Определить, где находится сама обсерватория, не составляло труда, огромный купол был виден издалека, и Ким, не колеблясь, отправился по бетонной дорожке, круто ведущей в гору.

Дальше вестибюля ему пройти не удалось. Дежурство здесь было налажено. Смуглая женщина лет сорока остановила его вопросом:

— Вы к кому, товарищ?

Ким замялся, не зная, как начать.

— Ну, в общем… мне надо посоветоваться с кем-нибудь…

Женщина кивнула серьезно:

— Понятно. А по какому вопросу: личному или?.. — она не закончила фразу.

Ким подтвердил:

— По личному, — и подумав, добавил, — и или тоже. Даже в большей степени.

Женщина еще раз кивнула и, наклонившись к коробочке селектора, сказала:

— Алексей Матвеевич, к вам посетитель. Послышался глубокий вздох, потом ответили:

— Что, Мария Александровна, опять «чайник»? Иду. Женщина смущенно глянула на Кима — слышал ли?

Но тот не обиделся, даже улыбнулся (чего стоила эта улыбка!) ей в ответ:

— Я знаю, что такое «чайник». В какой-то мере я им и являюсь.

— Да ну, что вы! — запротестовала женщина. — Алексей Матвеевич у нас отвечает за прием посетителей. А их иногда много бывает. Знаете — это очень отрывает от работы. Вот он и шутит иногда так неудачно.

«Чайниками» называют в общественных организациях посетителей с навязчивыми идеями, чаще всего немного не в себе. Но не буйных. Особенно много их почему-то является в редакции газет и журналов. И стоит больших трудов их спровадить. Ну, а в обсерваторию, наверное, приходят «чайники» с космическим уклоном. Этот Алексей Матвеевич, по-видимому, получил общественную нагрузку — принимать и отделываться от них.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, Ким почувствовал, что расстраивается окончательно. Ведь, в сущности, он такой же «чайник». Ну расскажет он, что с ним происходит, поделится своими соображениями. Его вежливо выслушают, что-нибудь посоветуют очень тактично и мягко. Но смысл того, что ему скажут, будет один: «Шел бы ты, парень, подальше, не морочил бы нам голову!» И ничего не останется, как действительно идти восвояси. А куда пойдешь?!

Но тут в вестибюле появился Алексей Матвеевич. Высокий, тощий, с большим носом на узком лице, глубокими залысинами, приветливой улыбкой. Он прямиком, широко шагая, подошел к Киму, протянул огромную ладонь.

— Здравствуйте! Это вы ко мне? — и, не дожидаясь ответа — вопрос был чисто риторическим: в вестибюле, кроме Кима и дежурной, больше никого не наблюдалось, — пригласил:

— Ну что ж, идемте.

Ким кивнул сокрушенно, оглянулся на двери — может быть, еще не поздно уйти — и все же пошел вслед за Алексеем Матвеевичем.

А потом было так, как и представлял себе Ким. Даже хуже. Его выслушали очень внимательно, заинтересованно, ему посочувствовали, поцокали языком сожалеюще и, что самое плохое, даже не спросили доказательств, сделав вид, что поверили на слово.

Алексей Матвеевич, кстати, Дроздов была его фамилия, развел над столом длиннющими руками:

— Ну что же, молодой человек… Мне понятно ваше волнение. Может быть, в чем-то я с вами согласен, но это уже мое субъективное мнение. Давайте-ка проанализируем создавшееся положение.

Ким не слушал его. К чему? Все и так слишком ясно. Нет, не говорить нужно было, не убеждать, не изливать душу, а сразу же продемонстрировать, на что он способен. И не по мелочам, не стакан двигать по столу или коробку спичек. Эти люди так устроены — чтобы их убедить, не меньше, чем вот этот, почти самый большой в мире телескоп расколотить надо. Ох, надоело это все! Сочувствуют, но не верят. Верят, но не сочувствуют. А он один. Значит, телескоп? Ну, держитесь!

Он тяжело поднялся, повел вокруг себя невидящим взглядом. Дверь кабинета треснула и вылетела наружу, как от удара тарана. Он шагнул в дверной проем.

По коридорам он шел, как по собственной квартире, твердо зная, где свернуть, где подняться по лестнице. Его словно что-то вело. Препятствий на пути не существовало. Столы взлетали в воздух, двери выпадали.

Сзади бежал Дроздов, прячась за углами, с перекошенным, зеленым от ужаса лицом. На грохот разрушений из кабинетов выскакивали люди. Последний лестничный марш вывел его в смотровую комнату. Вначале разорвался, как лист бумаги, с треском и шелестом, деревянный щит, на котором посетители оставляли свои автографы. Затем рухнуло огромное стекло, за которым был центральный зал. Оно раскололось в одно мгновение на тысячи осколков.

Он поднял глаза на телескоп, собирая в себе все оставшиеся силы для решительного удара. И в этот момент кто-то навалился на него, сбил с ног, стал душить.

Это Дроздов, опомнившийся, наконец, и понявший, что сейчас произойдет, бросился вперед в отчаянной попытке помешать уничтожению сверхценного инструмента.

Замешательство Кима длилось всего секунду. Тело Алексея Матвеевича, будто поднятое невидимой рукой, взмыло в воздух и отлетело к стене.

Но этот малый импульс отрезвил Кима. Он понял, что сейчас может произойти непоправимое и заставил себя остановиться. Обхватив голову руками, скрутившись в немыслимый клубок, он замер на полу, борясь с самим собой, со своей нечеловеческой силой.

Звон уходил, миру возвращался его привычный вид, воздух вновь перестал ощущаться, дышать стало легче. Появилась мелкая дрожь в обмякших мускулах, и слабость разлилась по телу. Ким разогнулся, сел, прислонившись к стене. Осколки стекла противно заскрипели. В разбитых дверях столпились сотрудники обсерватории, слышался торопливый шепот. В углу, почти в такой же обессиленной позе сидел Дроздов, прижимая ободранной рукой к окровавленному лицу носовой платок. Рукав пиджака был почти оторван, галстука не было вовсе.

Ким провел ладонью по глазам, вытер губы. Спросил хрипло, еще задыхаясь:

— Ну что, теперь вы мне верите?

Утром прошло заседание комиссии, но о чем там говорилось, к каким выводам пришли, было неизвестно, и никто, похоже, не собирался информировать Кима. Он сидел у себя в комнате, поглядывал в окно и тихо бесился. Вскакивал, начинал метаться из угла в угол, засунув кулаки в карманы джинсов, — больничную пижаму, которую предлагали, он отверг сразу, остался в чем был, да еще из общежития подвезли несколько его рубашек. Вообще-то с ним не нянчились, не старались угадать каждое его желание. Если что было нужно, он всегда мог сказать и отказа не получал. Но ему ничего и не нужно было. Кормили неплохо, ел он — как машина заправляется — по необходимости. Словно какое-то реле срабатывало, и он вставал из-за стола: «Спасибо». Не нужны были никакие деликатесы: он не ощущал в них необходимости.

Телевизор, книги вызывали отвращение. Ученые, что его обследовали, особенно Пищагин, мил человек Станислав Меркурьевич, видя, как он мается, вроде бы невзначай, подсовывали дефицитные детективчики, умную фантастику. Он поначалу схватывал жадно, по старой привычке, благодарил. Но скоро убеждался, что больше двух-трех страниц не одолеть. От поисков убийцы или звездной неразберихи воротило, как от годового отчета конторы по приему макулатуры. Он откладывал книгу и часами лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Бездумно, печально, сердито на себя и на весь белый свет. Первые дни были полны надежды. Вот сейчас его посмотрят, обследуют и сразу же поднесут на блюдечке рецепт: как избавиться. Но время шло, количество часов, проведенных в различных кабинетах у заумных машин, диагностических и просто заглядывающих внутрь, за опросами — почти допросами, росло, а результатов все не было. Был полный порядок с его организмом. Ничего аномального. Ему так и сказал как-то ассистент Пищагина, отлепляя контакты от тела после очередного сеанса. Сказал безо всякой задней мысли. А Киму почудилась насмешка. И с ним случился еще один приступ. До этого удавалось погасить, задавить в себе злость и раздражение. А тут не выдержал, сорвался. И разгромил очень ценную установку — только клочки полетели, то бишь транзисторы и тиристоры. Не очень напрягался, словно взорвалось что-то в мозгу. А в себя пришел — так все выглядело, будто в лаборатории взрыв произошел: окон, дверей как и не было, а установка по стенам размазана. Хорошо хоть, никто из людей не пострадал. Ему в осуждение ничего не сказали, сразу потащили в другую Лабораторию — параметры замерять после приступа. А про слова ассистента дознались каким-то образом и тут же того убрали.

Вообще все очень быстро закрутилось тогда, после попытки сокрушить большой телескоп. И двух дней не прошло, как нагрянула большая комиссия из столицы. Кима перевезли на окраину города, в довольно большой особняк. Что в нем было раньше — неизвестно, но, похоже, какая-то закрытая лечебница, потому что аппаратуры новой не очень много привезли, почти все имелось на месте.

А до переезда он сидел в обсерватории, на квартире у Дроздова. Алексей Матвеевич жил холостяком, поэтому особых неудобств от двухдневного пребывания Кима в своей квартире не испытал. Разве что напуган он был очень и, хотя вида не подавал, но Киму в спину смотрел с опаской и настороженно ждал, когда же жилец еще какой-нибудь номер выкинет. Ясно видно было, что не сомневался в том, что выкинет, уже приготовился морально к разгрому своей уютной квартиры. Даже не вздохнул с облегчением, когда за Кимом приехали, остался в недоумении: как же так, все цело, все на месте?

Обстановка в особняке сразу сложилась деловая. Из столицы приехали серьезные люди, которые свое дело знали и на пустяки время не тратили. Киму верили, прислушивались к его ощущениям, старались разобраться, помочь. И опасность, которую он представлял, понимали прекрасно.

Сегодня комиссия собиралась на очередное заседание. Все как обычно, но в этот раз, Ким чувствовал, гораздо серьезнее. Предстояло искать новые пути, поскольку руками разводить в бессилии никто не собирался. И оставаться на прежнем уровне нельзя было.

Было такое мнение, что времени на дальнейшие исследования оставалось чрезвычайно мало. В чужой разум, установивший с Кимом контакт, скорее верили, чем нет. И априорно видели этот разум враждебным. Конечно, в другом варианте, дружественном, его трудно было рассматривать, поскольку с самого момента установления контакта с Кимом происходили события отнюдь не добрые. Если в столкновении самосвала с трамваем еще можно было увидеть элемент случайности, то попытку уничтожения телескопа случайной назвать никак нельзя.

Здесь уже чувствовалась направленность и неясный пока еще, но злой умысел. Тем не менее дружественный вариант не отвергали, разрабатывали и его.

Все же, исходя из варианта враждебного, считали, что раз уж появилась такая сверхъестественная сила, привнесенная извне, значит, существует и возможность ее применения, и объект применения. Говоря проще, в один прекрасный день Ким должен будет внезапно превратиться в слугу этого инопланетного монстра, в его раба, послушный механизм, и отправиться что-то важное разрушать и взрывать.

Ким считал, что с нашими, человеческими мерками к нечеловеческому разуму подходить более чем глупо. Пищагину он это сообщил, как результат своих размышлений. Тот вполне был с ним согласен, но, похоже, мнение академика не было все же решающим. И комиссия работала, пытаясь предугадать, куда будет нанесен удар, если он будет нанесен, с какой силой и целью? В случае такого удара ей ведь пришлось бы иметь дело с последствиями его для Земли и землян. Так что, товарищи, оставим внеземное внеземлянам, будем думать о своем. Тем более, что у контактера наметился в последнее время прогрессирующий рост паранормальных способностей. А это сигнал нам: «Готовьтесь!»

Насчет роста способностей — это правда. Если еще в начале всех событий он без особого усилия снес каменную стену, то сейчас чувствовал себя в состоянии до основания разрушить средних размеров город. Возрастание паранормальных сил подтверждалось и лабораторными исследованиями. Так что Киму было от чего метаться по комнате, сжимая кулаки в ярости и отчаянии.

Пищагин пришел уже около полудня. Шумный, энергичный, по комнате даже ветер пролетел, когда он, распахнув дверь, вошел, уселся на стул и спросил, щурясь сквозь очки:

— Ну-с, как наши дела? — Ну просто детский доктор, этакий Айболит, пришел к ребенку, больному корью.

Киму очень захотелось продемонстрировать ему свой язык, но он только качнул головой:

— Нет уж, сначала вы рассказывайте! Пищагин сделал непонимающее лицо:

— О чем же это рассказывать? — Но увидев, как весь подобрался и ощетинился Ким, прикинулся, будто только что понял:

— А, ты о совещании? Да нет, ничего серьезного не было. Ты же нас, умников, знаешь — хлебом не корми, дай поговорить.

Но отшутиться на этот раз ему не удалось. Ким так насел, что в конце концов Станислав Меркурьевич сдался и честно признался:

— Плохо дело. Понимаешь, не можем мы ничего засечь. Не понял? Сейчас объясню. Видишь ли, если твое предположение о контакте верно, а оно верно, в этом теперь сомневаться не приходится, то между тобой и твоим «партнером» должна существовать связь, скорее всего постоянная. Ему просто необходимо контролировать тебя, иначе теряют смысл твои новые способности. А если постоянный контроль существует, есть надежда запеленговать местонахождение «контролера».

Ким перебил.

— Я понимаю. «Этот» находится не где-то далеко или на околоземной орбите, а тут, поблизости. Уехать я не смог? «Этот» не пустил.

Пищагин улыбнулся одобрительно:

— Молодец, быстро соображаешь. Будь он где-нибудь на орбите, разве стал бы тебе сердечный приступ устраивать? Езжай на здоровье, сверху все видно. Нет, здесь он, рядом. А вот где именно… Скорее всего, в окрестных горах. Понимаешь, всеми, какие только существуют, средствами, мы пытаемся засечь твой канал связи и по нему уже разыскать укрытие «партнера». К сожалению, пока ничего у нас не вышло. Это, кстати, очень подтверждает «инопланетную» версию. Нет на Земле такого излучения, которое мы не могли бы обнаружить. Мы, разумеется, попыток своих не оставляем и рано или поздно добьемся результатов. В том-то все и дело, что как бы поздно не было! — Он помрачнел, полез в пачку за сигаретой, глянул на Кима: «Можно?»

Ким кивнул, но все-таки подошел к окну, открыл форточку, постоял какое-то время, глядя на улицу, потом спросил, не оборачиваясь:

— Станислав Меркурьевич, в меня будут стрелять?

— Как стрелять? — не понял академик.

— Обыкновенно. Из автоматов там, из пистолетов.

— Почему в тебя должны стрелять?

Ким присел на подоконник, скрестил на груди руки.

— Нужно же меня остановить будет? Вот и придется вам стрелять. — Говорил он спокойно, как-то печально, словно все уже было решено.

— Мне стрелять придется? — опять не понял Пищагин. А может быть, сделал вид, что не понял?

— Ну да, вам всем. Деваться некуда будет, связать вы меня не сможете. Вот и откроете пальбу.

Пищагин взорвался. Он орал, топал ногами, брызгал слюной, бегал по комнате, тряс кулаками перед носом у Кима. Потом садился, нервно закуривал, сразу же тушил сигарету и опять принимался бегать по комнате и орать. Улучив момент, когда Станислав Меркурьевич затих, Ким спросил все так же спокойно, не повышая голоса:

— Почему вы меня так боитесь?

На что последовал новый взрыв. Из довольно бессвязных криков выходило, что Ким — сопливый мальчишка, ничего не понимающий, возомнивший себя центром мира и не желающий думать и помогать людям, которые ночей не спят, стараются его выручить. Он, Ким, ничуть не лучше всех этих придурков из комиссии, которые наделали от страха полные штаны и уже ничего не соображают. Ему, Киму, не задавать бы идиотские вопросы и не трястись за свою шкуру, ничего этой шкуре не будет, останется она в целости и сохранности, а работать, помогать, вместе со всеми искать выход. Его, Кима, давно бы уже изолировали от всех и вся, если бы не существовало на свете умных людей, которым он, Ким, и его судьба совершенно не безразличны. Да, есть возможность реальной опасности, и нельзя ею пренебрегать. Но ведь точно так же может оказаться, что никакой опасности нет и все попусту суетятся. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти.

Закончился скандал тем, что у Пищагина разболелось сердце, он стал совать под язык какие-то капсулы, и Ким дернулся позвать на помощь. Но академик остановил его.

Нечего народ будоражить. И так все нервные стали, будто девицы-институтки. Сейчас пройдет.

Он посидел еще немного и Тяжело поднялся. От былого его оживления не осталось и следа. Сейчас это был старый, усталый, измученный человек. Видно было, как трудно ему, как гнетет его то, что он ничего не может сделать, ничем не умеет помочь.

— Ладно, пойду я. Не тушуйся. Выкарабкаемся. — Он неумело попытался подмигнуть Киму. Уже в дверях его догнал вопрос:

— А сверху вы горы снимать не пробовали? Может быть, удастся увидеть его? — на что Пищагин бормотнул себе под нос: «А-а… ерунда!» и вышел.

Ким лежал на постели, уставившись в потолок и обдумывал разговор с Пищагиным. Было ясно, что положение у него ничуть не лучше того, в котором он был раньше. Помощи ждать не приходилось. Нужно было действовать самому. Искать этого «партнера», по выражению академика, место, где он прячется. Найти и попытаться договориться. Именно договориться, а не пытаться схватить, скрутить или уничтожить.

И средство есть, с помощью которого можно попробовать. Гул. Со вчерашнего вечера он не усилился, но как-то истончал, стал выше тоном. Появилась некая направленность. То есть, когда Ким становился посреди комнаты и начинал медленно поворачиваться, внимательно прислушиваясь к себе, гул то затихал, то едва заметно усиливался, становился отчетливее. Усиление было, когда Ким стоял лицом к югу. Значит, в этом направлении и нужно искать.

Ким с утра собирался рассказать Пищагину о своем открытии, но послушав, как тот кричал, и приняв в расчет свои соображения, решил промолчать. Нет уж, хватит душу наизнанку выворачивать, сами попробуем разобраться!

Прямо сейчас бежать нельзя. Будет обед, спохватятся. Наверное, надо сразу после обеда. Что-то придумать нужно, чтобы с экспериментами не приставали. Сказать, что плохо себя чувствует? Тогда уже точно не вырвешься — наблюдать станут.

Вообще-то можно сказать, что созрела одна идейка и надо подумать в одиночестве, попросить, чтобы не беспокоили. На это должны клюнуть. И, закинув руки за голову, он стал дожидаться обеда.



Ким продрался сквозь кусты, потрогал решетку ограды — слишком частая, не протиснешься. Придется через верх. Главное — чтобы из клиники не заметили. Вскарабкался по прутьям, подтянулся, забросил ногу. Присел наверху, держась за острия. Высоковато прыгать, но никуда не денешься. Примерился и, стараясь не зацепиться за ограду курткой, полетел в траву. Сильно ударился пятками, упал набок. Тут же поднялся, отряхиваясь, смерил взглядом высоту, с которой прыгал. Да, метров пять будет.

Ну что же, первый этап пройден. Не поздно еще, правда, вернуться. Усмехнулся про себя: это опять прыгать, недолго и ноги поломать. Нет уж, лучше вперед.

Тем более, что назад пути уже нет. Надо вперед. Только сначала подальше отойти отсюда — вдруг тревогу поднимут.

По счастью существовал маршрут автобуса, который петлял и вился по всему городу. Выходила как бы большая спираль. Лучшего и ожидать было нечего. Только приходилось очень вслушиваться, потому что старый автобус ревел, гудел, чихал, люди входили и выходили, ссорились из-за того, что кто-то не передавал билет, а кто-то расставился в проходе, как комод, — ни обойти, ни перепрыгнуть — и трудно было в этом гаме уловить далекий глубинный гул. Ким весь погрузился в себя, и постороннее уходило, только гул был, и он все рос и рос, когда автобус поворачивал к южной окраине города.

Наконец Ким вышел — дальше ехать не имело смысла, автобус уходил совсем к северу, а общее направление уже определилось. Какая-то догадка шевельнулась у Кима в связи с этим, но развить ее он еще не смог.

Он отправился по узким улочкам к окраине. Было пустынно — рано еще, народ не вернулся с работы. Это попозже люди начнут возиться в своих огородах, а старушки рассядутся по лавочкам, стоящим почти у каждых тяжелых, металлических ворот.

У таких ворот он и упал, когда неожиданно отказали ноги. Они подломились сразу, на шаге, и Ким, падая, едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом. Кое-как подтянулся к лавочке, забрался на нее. Итак, он на верном пути. Повторяется та же самая история. Его не пускают. Ничего, сейчас он отдышится и тронется дальше. Нужно преодолеть себя, преодолеть ту чужую силу, которая забрала власть над его телом и пытается приспособить к себе. Главное сейчас — не бояться. Но страха-то и нет! Странное дело: боялся-боялся, а когда наступил самый решительный момент, бояться вдруг перестал. Правильно, нечего бояться, страшнее того, что с ним было, ничего уже быть не может.

Эй, ты слышишь? Мне нечего бояться тебя, потому что я иду договариваться, а не убивать. Понимаешь: договариваться. Мы сумеем найти общий язык, мы постараемся. Сейчас в этом мире нет никого ближе нас с тобой и поэтому нам просто необходимо договориться. А теперь отпусти мои ноги, верни им силу, чтобы я мог прийти к тебе.

Кем и чем бы это существо ни было, Ким сейчас остро чувствовал его страх. Но сознание чужого страха не веселило. Снова и снова пытался он внушить «тому» свое спокойствие, свою уверенность.

Ким не замечал, что говорит уже не мысленно, а вслух, во весь голос. И словно дошли его слова до того, кто прятался там, впереди, на склоне горы. Ноги вновь слушались Кима, он мог двигаться дальше. Еще несколько раз они слабели, прежде чем Ким добрался до последних домов города, и, чувствуя это, он останавливался, придерживаясь за забор, и мысленно, и вслух уговаривал «того» не противиться, дать идти, а когда слабость проходила, опять брел и брел вперед.

Таисья Пьянкова

Глухая падь

«Самый ценный на земле клад в руках человека зарыт. В нем и радость бытия и дух здоровья, и великое чудо необходимости своей. Ежели человек тароват, ежели он сполна владеет этим кладом, нет им обоим веку. Не в том ли и состоит полное чудо жизни…»

Так, бывало, рассуждал дед Урман, когда при нем заводили односельцы разговор о земляном дедушке, который нет-нет да и объявлялся якобы в тайге. Появлялся дедок в основном для того, чтобы урезонить своим озорством не в меру жадного охотника. Но случалось изредка и такое, что подкидывал он талану тому, чьей сердечной доброты сторонилась глупая земная удача.

Да-а. Хорош сказ, да не про нас.

Однако же на пустом месте и пузырь не вскочит. Бывалые охотники уверяли еще в пацанах прадеда моего, что знавали они, как случалась от земляного дедушки награда и посущественней. Когда раздабривался он, так наводил достойного человека на такой клад, об котором теперь и в сказках не сказывается.

Многим желалось бы хоть одним глазом глянуть на таежного чудодея. Особенно, конечно, ребятне.

Ежели походить-поспрашивать по глухим селениям, так и нынче, наверняка, можно отыскать такого человека, который подтвердил бы, что на случай такой имелась даже песенка-призывалка. Когда желание увидеть чудотворца становилось навязчивым, некоторые, сглупа-то, пользовались ею.

Была она, похоже, такой:



Дедушка земляной,
появись за сосной,
улыбнись, подморгни,
за собой помани
не в болото,
не в урман,
не на море-океан —
на восход, на закат,
на богатый клад…



А, может, и не такой. Не доступно человеку в полной достоверности сохранить память о былом. Но все-таки. Все-таки перепало запасу и нашему Власу.

Я понимаю, что стародавнее это былье надо было толковать так: намеренно, по наитию ли тот загадочный старичок появился на пути таежного человека, а только выскакивал он прямо из-под земли все больше перед желальщиком легкой наживы. Выскакивал этаким озорником и принимался морочить жадную душу — манить ее за собою в самые непролазные дебри. И удавалось ему уводить лакомца порою туда, где по сей день жаба ворону родня, а мухомор взрастает выше малинового куста…

Однако же никакого непоправимого зла в чудачестве стариковом не было. Проплутает, случалось, горе-лакомец по ветровалам да по болотистым низинам сколь ему выпадет, а там, глядишь, и выбрался на верную дорогу. В деревню воротился… не солоно хлебавши.

Молву о земляном дедушке не вот тебе сорока из-под хвоста уронила на язык полоротому, и не Сиверко патлатый надул ее, забавы ради, в ухо пустомелево. Разгорелась она, разыскрилась от живого, докладывали, случая.

Жила-была, ровно в сказке, в одной из таежных деревень крепкая да ладная деваха — Наталья Мохова. При переселении к нам в Сибирь бог ведает с каких там расейских земель, потеряла Наталья дорогою и отца-батюшку родимого и кровную заступницу мать. От кобылки будто бы от упряжной перекинулась на них на обоих злая болячка.

Похоронила Наталья слезных своих покровителей на таежной еланке и не захотела уезжать далеко от заветных могил. В первой же по дороге деревне и осталась она жить.

Зазвал к себе Наталью на долгий постой тот самый дед Урман, об котором в самом начале нашего сказа речь зашла.

Сам дед, Урман, можно уверить, и не жил в халупенке своей. Не зря, видно, люди говорили, что его тайга родила. Летовал он и зимовал бог знает по каким углам непроходимых наших глушняков. Опекал он там заботой своею борты и кузовья пчелиных семей, которые приносили старому вполне даже сносное житье.

Не успела Наталья в хатенке бортника Урмана путем еще печку выбелить да повымести из углов дохлую мухоту, как закружились, завстряхивали чубами вкруг нее великим хороводом деревенские неженатики.

Оно понятно. На их месте и генерал бы усами задергал: Наталья оказалась невестою, только из-под руки глянуть! Ох, кабы она да на грядочке огурчиком выросла, хозяйка б ее, несомненно, на подоконничек бы положила — на семена вызревать. Да только вот первой же свахе-зазывахе эта невеста дала полный от ворот поворот.

— Есть у меня жених, — сказала она просто. — Когда батюшка с матушкой сюда меня повезли — надеялись оторвать от него. А когда к ним смерть вплотную подступила, они душою-то помягчали — благословили. Я ведь до своего Назара уже и весточку отправила. Так что извиняйте меня, сватушки, на неугодном слове…

Да господи! Да чего уж тут. Кого тут извинять? Спасибо и на том, что правду сказала.

Когда же бабенки узнали, что Наталья задумала к завтрашнему утру пельмени лепить, то еще и черти в кулачки не бились, а уж они повысыпали на первозимок: смотреть-судить, какой-такой раскрасавец писаный пожалует до этакой завидной невесты? Кто тот счастливый человек, который достоин Натальиной пригожести да светлой ее души?

Следом за бабами и мужики потянулись, и ребятня повысыпала.

И вот, когда в утреннем еще дымоватом просторе залился безудержным весельем поддужный колоколец, селяне заторопились разулыбаться встречь размашистому бегу ретивых коней.

Было чему тут улыбнуться и помимо гривастой тройки.

Ямщичок сидел на облучке таким ли бравым гусаром, словно под ним были вовсе и не козлы, а играл нетерпением породистый жеребчик. А уж сколь был тот «гусар» востроглаз да чернобров, сколь искусно окаянный пощелкивал кнутиком!

Загляделась на него деревня! Напрочь выпало изо всех умов, на кого смотрелыщики собрались тут попялиться. Хватились, когда сани уже мимо пролетели.

Двор деда Урмана был не так уж и далек. Возле него и нагнали зевороты возок. Нагнали и остопились. Остопились и подивились. Подивились тому, как новоприезжий перемогал недолгую тропу, что вела от саней до крыльца. Наталья, можно сказать, жениха своего на руках до избы доставила. Там ввела она болезного в тепло и дверь за собою затворила очень плотно.

Разудалый ямщик, поникший на своем облучке, надсадно при этом крякнул и сказал дрогнувшим голосом:

— Господи! Отними от меня половину, пошли этому золотому человеку…

Да только, видать, душевные ямщиковы слова до бога дойти не поторопились. Только и успели Наталья с Назаром, что повенчаться на Рождество. А там венчаный взялся быстро чернеть и загибаться к земле, точно догорающая лучинка. Густая, еще по приезде, борода его до первой весенней капели исклочковалась вконец, а глазищи, сухие от нутряного жару, подернулись пеплом…

В частых меж собою разговорах деревенские бабенки старались даже не поминать о Назаре, жалели одну только Наталью:

— Ах ты, кака невезуха-молодуха. Подумать только! Об ней, видать, сказано — не родись красивой…

— Хотя бы дитенка успела завесть на утеху. Так ведь и приплоду господь ей не послал.

— Чо ж тут поделаешь: злосчастному Фоме омут и в копне…



Всю долгую зимушку дед Урман в деревню не заявлялся. Лишь только на сороки2 заскрипел уже щербатый снег под его широкими лыжами. Распряг Урман ноги у самого крыльца, вошел в избу и застал под крышею своей чистоприбранной халупы всем нам уже известную печаль. Вечером дед помылся в бане, поужинал с Натальей, посидел возле больного молчком, а потом и заговорил:

— Вот что, красота ты моя ненаглядная, — сказал он невезухе. — Имеется в тайге нашей такое место хитрое, которое Глухою падью зовется. Коренной тутошний житель его за семь верст обходит. Сказывает он, что нечистая сила там водится. Бортовал я недалечь от той пади. Не один год бортовал. И вот я приметил: со всей лесной округи хворое зверье собирается туда ненастье свое жизненное избывать. Заворачивал и я в Глухую падь, приглядывался: какая такая страсть в провале кроется, что люди его боятся? Чего нетрудно там отметить — земля сплошь взята рытвинами да ямами. Будто бы она какой-то страшной оспою изболелась. Однако же сосна по всей Глухой пади стоит крепкая. И что гриб там, что цветок прямо тройной величины. Не поверишь: лапоток в ней Венерин с мою пригоршню будет. Воздух же там в безветрии, настоян такой живительной силою, что человеком себя сознаешь не в один сегодняшний день, а на тыщу лет вперед! Может, и зверье точно так же чует в Глухой пади свою неизбывность, потому-то оно и здоровеет прямо на глазах? Но это говорю я о волках-оленях. Что до людей — не видал я ни одного такого храбреца, который пожелал бы в Глухой пади хотя бы одну ночь перебыть. Похоже, что и в самом деле не принимает эта логовина человека. Наткнулся я там на один его след. Пытался кто-то под ярком заимку себе соорудить. Избенку срубил, сараюшку, навес даже прилепил для запасу дров. Однако бросил затею. Не по-жилось. Так что советовать впрямую, переселяться тебе туда с Назаром или отпустить его из жизни, не стану. Дело твое. Мало ли какая собака в Глухой пади зарыта. А вот то, что подняла бы ты там своего суженого, знаю наверняка. Так что решать тебе самой этот хитрый вопрос. Можешь походить, народ поспрашивать — что они скажут.

Походила, поспрашивала Наталья деревенский народ; рассказали ей люди, не утаивали: века с три, дескать, прошло с той поры, как в этих местах никакой Глухой пади и в помине не было. А дышала вокруг ровнехонькая тайга. Да только вдруг загудели будто бы небеса нестерпимым гудом. Во весь простор взялись они сплошным огнем. Дрогнула и пошатнулась земля. И люди и звери в едином стаде ломанулись через моховины да рямники — животы спасать. А когда напасть поутихла, рискнули воротиться обратно. Воротились и увидали среди прежней тайги огромную впадину. Со временем же к выводу пришли, что это никто иной, как черт устроил себе гнездовину. А того позже гнездовина-выемка была названа Глухой падью.

— И вот уж как триста лет сравнялось — никому туда не являлось, — докладывали бабенки Наталье. — И еще того более пройдет — никто туда не пойдет, — уверяли они испуганными голосами.

— Ить по той по Глухой пади когда-никогда, а сам земляной дедушка бродил, да и тот, знать, к чертям угодил, — постаралась подлить к настою давнего страха добавочной крепости бабка Шуматоха.

Старица эта, занавешенная черным платком до самых глаз, никогда толком нигде не жила. Весь век свой паслась она по чужим дворам и всяк знавал ее бабкою, словно молодой она никогда и не была. А ведь помнили ее даже те, которые нынче помирать собрались. Во все годы была она такою же метровенькой, носохрюклой да языкатой черницею. Языката же была Шуматоха до той степени, что селянам приходилось уверять друг дружку: ежели, мол, вытянуть ее жало во всю длину, оно окажется куда как доле ее серпом согнутого тела.

Вот с этим языкатым жалом и прилипла к серьезному разговору бабка Шуматоха. Ровно бы ее сюда черти покликали. При виде старицы говорухи все разом о домашних делах вспомнили — отправились свои заботы разгребать. Глядя на них, и Наталья домой поспешила. Ровно бы и не услыхала она Шуматохиного заверенья. Но когда оказалась в избе, спросила Урмана:

— А кто такой земляной дедушка?

— Э-э. Вона! — заключил Урман. — Бабка Шуматоха объявилась опять. Это она навякала. Наши-то бабенки об том дедушке уже и думать позабыли. А Шуматоха бог знает каким временем живет. Однако и я слыхивал от прежних людей, что живал в нашей стороне такой дедушка. Ведуном слыл. Ходил он, якобы, бродил по таежным угодьям; выбирал по своим колдовским приметам из обычного наносного кругляша камни с какой-то особиной. Для чего? А вот для чего. В простую пору был земляной дедушка человек человеком. Когда же наступал его так и не угаданный людьми час, убредал он тайно в Глухую падь и ловким кротом зарывался там в глубь земную. Был ли у него налажен под землею постоянный какой приют, или всякий раз сооружал он для себя новое какое вместилище, никто ответить на такую загадку не мог. Но стоило ведуну устроиться в берлоге своей поудобнее, как приступал он там разводить огонь. Вся Глухая падь наполнялась тогда угаром таким, в который не то что человек, зверь не совался, птица летела прочь. Поговаривали знающие, что земляной дедушка все намеревался из набранных окатышей выплавить для какой-то колдовской своей нужды каменную кровь! Да только был ли камень не подходящ, работа ли была ведуном налажена не тем порядком, а выпекались у него из камней вовсе ненужные колдуну самоцветы. И хотя, по людским-то меркам, не было тем самоцветам цены, земляной дедушка в продажу их не пускал. Хоронил он этакое богатство опять же в недрах земных да еще и завет на них накладывал. Пущай, дескать, дадутся камешки его рукам человечьим тогда, когда люди поумнеют настолько, что лишь радость от найденного обретут, а не пустят его во вред и себе и другим. Но порою дедушка земляной из правила своего делал исключение. То есть, одаривал радостью нежданной человека достойного. И не было его подарка надежнее и благодатнее. Ну, а потом? Потом вроде бы напасть на земляного дедушку в Глухой пади случилась. Будто бы кому-то понадобилось выжить его из подземной кухни. Может, кто себе наметил заняться там столь богатой стряпнею. Может, испугался, что старому когда-никогда, а повезет все-таки добыть каменную кровь. Одним словом, чадить Глухая падь перестала. Но и земляной дедушка о себе больше никому не напоминал. Люди могли бы подумать, что помер колдун. Только охотники, которые прежде, бывало, брали спокойно по тем местам зверя, стали прибегать из Глухой пади перепуганными и клятвенно заверять, что больше сроду туда не пойдут. Но и меж собою даже не могли они определиться, что же их так сильно отпугнуло от Глухой пади…

— Сказки, должно быть, все это, — отозвалась Наталья на Урманов рассказ. — А ежели и не сказки, так я за Назаровым здоровьем хоть в пекло кинусь.

— Так уж в пекло, — подивился Урман. — Ты гляди, какая смелая! Ну-ну. Что ж тогда. Коли надумала податься все-таки в Глухую падь, тогда и тянуть нечего. Скоро в тайге снег-то на нет сойдет, каким тогда способом Назара своего до заимки доставишь? До пади-то наезженной дорогою не менее десяти верст, да по чащобе половина того будет. А покуда, снегом-то, можно хорошо дойти. Лыжи тебе дам. Санки у меня есть с широкими полозьями. Для Назара в самый раз подойдут. Могу и ружьецо уделить — мало ли в тайге какая нужда пристанет; отпугнешь, и то ладно. Так что — смотри… Собирайся, пока не поздно. Не то я днями, пока снег добрый, опять в тайгу уйду. Кто тебе подмогнет?

И Наталья решилась. Собралась.

На другое же утро наняла она у соседа лошаденку, уложила в широкие розвальни полумертвого Назара, временные какие пожитки связала, провианту собрала, прицепила до санного задка широкоступные салазки и… И вот уже дед Урман взгромоздился на козлы. Поехали!

— Сбесился старый! — не смевшие галдеть при Урмане, зашумели бабенки вослед саням. — Куда ты ее? Воротись, Наталья! Зря только Назара растрясешь… Чего доброго, сама в чертовом гайне здоровья лишишься. Никакой Урман тогда тебе не поможет. Помни, что и мы спасать тебя не кинемся…

На эту упреду старый Урман крепким кнутовищем бабенкам пригрозил…

Заимка под яром Глухой пади, об которой говорил дед Урман, оказалась вполне даже нерухлой, потому как срублена была из лиственницы. А для лиственницы и три века — не время. Рядом с бревенчатой этой леснухою, в сарайке, оказалось много чего необходимого для домашнего уклада. Даже дрова были сложены под навесом — полено к полену…

Расположилась Наталья, избу натопила, Назара определила на просторных нарах.

Стали жить.

Назар хотя и не вдруг расцвел розовым цветом, однако пожухание приостановилось, а там дело со скрипом вроде бы и на поправку пошло. Весну со страхом перебыли, а к Стратилатовым3 грозам, больной, на хозяйку опираясь, мог уже из леснухи выходить, слушать скупое щебетание к этому времени большим делом занятых птиц. Мог уже улыбаться своей Наталье. Правда, не столь уж часто выпадало видеть ее возле себя — кормить-то надо было кому-то семью. Она хотя и не семь ртов разевала, а все равно не росой с листа была сыта. С деда Урманова ружьеца приноровилась Наталья к малой охоте. Скоро стала она с одного вскида брать что зайца-шустряка, что глухаря-дундука. Только вот радость ее тревожила такая странность: все ей казалось, что будто бы кто-то помогает ей на скорой охоте. То вроде бы зверя на месте попридержит, то на ружье курок щелкнет прежде, чем она догадается его наддать.

О подозрениях своих Наталья Назару не докладывала — боялась потревожить его медленно восходящее здоровье. Но приглядывалась она к тайге все тревожнее…

Так миновало лето.

К осени Назар окреп настолько, что решил в леснухе подполье вырыть, поскольку у заимки был Натальей огород посажен.

— Лучше бы, конешно, погребок во дворе, — делился он желаниями с хозяйкою. — Выкопать бы погребок крынкою, возок бы дровец туда, подпалить бы дрова. Тогда бы стены погребка каменной корою запеклись — веку бы ему не было!

— Ничего. Сойдемся и на подполье, — отвечала ему Наталья. — Бог поможет зиму-лето еще перебыть, а там, глядишь, и до людей подадимся…

Сказала такое Наталья, сама вдруг до стены привалилась бледная. Но засмеялась счастливо, точно в ладошу звездочку поймала.

— Об чем ты? — не сумел Назар догадаться сам.

— Об сыне твоем, — отозвалась Наталья. — Ишь вот как, под самым сердцем переливается. Февралем-мартом запоет нам с тобою родную песенку…

— Да бог ты мой! — растерялся Назар. — Да Наталья ты моя свет Ивановна! Да я ж теперь и помереть не испугаюсь. За меня ж кровиночка моя на земле останется…

Не хотела бы Наталья слышать от него таких слов, да, похоже, сердце Назарово чуяло перемену. И не болезнь вовсе подломила мужика — случилась беда, никакими догадками не объяснимая…

Землекоп-то из Назара не очень покудова кудышный был: на две лопаты только и опустил подполье, а уж запарился вконец. Прилег он в хатенке передохнуть, а когда Наталья за какой-то нуждою сунулась в леснуху, Назара-то и нет! Как нет?! Да так. Нету, и все. Как испарился.

Наталья туда, Наталья сюда — нету. Не видела она, чтобы Назар за порог выходил, а все кинулась логовину оглядеть. Потом взялась и ближнюю чащу таежную обследовать. В каждую ямину заглянула, каждую сосну-валежину осмотрела. Искружилась вся. Домой пришла, как из татарского плена сбежала…

Ночь наступила темная, страшная. Будто не август бродил по тайге, а расплясалась-разгулялась Параскева-грязница!4 Распелась погода поминальная! Над Глухою падью шумит буря, брызжет в провал обильными слезами. По крыше струями секет. Наталье же слышится, вроде кто скребется снаружи. Сколь раз выскакивала она из леснухи — на непогодь; смотрела-высматривала — нет ли кого в темноте.

Никого не было.

Только перед самым рассветом забылась Наталья короткой дремою. Но когда всполошилась — над Глухой падью уже вовсю сияло распрекрасное утро. Тайга паровала под солнцем. Перезванивалась птица. Но и в этой радости не отыскался Назар.

Тогда обезумевшая от горя Наталья побежала в деревню. Зачем? Мужа спрашивать? А там бабы в один голос заявили:

— Так и знали! Уволокла нечистая сила мужика. Упреждали мы тебя… А теперь не бегай, не плачь — не отыщешь. Лучше об себе подумай: пока не поздно, в деревню переберись…

— Да как же так? — подивилась Наталья такому совету. — Оставить Назара чертям на потеху?! Самой спокойнехонько с вами об этом судачить?! Какая ж я тогда ему жена? Да будь я трижды проклята, ежели отойду от этой тайны!

Жуткая Натальина клятва сразу же сделала все бабьи уговоры бесполезными. Никому больше не захотелось соваться до клятвенницы со своими советами…



Готовясь стать матерью, Наталья все ж таки перед самыми зазимками была вынуждена переселиться к людям. Бабы сразу же вознадеялись, что ради ребенка она и вовсе отступится от своего зарока.

Не обманула Наталья Назаровой надежды — в первый день весны родила сына. Да такого отвалила крепыша — еле справилась. Приходской батюшка Феофан благословил новорожденного на долгую жизнь и нарек его по отцу — Назаркою. С этим с Назаркою всю весну-летечко деревня тетешкаться бегала. До чего же добродушный пацаненок уродился — ни полслезы от него пустой, ни полкрика уросливого. Святое дитя, да и только!

Случаются такие, но редко.

— Это ей, Наталье, от господа бога подарочек за великое ее терпение, — дружно порешили бабы.

Только ни в горе своем неизбывном, ни в счастье превеликом не забыла молодая мать о данной ею клятве. Потому она и в жизни своей ничего не пожелала поменять, хотя за лето ее и в белошвейки до себя зазывала славная волостная барыня, и довольно богатый уездный бобыль сватов к ней присылал.

Отказала.

А с наступлением Казанской5 засуетилась она воротиться в Глухую падь.

Тут уж не то бабенки, мужики не стерпели:

— Да куды тебя несет — ворошить чертово гнездо! Хоть народ пожалей. А ну, как нечистая сила с твоего неуемного старания да над деревнею выплеснится? Ты, на подъем-то, вона какая ласточка — схватилась да улетела, а нам тут век оставаться жить.

— А и на кого ты дите кинешь? — высунулись из-за мужиков бабенки. — На нас, чо ли? Не-ет, матушка. У нас у каждой своих забот, хоть бей об заплот…

Когда ж увещеватели услыхали от Натальи, что она и не собирается никого за сына просить, того тошней набросились на нее:

— Дьявол тебя поймет, что ты за мать такая! Из какого ты крутого яйца умная такая вывелась — дитенка малого в сатанинское пекло тащить! Да какого ж ты там человека из него вырастишь! Да пошто ты такая беспутная оказалась?!

— Ну, вы! Путные-распутные! — охолодил их кипяток тем временем пребывающий дома дед Урман. — Много ли вами-то соколиков ясных в белый свет выпущено? Эвон сколько индюков пыжливых по деревне ходит-клюкает. Нешто их всех Наталья наклохтала?

Бабенки, понятно, поторопились тут же от Урмана отбрехаться. Пропажу Назара чуть ли не вменили ему в вину. Однако скоро остыли: шибко хорошим человеком был дед Урман. Только лишь бабка Шуматоха, опять нежданно-негаданно подскакнула до гаму, как черт до сраму, хрюкнула:

— Когда уж ты, мать-красота моя, столь себядумна, то и ступай; подыхай на Глухой заимке своей. А на деревне нет таких дураков, чтобы спасать тебя кинулись…

Как бы там ни была черница та задворинка не любима селянами, а слова ее легли, как говорится, прямо в очко. К тому же они вроде бы даже огородили Натальиных доброхотов от лишнего беспокойства. Не потому ли со временем в Глухую падь даже из охотников, даже мимолетом никто не заглянул…

А вообще-то надо было бы хоть кому-то, хоть одним глазком увидеть, какие ладные ясельки соорудила Наталья в леснухе своей для малого Назара — высокие да крепкие. Это чтобы холод от двери не подхватывал сыночка. Из корья соснового, из мягкой древесины понавырезывала молодая мать дитенку своему игрушек разных, яркими тряпицами пообшивала их — праздник да и только!

В тайгу надо сбегать, — мать сына накормит, напоит, леснухину дверь засовом закладет и заторопится на широких, деда Урмановых лыжах, в лесную чащу.

Далеко от заимки Наталья не убегала, но и возле не приходилось крутиться: зверь-то не дурак; разве станет он пастись по услеженному человеком месту?

Назарка же в теплой избе наиграется и повалится на бочок. И посапехивает, лежит. Мать домой возвернется, а он и просыпаться еще не собирается. Когда глазенки распахнет, у Натальи уже все готово. Посадит она сына возле себя, сама там шьет или вяжет, да сказки сказывает или песни поет. За матерью и Назарка чего-то повторяет-лопочет. Вроде бы понимает, соображает. А, может, и понимает. Душа-то у человека, она же сразу большой рождается. Большой да понятливой. Надо только уметь с нею разговаривать. Так что хватало им друг дружки, и никакого иного собеседника покуда не требовалось. Тут бы и насмелься какой удалой прибежать за заимку — проведать отшельников, только бы ненужную канитель привез.

Одно мешало Наталье сполна праздновать свое печальное счастье — настороженность тайги. Теперь все молодой матери казалось, что не только до нее доходит в тишине всякий надлом, всякая ветриночка, но и еще кто-то неотступно сторожит лес, а заодно и любой ее шаг, любой разворот…

Так минул Зиновий6. Нагнал он на молодой мороз снегирей-свиристелей. Переодел зайца в белую шубу. Взялся прошивать дятловой дробью малоснежный лес чище всякого солдатского барабана. Потом надумал сыпать порошею. Стал укрывать в тайге всякий и живой и мертвый след. Тем и приговорил он Наталью лишь только выскакивать на погоду — слушать да прикидывать: скоро ли зима-матушка окончательно обживет сибирские угодья свои.

Скоро седая приступила не только щедро посыпать, а и круто замешивать свою завируху. На Матрены7 она так задымила курой, словно бы у белой стряпухи изо всех сусеков разом шальной Сиверко повыдул всю как есть муку.

Только на Студита8 улеглась вся эта хурта. Небо вдруг прояснилось чуть ли не весенней лазурью. Но, взамен ожидаемого Натальей мороза-крепыша, запошлепывало по тайге с хвойной высоты подталым снегом.

Наталья испугалась и того большей оттепели да решила пробежаться по солнышку налегке — почитать следовую книгу тайги.

Безо всякой поддевки, только лишь в одной душегрейке, вскинувши ружьецо на заплечье, встала она на лыжи, поднялась по уклону на кромку пади и пустилась неторопливым скользом по зимнему теплу. Пошла и пошла она меж сосен величавых, мимо шустрого подлеска. Миновала безлистый карачай9 да негустой кедровик…

По следам, по снеговым сбоям Натальей поднималось то, что зверья полон лес, да только похоже — вроде бы кто-то перед нею побывал в тайге, чуть не до смерти напугал все лесное живье.

Наталья прикинула, насколько пустою будет ее охота, и поворотила вспять. Да прямо тут вот, в десяти шагах обратного ходу, споткнулась она о только что отшлепнутый оттиск рысьей когтистой лапы. Куцая шла явно по Натальиному следу.

Интересно! Очень даже интересно.

С каких это пор таежная шельма научилась ходить охотничьей тропою да к тому же еще и когти держать наготове? А где же теперь затаилась эта рыжая чертовка? За валежиной ли за крутобокой прижала она к затылку злые уши, на сосне какой среди густой хвои схоронила она себя от охотницы?

Наталья оглядела ближний лес, где оморочья10 рыжина должна была непременно высквозить для ее острого глаза. Вот она и в самом деле приметила на старой лесине желто-бурую боковину рысьей шубы. Сумела даже разглядеть, как под легким ветерком пошевеливаются ее шерстинки и, не мешкая, вскинула ружье.

Во все стороны брызнула сосновая перхота. Затем на подталый снег свалилась здоровая ошметина старой коры.

— Ворона слепая! — обругала себя Наталья, перезарядила свое глупое стреляло и осторожно двинулась по тайге.

«Что же это за особенность за такая у рыжей бестии, — думала она, — следом за человеком землею ходить? По всем лесным законам всякому таежному жителю положено пользоваться только своими привычками. А тут? Тут явно получается нарушение обыденного…»

Вот и вновь попала Наталье на глаза сомнительная рыжина. Что-то явно таилось на крутом выгибе дородной сосны. Теперь охотница выпускать заряд погодила — тихонько заскользила на примету. И в это время ей на голову порхнула кисточка хвои.

Не будь Наталья настороже, не заметить бы ей такой малости. А тут она вскинула лицо и… обмерла. С могучей развалины древней сосны глядело уже готовое прыгнуть на нее гологрудое чудище.

Гривастое вдоль хребта, а по охвату поясницы и ниже покрытое бурой шерстью, чудище имело рысьи задние лапы и точно такой же обрубок хвоста. Лысая, как пятка, голова была снабжена стрельчатыми ушами громадного нетопыря11. Иссиня-черные, в поларшина каждое, они были распахнутыми на стороны, словно гривастый этот кожан собрался вовсе не оседлать Наталью, а воспарить над нею демоном. Пара кабарочьих клыков торчала на обе стороны его хоботом загнутого носа. А глаза! Глаза человечьи смотрели так, ровно видели в Наталье давно желанную добычу. Цепкие обезьяньи пальцы были снабжены волчьими когтями. Во лбу чудища небесной голубизны огнем сиял огромный алмаз.

Все исходило жутью.

Но самым зловещим было то, что в гривастом нетопыре неуловимо сквозило что-то очень Наталье знакомое…

Потом уж, после всего, Наталья могла бы дать голову на отсечение за то, что в самый нужный момент ей, растерянной, кто-то сильно поддал под локоть. Ружье само собою взметнулось. Чудище утробно мяукнуло, потом кинулось через охотницу, спружинило на рысьих лапах и огромными, легкими прыжками пошло нырять по мелкому снегу за частые валежины…

«Боится!» — подумалось Наталье. Не стала она ни о чем больше размышлять — пустилась следом: вознадеялась, что куцая нечисть оступится, либо подхватится на лесину. Только лопоухая все шла и шла землею и, как вскорости поняла Наталья, не больно-то старалась отделаться от погони. Похоже, наоборот. Она, вроде бы, даже поджидала охотницу, когда той попадалось на пути долгое околье: крупная ли валежина, которую требовалось обойти, подлесок ли непролазный.

Дошла до Натальи глупость ею затеянной погони тогда, когда от нее повалил на окрепший ветерок индевеющий на лету пар. Пришлось остановиться.

Концом платка Наталья отерла потное лицо, распахнула душегрейку — маленько проветриться, беспокойными глазами поискала на посеревшем небе солнце. А когда не нашла его там, где надеялась увидеть, то и спохватилась времени. И по всем приметам получилось у нее, что не попасть ей теперь на заимку свою раньше скорой темноты. Вот когда особенно почему-то ясно представила она себе когтистые пальцы на человечьих руках чудища и зловещий голубой огонь алмаза…

Ломилась Наталья обратно дорогою так, что тайга стонала. Виноватила она за глупость свою и себя, и ушастого беса, и даже время, которое могло бы и не торопиться столь неотвратимо нагонять на землю непроглядную темноту. Вслух же она уговаривала Назарку простить свою неразумную мать, словно бы тот мог услышать ее на таком расстоянии.

— Сыновеюшка, — говорила она со слезами. — Кровиночка моя! Потерпи чуток…

Тревога да поспешность ее были столь велики, что вихрем влетевшая в леснуху, она не обратила внимания на то, что дверной засов был заложен совсем иным концом!

Но озадачиться ей все-таки пришлось: в таежке, считай, на полный день покинутой хозяйкою, оказалось теплым-тепло. Назарка сытый, ухоженный спал себе за огородкою высоких яселек. А в лампадке, на кем-то недавно скрученном фитильке, поигрывал веселый огонек…

В недоумении села Наталья, раскинула мозгами, решила, что какая-нибудь жалостливая бабенка все-таки не утерпела, явилась из деревни — проведать ее с Назаркою на диком зимовье. Да, видно, не дождавшись хозяйки, темноты скорой испугалась, поторопилась убраться из Глухой пади…

«Теперь бабы поднимутся, — лезло в голову Натальи. — По цельному, дескать, дню кидает дитенка одного. Чего доброго, всем гамузом корить налетят…»

Но мысли эти неприятные скоро оставили Наталью. Опять представилось ей таежное чудище в разлете черных ушей, в колком сиянии голубого алмаза. Вот чье появление на заимке было бы тревожным по-настоящему…

Однако ни бабы, ни таежная нечисть ни на другой день, ни на третий смущенного Натальиного покоя не потревожили. Не могла бы она прокараулить даже самого мимолетного гостя, поскольку остро почуяла наступающую на нее остуду. Потому она сидела дома, хлебала травяной отвар, чтобы полностью не расхвораться. Только зря она надеялась на столь надежную, казалось бы, подмогу; в третий день к вечеру слегла. Знать, больно глубоко вдохнул в нее Сиверко морозный свой дух.

В ознобном беспамятстве Натальи порою наступала мутная полынья сознания. Тогда она порывалась подняться — досмотреть Назарку. Да только вся ее сила уходила на этот порыв. Затем Наталья вновь упадала в жаркое бездумье…

Когда простуда, наигравшись, оставила хворую лежать в безволии на нарах, да когда Наталья все-таки сумела поднять голову, чтобы оглядеться, изба вновь оказалась и чистехонькой, и теплою. Даже чайник на плите дышал кипением. А Назарка, в чью сторону еле живая Наталья и поглядеть-то сразу побоялась, ухватился розовыми пальчиками за край высокой огородки своей и стоит приплясывает да повизгивает — радуется матери.

Мать даже заплакала бы, да сил не хватило. Но думать она уже не могла. Потому и подумала с благодарностью: «Это чья же добрая душа не испугалась бегать в Глухую падь, чтобы и за мною приглядывать и дитенка моего холить? Дай ей бог здоровья! А я поправлюсь — в долгу не останусь…»

Потом думалщица как могла напряглась, села на нарах, посидела, пождала того, кому собиралась сказать сердечное спасибо да и забеспокоилась: никто в леснуху не явился и во дворе также не было слышно никакого живья.

С великим трудом Наталья все-таки постаралась подняться, по стеночке, шаг за шагом, добралась до двери, с грехом пополам оделась и вышла на погоду. Ей нетерпелось убедиться по следам, где же ее благодетель: успел ли он убраться в деревню и стоит ли сегодня мучиться — ждать его.

За порогом леснухи стоял не по святцам весенний декабрь. Он купал ярое солнце в молодых снегах, и оно, проказничая, брызгало во все стороны золотыми лучами.

Оно принудило Наталью прижмуриться. Улыбнувшись столь чистому на земле празднику, хворая огляделась кругом. Однако же, кроме белого половодья нетронутого снега, она ничего не увидела. Нигде, никакого следа, никто для нее не положил. Оставалось думать, что это она сама в бредовом беспамятстве столь исправно вела хозяйство, что, помимо избяного ухода, сумела когда-то и дровец наколоть и снег от крыльца чисто откинуть…

Быть того не могло!

Потому Наталья еще пристальней оглядела вокруг заимки белую непашь да вдруг и различила поодаль, за парою отстоялых от лесной чащи молодых елей, изволок кравшегося по снегу зверя. Далее, к лесу, приметила она одну, другую, третью вмятину, оставленную мощным отскоком все тою же, понятно, живностью. Знать была она откинута в хвойный сплошняк внезапным испугом.

Конечно. Не больно трудно было Наталье предположить, что у зимовья побывала куцая нечисть.

Расстояние до оставленного ею следа так просто Наталья бы не осилила, пришлось опереться на палку. Догадка ее не оказалась пустой: изволок оказался пропечатанным задними рысьими лапами. Под этими вмятинами без труда угадались теперь Натальей следы когтистых рук. Как охотники говорят, зверь шел лапа в лапу.

«Она!» — сказала себе Наталья и поняла, что, видно лопоухая и есть та самая нечистая сила, которая справилась с Назаром. А теперь, знать, чудище до нее самой добирается.

Когда Наталья воротилась в леснуху, перед ней вдруг встал еще один вопрос: кто хозяйничал на заимке, когда гривастая бестия водила ее по тайге? Кто доглядывал за нею за хворой? Кто Назарку без нее нежил? Кто?

Не могла на него ответить себе Наталья; решила, что надо поскорей выздоравливать: тогда, может, что и прояснится.

На более-менее терпимую поправку ушла у нее добрая неделя. Все эти дни Наталья старалась почаще выходить на погоду, ревностно оглядывала округу. Но на снеговой новине примечала она лишь пернатой мелкотою натрусанные кисточки легких, крохотных следов. Сорока кое-где, правда, оставляла после себя рытвины, когда с разлету окуналась по самые крылья в пену чистейшего снега.

Когда же сердитый морозец поприжал пичужью бойкость, тогда и сорока сообразила, что отошла ее радость нырять безоглядно в холодную кипень. Теперь, на хрупкий наст, садилась она как на белое пожарище, где можно ненароком опалить лапы.

Наталье достаточно было глянуть на сорочью осмотрительность, чтобы понять — идти в тайгу рановато: малый зверь по такому чиру12 следа не оставит, крупный, вряд ли по ломкому пути настигнутый охотником, впопыхах только зря лодыжки поизрежет да загинет, чего доброго, попусту.

Требовалось дождаться мороза покрепче да к нему бы хорошо дотерпеть до щедрой пороши.

Дождалась Наталья путной погоды; дверь леснухи посадила на замок; направилась в тайгу. Да не успела она отойти от заимки и полверсты, загорбком прямо почуяла на себе пристальное внимание.

Ждала. Потому и почуяла.

Безотчетная сила кинула ее в сторону с таким проворством, что уже слетевшая на распушенных ушах с крупной лесины гологрудая нехристь успела только зацепиться острым когтем за подол ее полушубка; расхватила паразитка одевку прорехою до самой подбивки.

Покуда Наталья разжималась да покуда вскидывала ружье, куцая ведьма оказалась для заряда уже недосягаемой. Она летела через валежины да рытвины таким скоком, будто бы ей из-за каждой лесины доставался кем-то посланный увесистый пинкарь. Должно быть нечисть отлично понимала, что Наталья не пустится больше за нею следом, потому разлетной своей прытью ей давала понять, что на сегодня с нее хватит.

С больною головою от переизбытка всяких дум Наталья воротилась на заимку, беспокойно оглядела все подступы до леснухи. Ничего тревожного не отметила и только тогда отворила в таежку дверь.

Все было как было, как оставлялось Натальей получасом назад. Лишь Назарка не гулюкал в ясельках, а успел когда-то свалиться на живот да так и уснул. Да так и посапывал он в блаженном покое.

Наталья скинула с себя располосованный ведьмою полушубок, направилась достать с полки чурок с нитками да иглу и тут попятилась…

На самой середине стола лежала кем-то забытая рукавица белого заячьего пуха. Кто-то, знать, больно торопился убраться из леснухи, сумевши непонятным образом учуять на расстоянии Натальино приближение.

Кто? Ну, кто? Следов-то никаких во дворе нету.

И тут пало Наталье в голову: уж не сам ли земляной дедушка бывает у них в таежке? Кому ж еще, как не ему столь умело, столь скрытно делать добрые дела?

Не известно, сколько б еще стояла она посреди избы в полном раздумье, кабы внезапно да не потемнело в леснухе. Обернулась Наталья до малого оконца, и что же? А то, что все его глядельце залепила клыкастая рожа гологрудой нечисти. Лопоухая рыскала по избе кровожадными глазами, будто искала в ней и никак не могла увидеть хозяйку. А когда уткнулась в нее диким взором, то вдруг захохотала с человечьей издевкою. Так захохотала, что с потолка леснухи посыпалась труха, а за ясельной огородкою резано крикнул и закатился дурнинушкой перепуганный Назарка.

Если бы Наталья могла тут же кинуться на черноухое поганище, она наверняка провалила бы стену и придавила ею эту нехристь. Но покуда подхваченный ею мальчишоночка приходил в себя, гривастой нежити и след простыл.

Вот когда поняла Наталья, что не вольна она далее оставлять сына в столь прокаженном месте. Хочешь не хочешь, а пришлось ей прямо поутру собирать Назарку, усаживать его на те самые салазки, на которых она запрошлой весною доставила на погибель в Глухую падь своего Назара, да отправляться в деревню.

Куда же ей еще-то было податься?

Пробивалась Наталья снеговой тайгой да все прикидывала: до какой бы ей доброй души с нуждою своею сунуться. Если и поймут ее упорство деревенские бабенки да не станут над нею куражиться, то и тогда надо подумать, у кого оставить парнишонку. У Авдотьи, к примеру, Минаевой своей кашеедины — хоть корыто бери да посередки избы ставь. У Лизаветы Корюковой? У той полна хата престарелого хворья; тут и без Назарки последний сон жалобами да стонами у кормильцев отнимается. Ежели до Сивалихи сунуться, так у нее, бедной, до того пластянка кривобока, что домовой, должно быть, в курятник ночевать бегает. Про тех же, которые на достатке своем денно и нощно токуют, Наталья и думать не стала: те все одно чужого горя не услышат…

На проселок успела выбраться думальщица, но так и не решила, до кого бы ей приткнуться со своей обложившей головушку заботой?

Однако жизнь наша — то сума, то чаша; то она свет, то она тень… и так всякий день.

На великую на удачу вдруг видит Наталья — дед Урман шикает разлапистыми своими лыжами повдоль заснеженного проселка.

Радость-то какая, надо же! Советчик ко времени.

— Не в деревню ли поспешаешь, дедушка? — взамен привета крикнула ему Наталья еще сыздали.

— Туда, красота моя ненаглядная. Туда, — со знакомою ласкою отозвался Урман. — По людям стосковался. Старею, видно. Неделю как дома был и опять потянуло. А ты как?

— Бабы-то в деревне поди-ка все судят меня? — спросила Наталья, опережая ответ.

— Судят, должно, — отозвался старый да и пошутил. — Судить — не бобы садить: за каждым разом сгибаться не надо.

Тут он, подойдя вплотную, оглядел Наталью со вниманием, узнать захотел:

— Пошто это тебя закрутило? Осенним прям-таки листочком свернуло? Али опять чего на заимке стряслось?

— Стряслось, — отозвалась Наталья. — Наскрозь проняло!

И доложила тревожно:

— Нечистая сила объявила себя наглядно!