я должен был бы уйти в глубину комнаты, но в середине над камином висит зеркало. Из-за того, что оно запотело, я сначала различаю только неясные контуры, и мне нужно сделать усилие над собой, над какой-то робостью, чтобы вытащигь из кармана носовой платок и протереть зеркало.
В доме колдуна стояли вдоль стен выдолбленные из коралловых глыб сосуды, наполненные всякой ерундой – сушеными водорослями, толчеными ракушками и прочими необходимыми для лекарского ремесла вещами. Тронхэйм, не проявляя внешне своего интереса, осматривал комнату, пока Карпацико-тин передвигал зачем-то лавку ближе к окну. Затем колдун предложил Тронхэйму сесть и хлопнул в ладоши. Из внутреннего помещения вышел давешний мальчишка – все с тем же заспанным видом – вынес две чашки, сделанные из скорлупы орехов, украшенные тонкой нарядной резьбой. В чашках оказался опалового цвета напиток, – и колдун предложил питье гостю. Тронхэйм отхлебнул немного – жидкость оказалась прохладной и слегка терпкой; в ней, видимо, были тонизирующие вещества, поскольку Ипполит Германович сразу почувствовал себя гораздо лучше, словно и не провел несколько часов в тропической зоне.
Ну вот! Это я! Доказательство, что есть что-то определенное в моем изображении, это то, что оно меня удивляет.
– А где твой второй ученик? – спросил Тронхэйм.
Что, разве я ожидал увидеть ребенка или подросла?
– Работает, – коротко ответил Карпацико-тин и обратился к мальчику. – Вот ты, Рамо-лой, учишься рассказывать. Расскажи, откуда появились сургоры, как живут. Расскажи гостю.
Как это я мог стать, сам не заметив этого, почти таким же высоким, каким был мой отец? И таким же широким – по объему мы одинаковы – но отец был крепкий, а в моих контурах присутствует мягкость. А главное – и это мне не нравится – на лице у меня есть отеки, в особенности по обеим сторонам носа.
На мне синий костюм. Я про него забыл. Я толстый, и, что очевидно, у меня начинает распорот живот. Эго я! Сомнений нет. На такого меня смотрит Било, и для него это уже не изменится.
Тронхэйму показалось, что колдун дал ученику какую-то инструкцию, – едва заметно подчеркнул слово «гость», едва заметно что-то объяснил глазами… Рамо-лой тут же сел на пол, скрестив ноги, и без всяких предисловий заговорил монотонно, уставясь на носок башмака Тронхэйма:
Что он думает, видя меня перед зеркалом? Я не смею повернуться к нему. Лучше бы он смотрел на меня раньше, когда я еще не так растолстел, не так обрюзг, но тогда он был еще слишком маленьким.
– Было море одно – давно это было, много времени прошло, стало морю одному скучно. Выплюнуло море сушу, стало с ней разговаривать. Немножко веселее. Долго так было – опять стало скучно морю. Выплюнуло море рыб, а суша родила зверей и деревья. А потом суша и море подумали и превратили двух рыб в людей. Стали слушать, о чем люди разговаривают… Жили эти люди на очень большом острове, где много разных зверей и деревьев, и звали первых людей Корилентио-лек и Матадиса-лар. И были у них дети…
Он доверяет мне. Я уверен, что он полностью доверяет мне, совсем иначе, чем своей матери. Он не боится болезни. Он не боится умереть.
Тронхэйм слушал бормотание мальчика, думая при этом, что, кажется, система мифов о происхождении жизни и людей здесь общая для всех известных планет, населенных гуманоидами, и само представление о возникновении человечества от одной-единственной первопары (вышедшей к тому же из воды) сохраняется везде с удивительным постоянством. Рамо-лой говорил гладко, без запинок, – видно было, что рассказ он давно заучил наизусть и произносит его бездумно, нанизывая слова на нить примитивного сюжета совершенно машинально.
Ведь я здесь!
– …Сургоров было много; и таритов, тех, что родились от второго сына Корилентио-лека, тоже было много, и тех, что родились от третьего сына, тоже было много – они звались лоросами…
Мне надо бы повернуться к ночному столику, чтобы посмотреть на часы, но я оттягиваю этот момент. До третьего укола осталось еще несколько минут. Лучше, чтобы моя жена тогда была бы здесь. Она, наверное, беспокоится, как устроить Жана, в страхе от того, что он может заразиться. Для нее Жан важнее всего. Я... Нет! У меня нет никаких причин любить старшего сына больше или меньше, чем Било. Интересно, заметит ли Било, что у меня мешки под глазами? И что нижняя часть лица растолстела и это создает впечатление, что я опустился. Конечно! У меня дряблый вид! Опустившийся! А он все равно доверяет мне. Для него я человек, то есть полноценное существо, солидное, на которое можно опереться.
– Тебе не очень больно?
«Так, – соображал Тронхэйм, – сейчас рядом, на островах, существует четыре племени, и в рассказе учтены только они, как происшедшие от четырех сыновей первого человека… сургоры – от старшего сына… Но это значит, что племена живут на островах достаточно давно, легенды отстоялись, практически исключив то, что было прежде… а прежде был один «очень большой остров». Видимо, не случайно у сургоров такие лодки, – способные выдержать серьезное морское путешествие. Но почему они ушли с материка?»
Почему я заговорил? Чтобы найти причину, по которой я мог бы смотреть на него? Он не может мне ответить, но глаза его движутся. Можно поклясться, что он пытается успокоить меня. Позже, если... (я невольно касаюсь дерева)... Позже, он, наверное, будет думать: «Правда ли, что мой отец был таким?» И на чем он станет основывать ответ, раз меня уже не будет? Может быть, он начнет расспрашивать тех, кто пережил меня? Может быть, мою жену, потому что я убежден, что хотя она кажется слабенькой, она доживет до глубокой старости, так же как и моя мать.
– …А еще были розовокожие, – услышал вдруг Тронхэйм, и сосредоточился на рассказе мальчика.
Прошло еще десять минут. Сейчас Жанна вернется. Если придется вводить трубку... Било все еще наблюдает за мной. Его глаза блестят, они немного затуманены, но он не отводит их от меня. Думает ли он сейчас? Может, из-за высокой температуры в его голове только хаос неясных образов?
– …розовокожие, которые родились от младшей дочери Корилентио-лека и дикого анаталта. Их считали младшими братьями, и когда…
Та ночь, когда я смотрел на своего отца... И вдруг мне становится стыдно, у меня такое чувство, будто я поступаю несправедливо. С тех пор, с семилетнего возраста, я ограничивался только этим единственным образом моего отца.
Я никогда не пытался узнать. Более того! Надо быть откровенным до конца: я не хотел знать.
Тронхэйм уловил едва ощутимую заминку в рассказе, словно Рамо-лой забыл какое-то слово, мгновенно подобрал другое, вполне подходящее, но – не то… Ипполит Германович взглянул на колдуна. Карпацико-тин сидел неподвижно, полузакрыв глаза, и, казалось, не обратил внимания на крохотную паузу в повествовании.
Проходили годы за годами, а я предпочитал не думать об этом. Я почти хитрил, чтобы избежать этих мыслей. Я торопился принять факты, какими они были: отец похоронен на кладбище в Сен-Жан-д\'Анжели, мать поселили на улице Шампионне, чтобы она прожила там свою старость, мой брат и..
– …И когда четыре племени решили уйти с большого острова, розовокожих взяли с собой…
И все-таки однажды ночью, зимней дождливой ночью, отец стоял возле моей кровати и смотрел на меня. Он зажег лампу, чтобы смотреть на меня. У него был серьезный вид.
«Почему – решили уйти с большого острова?» – Ипполит Германович понял, что пауза в рассказе вызвана тем, что мальчик пропустил часть легенды, и стало ясно, что имел в виду колдун, говоря: «Расскажи ГОСТЮ». Причины ухода с материка посторонних явно не касались. Но если сургоры приняли землян за тех самых розовокожих, которые отбыли когда-то с атоллов на материк, то какой смысл скрывать причину переселения на острова? Ведь прежние соплеменники знают ее. Значит, есть что-то еще. Возможно, наоборот, – сургоры сразу поняли, что земляне – совсем другие розовокожие?
Я вдруг почувствовал, что он был серьезнее, чем всегда. И я уверен, что это было связано со всем тем, что происходило раньше, со всем, что произошло потом и чего я не захотел узнать.
– …были упрямы и непослушны, кровь дикого анаталта, буйная, темная, говорила в них своим языком. И розовым стало тесно, они захотели вернуться на большой-большой остров. И они взяли лодки, много еды, воду – и уплыли. Но у них не было… – ученик вновь запнулся. На этот раз заминка продолжалась с полминуты. Мальчик сосредоточенно смотрел прямо перед собой, обдумывая дальнейшие слова. Тронхэйм насторожился. Тут уже пахло не пропуском части сюжета, а – заменой.
Мне сказали:
– Твой дядя Тессон исчез...
– У них не было… орехов, сок которых возвращает бодрость уставшим, и они погибли среди большой соленой воды, – Рамо-лой посмотрел прямо в глаза Тронхэйму и пояснил: – Их сожгли лучи Ди-талилы. – И продолжал, теперь уже спокойно, вернувшись в привычное русло повествования. – В те времена вождем сургоров был Каси-гор, и он мудро правил…
Мне сказали:
Тронхэйм подумал, что сургорам, похоже, неизвестно, что их соплеменники все же добрались до большого острова.
– Твоя тетка стерва. Мне сказали:
– Она, скорее, оставит все свои деньги какому-нибудь благотворительному обществу...
Закончив рассказ, Рамо-лой, встал, слегка поклонился и ушел. Карпацико-тин взглянул на Тронхэйма, ожидая вопросов. Но Тронхэйм, поблагодарив, начал прощаться. Колдун вышел вместе с социологом. Ипполит Германович вновь обратил внимание на стену, примыкающую к дому, и спросил:
И я ничем этим не интересовался. Когда я получил в Париже телеграмму о смерти отца, я приехал и успел только увидеть его, прежде чем заколотили гроб, и даже не помню, какой у него был вид в тот момент. Я пошел вслед за гробом и помню только, что тогда у меня замерзли руки и ноги.
– Это ты? – сказал я, сознавая, что говорю странным голосом.
– А зачем эта стена?
– Не знаю, – отрезал Карпацико-тин. – Не я строил. И вернулся в дом.
Моя жена только что приехала и не думает смотреть на меня. Ведь теперь у меня есть жена и дети!
– Ты забыл добавить воды, – говорит она, направляясь к почти пустой кастрюле.
II
– Да... Я покраснел... Машинально беру руку Било, чтобы сосчитать пульс, и забываю считать.
– Ампула у тебя?
Скрибнер посадил «летучку» неподалеку от развалин поселения. Ланской вышел первым. Развалины находились недалеко от границы джунглей. Полузасыпанные песком стены деревянных и каменных домиков, стоявших здесь когда-то, напоминали неудачно построенный лабиринт. Сообщив Винклеру о прибытии на место, Скрибнер тоже выбрался из машины, и они с Ланским пошли по бывшим улицам, – поселение оказалось довольно большим. Автомат-разведчик, шустро обрыскав все вокруг, сообщил, что насчитал сто двенадцать разрушенных домов. Поскольку разведка обнаружила не одно поселение, а шесть, и, скорее всего, на материке были и другие, – получалось, что население Талассы в относительно недавнее время сократилось почти вдвое; жители планеты сконцентрировались на островах в океане, а материк пуст.
Било даже не посмотрел на мать. Он занят исключительно мной. Он не сопротивляется, когда откидывают одеяло, колют его в вену.
– Надо не забыть сделать заявление в полицию... Я не вникаю, но это ничего. Хотя нет. Я думаю о том, что она сказала. Речь идет о заявлении насчет заразной болезни. Теперь, когда Жанна здесь, я возвращаюсь к обычной жизни, и любопытно то, что именно эта жизнь кажется мне не очень реальной. Неужели я прожил сорок два года и...
Джунгли начинались в полукилометре от развалин – вставали сразу: плотной стеной возвышались деревья, перевитые лианами. А возле остатков домов возвышалась пустошь, лишь кое-где виднелись редкие кустики и пучки травы. Ланской и Скрибнер не спеша шли вдоль разрушенных стен; иногда, шурша длинным хвостом по песку, пробегала ящерица, потом вспорхнула из-за стены некрупная птица – и ничего и никого больше, тишина; лишь вдали слышался гул океана.
– Повернись, мой маленький Било... Не бойся... Он не боится. А я боялся своего отца? Ведь это человек! Разве кто-нибудь боится человека?
Начать раскопки решили в одном из самых больших по размерам строений в центре поселения. Автомат врылся в песок и вскоре извлек несколько треснувших глиняных горшков, потом – деревянную миску, потом еще груду вещей домашнего обихода. Предметы имели явное сходство с теми, что до сих пор использовались в домах сургоров.
В пять часов утра пришлось вызвать Морена, чтобы он вставил трубку. Разве бедный Било не должен был, как всегда, ожидать самого худшего?
– Похоже, они действительно прежде жили вместе, – сказал Ланской, осматривая миски, стоящие на песке. Я говорю об островитянах и розовокожих.
Справочник остался открытым на столе возле школьной тетради одного из мальчиков; но важнейшие симптомы появляются обычно на десятый день, внезапно...
– Ты не позвонишь в больницу? – спросила жена под утро.
Зачем, раз я в отпуске? Никто, кроме Морена и моей матери, не знает, что я в Париже.
– Это я понял, – довольно язвительно отозвался Скрибнер. – Посмотрим в других домах?
С помощью работницы, которой я из предосторожности велел сделать прививку, я перенес в детскую диван. Уж не помню в котором часу – Жанна поехала к моей матери навестить старшего сына – я взял в руки школьную тетрадь, одна лишь первая страница была занята решением арифметической задачи. Я сейчас решил, едва лишь открою глаза, мысленно перенестись в свою комнату на ферме, где я видел отца, освещенного керосиновой лампой.
Мне помогает то, что это была необыкновенная зима. Этой зимой во всей области от Рошфора до Сен-Жанд\'Анжели, луга были затоплены.
Они перешли на соседний квадрат – здесь от дома остался лишь фундамент, стены разрушились почти полностью, и только небольшой кусок каменной кладки торчал на южной стороне основания. Автомат сначала выкопал такую же кучу горшков, как и в первом доме, а потом глазам людей предстала несколько неожиданная вещь, – во всяком случае, они не имели сведений о наличии подобных предметов у сургоров. Это была обожженная глиняная дощечка, на которой черной и белой красками изображался стоящий на одной ноге человек. Скрибнер взял табличку и поцарапал рисунок маленьким камушком. Краска не соскабливалась.
II
Дождя не было. Через тридцать пять лет я могу еще уточнить это, потому что шел спор о том, поднять ли верх коляски или опустить его, и, конечно, началась ссора. Ссорились каждое воскресенье, а тем более в те воскресенья, когда мы ездили с визитом к Тессонам. А это было как раз такое воскресенье.
– Любопытная штука, – сказал Ланской и, показав табличку автомату, приказал: – Ищи такое же.
Я не могу сейчас вспомнить дату, но думаю, это было в конце осени или же в середине очень дождливой зимы, потому что наводнения, которые потом превратились в катастрофу, уже начались.
Оттого ли, что некоторые события, произошедшие в эту эпоху, резко запомнились мне, загородные места сохранили для меня вид и вкус этого воскресенья и последовавших за ним недель? Бесцветное, напоенное влагой небо, свет, льющийся ниоткуда, не отбрасывающий теней, не передающий выпуклостей предметов, подчеркивающий резкость их цветов.
Автомат занялся поисками, а врач и Скрибнер стали внимательно рассматривать дощечку. Размер – 15х29, изображение расположено по горизонтали. Фигура человека – в центре. Человек стоит на одной ноге, поджав под себя вторую, руками обхватил голову, смотрит вниз, на лице – выражение ужаса. Вокруг фигуры несколькими штрихами намечены деревья. Краски напоминают эмаль.
Эти тона, как раз тона загородной местности, окружавшей нас тогда, и создавали для меня кошмар в буквальном смысле слова; я боялся темной зелени, в которую окрашиваются зимой заболоченные луга, замороженные лужи, откуда торчат увядшие стебли травы; я боялся деревьев, выделяющихся на фоне неба, и в особенности, не знаю почему, ив с обрубленными верхушками; а от коричневого цвета только что вспаханной земли меня тошнило.
– Амулет? – полувопросительно сказал Скрибнер.
– Петроглиф? – в тон ему сказал Ланской.
В особенности в воскресенье у меня возникало тоскливое чувство пустого мира, куда мои маленькие ноги не решались выйти, и только с величайшим трудом отцу и матери удавалось выгнать меня из дома на улицу.
– Или что-то третье? – глубокомысленно произнес Скрибнер, и оба рассмеялись.
Деревня была далеко, в конце грязной дороги с липкими колеями и живыми изгородями, такими некрасивыми зимой. За первым поворотом появлялись колокольня, крытая черепицей, крыша крайнего дома и название аперитива, написанное чудовищными буквами на красном фоне. Утром все оделись, чтобы идти в церковь, но, вернувшись домой, сразу же переменили платье, потому что дома не принято было ходить в хорошей одежде. Слышалось, как коровы двигались в стойлах в коровнике, смежном с кухней. Только моя сестра, которая была в пансионе у монахинь в Ла-Рошели и приезжала лишь по воскресеньям, весь день ходила в воскресном платье.
Подошел автомат, вывалил на песок груду точно таких же табличек и доложил, что найдены они в разных домах, по одной штуке в доме. Спросил, нужно ли продолжать поиски.
– Продолжай, продолжай, – отмахнулся от него Ланской, и автомат убежал.
Видел ли я ее когда-нибудь в сабо? По-моему, нет. В двенадцать лет она была уже барышней, тоненькая, бледная, изящная: казалось, что люди боялись ее выпачкать.
На всех табличках почти с машинной точностью повторялось одно и то же изображение, в тех же черно-белых красках.
Я вдруг вспоминаю еще одну подробность, которая, быть может, объясняет тон воскресных споров: за столом дыхание моего отца отдавало спиртным. Я в этом уверен. Если бы я сказал об этом матери, она стала бы отрицать, но я отвечаю за верность моих воспоминаний. Разве отец вместе с другими мужчинами не задерживался на некоторое время в деревне после церковной службы?
– Все-таки похоже на амулеты, – сказал Ланской, перебрав еще раз таблички. – Но от чего они должны охранять?
Ели быстро, еще быстрее убирали со стола, посуду не мыли. Сначала одевали моего брата Гильома, которому было только четыре года и за которым потом надо было смотреть, чтобы он не запачкал свою одежду. Я слышал, как мать ходила по комнате, дверь которой оставалась открытой; она звала мою сестру, чтобы та застегнула ей крючки на кофточке.
– От чего-то в джунглях, – предположил Скрибнер. – Иначе не стали бы рисовать деревья.
Каждый выражал нетерпение, до сих пор не знаю почему. Да! Почему они ссорились? Из-за спички, которую мой отец бросил на пол. Из-за ничего. Меньше чем ничего. И кофточка матери не застегивалась. Всегда искали и не находили какую-нибудь вещь. Или еще из-за того, что мой отец слишком рано запряг лошадь и даже если он ничего не говорил, мать утверждала, что он раздражается, что все мужчины одинаковы...
У нас был двухколесный экипаж на очень высоких колесах с резиновыми шинами, с кузовом из полированного дерева. Он, конечно, напоминал коляски, которые встречаются за городом и в базарные дни в городах, но я уверен, что наш все-таки отличался от этих колясок. Так, например, фонари у него были медные со скошенными у краев зеркальными стеклами.
– Пройдемся над джунглями? – предложил Ланской. – Посмотрим, а может быть, и спустимся?
Эжен, наш батрак, который в те дни, когда мы ездили в Сен-Жан-д\'Анжели, работал у нас и в воскресенье, смотрел, как мы по очереди садились в коляску: отец и мать спереди, мой маленький брат на колени к матери (\"... не мни мне платье! \"), моя сестра и я сзади, на две боковые скамьи, друг против друга.
– Над джунглями – отчего же нет, – сказал Скрибнер. – А вниз соваться – ни боже мой. Слишком мы с тобой налегке. – И Скрибнер свистнул, подзывая автомат. Автомат не замедлил явиться, таща на этот раз стопку табличек совсем другой формы – круглых, диаметром около двенадцати сантиметров.
И сейчас еще я в ужасе от того, как безжалостно уныло было наше путешествие. Две спины: черная спина отца, спина матери, в пальто с воротником из куницы, покачивались в медленном ритме на подъемах, потому что тогда мы ехали шагом, и в более быстром ритме на плоской дороге, когда кобыла бежала рысью.
– Найдены в доме семьдесят три, – отрапортовал он, сваливая стопку на песок.
И всюду живые изгороди, дома с закрытыми окнами. Почему мне становилось грустно, когда я думал, что там кто-то заперт? Иногда на пороге трактира появлялись молодые люди, одетые по-воскресному, с лицами, ярче выделяющимися на фоне белого воротника; или супружеская пара, ведущая за руку детей, тащилась по пустой дороге из одной деревни в другую, направляясь с визитом к родственникам.
– Пронумеровал уже, – буркнул Скрибнер, наклоняясь над табличками. – Ого! – вскрикнул он и протянул один кружок Ланскому. – Смотри, другой рисунок!
От нас до Сен-Жан-д\'Анжели мы ехали примерно полтора часа.