Я было заскучал, стал смотреть, как бы со скалы слезть, но тут она вернулась. Скакала, как жеребенок, высоко попу подбрасывая, чуть не переворачиваясь. Проскакала подо мной, даже не покосившись, и дальше побежала. А за ней из-за поворота выбежал Саид, он стрелял ей вслед, а за ним бежал Райфайзен и кричал, а последним бежал Филипп, и мне даже сверху было видно, какой он весь потный. Саид Райфайзена не слушал и все палил, палил коротенькими очередями, а потом быстро вставил новый магазин и шмальнул его весь вверх, в воздух. Почти в нас со стариком. Отругать Саида я не успел, потому что наша скала загрохотала и поехала вниз, прямо как с горки. Я присел, за скалу держусь, как могу, а мимо меня китаец мой просвистел в своей бочке. То ли она у него поломалась, то ли он не сконцентрировался, но грохнулся вниз со всего маху, с предсмертным криком, так что Саид услышал и отскочил. И еще долго они все втроем отскакивали, потому что на деда в бочке рухнул я, вместе со всей скалой, и камни летели с лошадь величиной. Подо мной то рассыпалось, то дыбилось, и я, как лягушка, переминался на всех четырех. Хотелось спрыгнуть, но я не знал куда. Потом стало тихо и ничего не видно, потому что поднялась туча пыли. Непонятно, откуда она взялась? На первый взгляд было довольно чисто. Когда пыль стала оседать, я понял, что сижу верхом на большом камне в десяти шагах от Саида. Райфайзен был рядом с ним и ругался:

— Говорил же, не стреляй в горах!

— О! — говорит Саид. — Мао. А я думал, она тебя сожрала, дура-то эта мохнатая. Так это ты скалу уронил?

— Нет, не я. Она сама. Давайте покопаем, тут еще дед был китайский, жалко его.

— В бочке-то? — Райфайзен только сплюнул. — Забудь. Над ним тонн двадцать камней. А зачем он сюда бочку приволок?

— Помыться. Хороший был дед. Жаль, не успел сконцентрироваться. Он меня от Суки спас.

— Да ладно, не грусти. — Саид стал меня успокаивать. — Хочешь, я ему прощальный салют устрою?

— Нет, — сказал Райфайзен. — Если очень надо, я могу тихо-тихо помолиться. И можно памятник сложить из камушков, а вот салюта не нужно.

И тут Филипп подал голос:

— А эта мохнатая снова тут!

Мы оглянулись и увидели Суку, она старалась выбраться из-под камней. Поняв, что ее заметили, заскулила и стала противно царапать по камням когтями. Саид пристегнул новый рожок и спросил меня:

— Так я не пойму: она в нормальную бабу может превратиться?

— Может, — говорю, — только зачем тебе? Ее вон по пояс завалило, что толку-то?

— Что-нибудь придумаем… — Саид подошел к ней и задумчиво стал ей прикладом по голове постукивать. — Ну давай… Превращайся, давай…

Райфайзен тоже задумался, потом спрашивает меня:

— Вот ты, Мао, как думаешь: это животное или человек?

— Это демон.

— А демон — человек или животное? Куда ближе?

— К человеку, конечно! Какое из нее животное? Страх один.

— Да я к тому, — все думает Райфайзен, — что кушать очень хочется.

Тут и я задумался. Конечно, так себе из нее животное, но и из меня голодного не человек, а ерунда. Спросили мы Филиппа, а он и о чем речь не поймет.

— Она человек?

— Нет, демон она.

— Ну, значит, можно жрать. — Он откуда-то вытащил ножичек и крикнул Саиду: — Ну давай, трахни ее по-быстрому, и завтракать будем!

— Как это? — Саид аж опешил. — И вы ее после этого есть будете?

— Можем после, — сказал ему Райфайзен, — а можем прямо сейчас. Давай, коллектив ждет.

И он стал ломать всякие кустики на костер, а Филипп стал ему помогать. Сука тут поняла, к чему дело идет, и сразу превратилась в несчастную такую девушку рыженькую.

— Ты ведь не позволишь им сделать это? — нежно спрашивает она Саида.

— Да не пыжься, все равно не откопаю, — заметил ей Саид. — И вообще мне что-то расхотелось. Понимаешь, или я — извращенец, или они — людоеды. Не обижайся, но я тоже есть хочу. И не смотри на меня так, мне голубые глаза не нравятся.

— А Каролина? — я спросил просто так.

— Ну ты сравнил, Каролина это ж была… Эх, какую бабу загубили! — И с тоски по Каролине Саид всадил в голову Суке половину рожка. Пули зацокали по камням, Сука взвыла от боли, но крови не было. Саид удивился: — Не берет! Смотри — совсем не берет!

И он отправил ей в лоб вторую половину рожка. Сука стала ругаться на него нехорошими словами. Саид крикнул Филиппу, чтоб он принес свой ножик, но я вспомнил Мафина:

— Нет, ее ничего не возьмет, она ж демон. Надо ее серебром.

Саид оглянулся, схватил подсвечник и со всего размаху приложил Суку по непробиваемому лбу. Лоб треснул, оттуда потекла какая-то вонючая гадость. Мы помолчали. Потом Райфайзен спросил:

— А мы не отравимся?

— Водки бы, — говорю, — тогда не отравились бы. Водка, она от отравы лучше всего.

— Ничего, — сказал Саид, — прожарим как следует, нормально все будет.

Но свежевать Саид не стал, пошел помогать Филиппу костер разводить. Ну, мы с Райфайзеном, как могли, голову отковыряли ножичком да моей отверткой, содрали кожу. Перемазались все. Бросили это дело, дальше сказали Саиду работать. Саид как посмотрел на то, что после нас осталось, так сразу повеселел.

— Вот теперь нормально! А то было неприятно, очень уж на человека похоже. Теперь — другое дело, а кровь она и есть кровь.

Посрезал Саид самые лучшие куски, с мякотью, и стали они с Филиппом готовить. Саид все на палочки повесил, как шашлык, а Филипп в какие-то листья заворачивал и в угли закапывал. Они спорили, ссорились, оба жалели о каких-то приправах, а Райфайзен сказал, что все ерунда, главное — соли нет. Не знаю, что им там не нравилось, а я, как только немного наелся, сразу понял, чего не хватает. Выпить бы. А на сухую не лезет в меня больше, и все. Грустно мне стало. А эти трое хоть и ворчат, а все бегают еще и еще отрезать. Так в конце концов всю верхнюю часть и подъели, а крупные кости и голову Саид подальше в кусты забросил. И вот не успели мы дожевать, как появляется целая толпа одинаково одетых лысых мужиков с колами и лопатами. Я уж собирался деру дать, но Филипп замахал им рукой.

— Это монахи! Я у них в монастыре два дня прожил, пока не выгнали. Нормальные ребята, дружелюбные. Буддисты, я тоже таким хотел стать.

— Дурак, что ли? — спросил его Саид, и они с Райфайзеном пошли к монахам.

Монахи стали всей толпой ковырять камни, расчищать дорогу, видимо, а мои друзья встали рядом и советы им давали. Я спросил Филиппа:

— Слушай, а выпить у них может быть?

— Не, выпить только у командиров, в монастыре. И то для гостей.

— Так пошли к ним в гости!

— Так идти-то сколько! И вообще, откуда они тут взялись? — задумался Филипп. — Или короткая дорога есть…

Короткая дорога и в самом деле, оказывается, была. Просто мы ее в темноте не заметили, маленькая такая тропочка вбок. Так что Филипп вокруг монастыря круг сделал, это нам монахи рассказали. Даже не монахи, а их предводитель, самый старший монах, по имени Боло. Невысокий такой, но широкий, морда бандитская. Райфайзен и Саид его к нашему костру привели, остатки мяса ему скормить. Боло стал жрать всерьез, за обе щеки, только нахваливал. Ну, под разговор и напросились мы к ним в монастырь, просто не знали, куда еще в этих горах деваться. Я про выпивку спросил, но Боло только заржал, обнял меня и долго по щеке хлопал. Я так понял, что он не обещает, мол, сам бы давно все выпил, если б мог. Да что же это за страны такие, где любое пойло на вес золота! Нужно отсюда убираться, но как, не ногами же. Ноги у меня, кстати, опять разболелись, как поел. Но вот Боло все подъел, и как раз монахи его позвали. Стоят все с лопатами наперевес, что-то бормочут, на нас глядят с опаской.

— Вот непруха… — говорит Саид. — Они нижнюю половину зверюги откопали.

— Да, — отвечает Райфайзен, — о нас складывается неприятное впечатление. Для путешественника это довольно опасно, надо что-то предпринять.

И вот, не дожидаясь пока они нас своими лопатами в землю зароют, пошли мы все к монахам. А там Боло стоит весь красный, злой, уже блевать собрался.

— Вы что?! — кричит. — Совсем охренели? Дикари! Ну жрете тут друг друга, а нормальных людей зачем же в грех вводить? Поубиваю гадов! — А кулачищи у него капитальные. — Да еще монахам женскую половину подсовывать, это ж еще хуже, мы же все теперь попали на лишние десять лет до просветления из-за вас, нам на скоромное и смотреть нельзя!

— Спокойно, — просит его Райфайзен, пока Саид последний рожок к автомату пристегивает. — Давайте не спеша во всем разберемся. Отчего вы полагаете, что это человеческие части тела? На каком основании? Демоны бывают похожи на людей, но это не основание, чтобы не употреблять их в пищу, хотя бы в походных условиях.

Его никто не слушает, все что-то орут, и тут монахи сзади Боло начинают галдеть уж совсем громко и выволакивают из-под камней голову моего китайца, а потом кусками и его всего. Набросали целую кучу, смотреть неприятно. Боло немного успокоился:

— А этот злыдень как сюда попал? Хе, долетался наконец-то на своей бочке! Вот к чему приводят многие знания без просветления! Смотрите все и поучайтесь! Вот, дикари, лучше б вы его съели, очень был непорядочный человек, насмешник и бездельник, а кроме того — оккупант.

— Так мы ели его подружку-демоншу! — выдумал Саид, чтобы подольститься. — Он ее в бочке прятал!

— У-у-у-у-у! — заворчали монахи. — Развратная сволочь к тому же! А над нами смеялся, лысыми педиками называл!

Боло смягчился, доверчивый оказался. Вроде как даже возгордился немного, что демона пожрал. Только отметил важно, для своих, что это очень все хорошо получилось, что жрали верх, потому что низ попорчен неправильным китайцем. Мне немного обидно было за деда, но я смолчал. Деду все равно, а мне хотелось к монахам в гости. Боло тоже хотел нас в гости, чтобы уж до конца разобраться, как там у них теперь будет с просветлением, чтобы ихний главный все решил и объяснил. Монахи еще немного там поковыряли камни с места на место, один даже подмел все веником, и тронулись в путь. Шли часа два и не спеша, впереди Боло, потом мы, потом остальные. Саид всю дорогу приставал к Боло на счет нет ли поблизости женского монастыря или хоть деревни с девками, но Боло только смеялся, как будто Саид шутит. Райфайзен тоже у него спрашивал, как место называется, кто тут хозяин, где граница, какие валюты в ходу, но Боло ничего толком не сказал. То ли не знал, то ли не захотел рассказывать. Тогда Райфайзен стал у Филиппа это все выпытывать, но Филипп ему говорит:

— Ну какая разница, где мы, если попадаем всегда только туда, куда ведет нас судьба? Мы там, где должны быть.

Райфайзен сразу унялся, замолчал, только вздыхал и головой качал на ходу. Я спросил Филиппа:

— Что же получается? Я должен, что ли, босиком по камням нарезать? А почему?

— Я не знаю, Мао. И не хочу знать, потому что жизнь дана нам не для познания, а для созерцания. Мы — та часть Творения, которая может Творение созерцать. А это высшее блаженство, доступное людям.

— Ты что-то путаешь, Филипп. Мы ж не в кино. У меня ноги горят и трубы, какое наслаждение?

— Ты поймешь это, когда придешь в свою точку покоя. Там ты вспомнишь эти горы и поймешь, какое счастье было здесь побывать.

— А где моя точка покоя, Филипп? В монастыре, может быть, моя точка покоя?

— Может, — Филипп вздохнул. — Я тоже вот думал, что моя точка покоя может быть в монастыре. Но оказалось — нет. Зато я знаю теперь, где она. Она там, где я родился и вырос, на чудесных островах среди теплого моря. И я вернусь туда, как только смогу.

— Филипп, а я моря не видел. А водка там есть?

— Там есть ром. Это лучше. А еще там есть солнце, море, цветы, женщины и мудрые травы. Возможно, Мао, твоя точка покоя там… Едем, я рад компании.

— Знаю я все про мудрые травы! — заржал за моей спиной Саид. — После таких травок и правда все хорошо! У тебя в карманах ничего не завалялось?

— Даже запаха не осталось… — совсем загрустил Филипп. — Да и одежда не та, эту мне во Франции дали, когда выдворяли к чертям.

— Франция? Там все бабы дают, да? — Саид быстро меня оттер от Филиппа. — Слушай, а как там, вот просто на улице подойти можно? Вот если, например, у меня паспорта нет, это ничего, будут они со мной знакомиться?

— Без паспорта там тяжело, Саид. Полиция — аэропорт. И в дороге не кормят. А вот на островах у меня никогда не было паспорта. Да там ни у кого нет паспорта.

— И всем дают?

— Всем, кроме полицейских. И все танцуют реггей. Даже полицейские.

Саид повеселел, ему такое место понравилось. Он сразу стал прикидывать, как туда добраться. По нему выходило, что на корабле гораздо дешевле, чем на самолете, потому что бесплатно. Он сказал, что мы все станем матросами и доплывем туда на чем попадется. А матросом тоже быть весело, особенно в порту, и если передумаем — останемся матросами. Филипп сказал, что он уже был матросом и больше не хочет. Ему надоело приборкой заниматься всю жизнь. А Саид тогда сказал, что мы наймемся на такой корабль, где всякие девки загорают и отдыхают, а там прибираться не нужно, там есть для этого прислуга. В основном из всяких баб, которые только и думают побыстрей прибраться и в кровать. Саид знал нескольких моряков и в журналах про такие корабли читал. Журнал, объяснил он мне, это такая газета маленькая и толстая, там пишут про всяких баб с картинками. Райфайзен стал с ним спорить, что на такой корабль нас не возьмут, там нужны другие моряки, не такие, как мы, но Саид сказал ему, что он просто ни хрена не понимает, и Райфайзен снова стал вздыхать и качать головой. Так и дошли до монастыря.

8

Монастырь — это дом такой этажей в пять, со всякими штучками на стенах, а вокруг дома — забор. За забором монастырский двор, там этих лысых монахов как муравьев. Наш Боло сразу побежал внутрь, а мы остались в толпе. Монахи, что с нами пришли, остальным все рассказали, те удивлялись, кричали что-то. Саид смотрел на них зверем, Райфайзен улыбался и пробовал пояснять кое-что, а Филипп просто сел возле забора и глаза прикрыл.

— Ты чего, Филипп, спишь?

— Нет. Я вспоминаю острова.

Ну тогда и я тоже рядом с ним сел и тоже стал острова вспоминать. И уснул, конечно. И — здрасьте, Апулей за столом, перед ним на стуле мой приятель узбек, чай пьют, о чем-то рассуждают. Когда успели подружиться? Как бы узбек чего не наболтал обо мне… Я подошел поближе, говорю:

— Привет. Как дела?

— Привет, — говорит Апулей. — А мы вот с Борхонджоном чаевничаем. Тебя тут поминали как раз… Тебе налить зеленого?

— А больше ничего нет?

— Как хочешь. Так вот Сучку вы ухайдокали — молодцы! Правильно. Да, Боря?

— Да, — кивает этот Борхонджон, — противная она была. Мне голову туманила больную… — Он потрогал повязку и хитро так на меня посмотрел. — Зато теперь вот с Апулеем Самаркандовичем можем спокойно обо всем договориться.

— Это о чем?

— О компенсации, Мао. — Апулей потянулся и хрустнул своими мослами на всю комнату. — Человек лишился жизни. Может он за это рассчитывать на компенсацию?

— Не знаю.

— А закон говорит: может! — Апулей потряс какой-то старой толстой книжкой. Книжка показалась мне знакомой. — Вот, приходится из-за тебя изучать Кодексы, по библиотекам лазить… И Боря получит компенсацию в соответствующей инстанции сразу, как только его дело дойдет до рассмотрения. А взыскана компенсация будет с тебя. Тебе это нравится?

— Нет у меня ничего…

— А это особенно хреново, Мао. Тогда придется отрабатывать карму. Как ты на это смотришь?

— Я — против. Апулей, хорош издеваться, ты лучше подскажи, что делать мне, чтоб все в ажуре было. Ну чего ты как в школе?

— В школе надо было учиться, а не гримасничать. — Апулей посмотрел на Борхонджона, и оба гаденько усмехнулись. Так бы и ткнул отверткой паразитам. — Вот что, надо договориться. Условия просты: ты выполняешь некоторые просьбы Борхонджона, а он отказывается от своих к тебе претензий. Как? — Я молчу. Я и в школе больше молчал. — Он согласен, Боря. Он у меня понятливый малый и, конечно, очень переживает о случившемся.

— Да и мне он сразу понравился! — расплылся узбек. — Вот что, ты не волнуйся так, с каждым может случиться. Да и просьбочки у меня к тебе будут так, пустяки одни. И всего-то пять.

— Три, — оборвал его Апулей. — Я же только что сказал: три — наше последнее слово. Или идемте в суд, товарищ.

— Да посмотри же на него, Апу, что ему стоит? Молодой, красивый! Мао, ведь правду я говорю?

— Мао, молчать! — Апулей аж подскочил. — Боря, лезть с вопросами к моему клиенту в обход меня — это безнравственно!

— Да что его спрашивать? И так все понятно! Мао, скажи ему, что ты не такой мелочный!

Я хотел ему сказать, чтоб он слушался Самаркандыча, но тут Апулей сильно толкнул меня копытом, и я проснулся. Нас звали в монастырь, на разговор с Настоятелем. Где-то невдалеке кто-то стучал по рельсе. Райфайзен отряхнул на мне штаны, похлопал по щекам Филиппа, чтоб тот ожил, сделал знак Саиду, чтоб убрал автомат за спину, и мы пошли.

Внутри там здоровенный вроде бы зал, но я не уверен, потому что колонн полным-полно, как в лесу. Тем более что они деревянные. И мы пошли как-то наискосок, так что я все время налетал на эти колонны, и устал, и пошел вдоль, чтобы потом свернуть, ну так же проще. Шел-шел и потерялся, вся толпа куда-то вбок подалась. Я хотел было им покричать, как в лесу, но застеснялся. Потом вижу — монашек бежит, маленький, но тоже лысенький и в сандалиях, как настоящий. Я его поймал за рукав.

— Слушай, а где у вас для гостей комнаты?

— У нас гостей нет! Каждый гость у нас становится монахом, хоть на день, хоть на час! Только живет во дворе и не допускается к работам на кухне! — орет, как Цуруль, даром что маленький.

— Родной, мне не надо на работы. Мне просто надо на кухню, — я уж понял, что ему надо все разжевывать. — Жрать я хочу и выпить.

— Ужин по расписанию! — и вывертывается из моей руки, так и крутится весь. — Пока территория не убрана, пока мантры не прочтены, за стол не садятся!

Ну что делать? Ткнул я его отверткой в бок, чтоб старшим не перечил, он заверещал было. Но я тут же ему отвертку к шее — мол, будешь орать или спорить, отправлю к Апулею, в Небесную Канцелярию. Он притих, бок ощупал, потом закивал и потянул меня куда-то. Пошли. Как они среди колонн дорогу находят — не пойму, если б я был Настоятелем, я бы указатели повесил. Ну да тут страны на дураков богатые. И привел меня монашек к какой-то дверке, через нее в дворик крохотный, там баки с объедками и где-то за перегородочкой свинка хрюкает. Вот тут я обрадовался и расслабился, чуть хотел поудобнее руку перехватить, он и вырвался. Заверещал и в какую-то щель провалился, я и не погнался за ним далее. Зашел в дверь на кухню, ее сразу видно: за ней кричат и шипит что-то громко. На кухне само собой грязь, запах этот, смесь горелого с гнилым, сумрачно и жарко. А что поделать, иначе готовить еще никто не научился, у афганцев котлы с рисом на улице — это ж не кухня, это название одно. А здесь готовят нормальную еду, сразу понятно. Вот я иду, кругом пар, справа-слева какие-то монахи пробегают, но у меня у самого голова лысая. Пошарил я по столу, схватил какую-то деревянную ложку, где-то что-то зачерпнул-попробовал — отрава. Попробовал в другой кастрюле — сырые овощи. Обжегся только. Это, думаю, не дело. Надо сперва выпить. Пошел искать подсобку какую-нибудь, но никак ничего не нахожу. Уже несколько кругов сделал по кухне, уже на меня поглядывать эти жирные повара стали, а никакого места, чтоб ящики с водкой поставить, не нахожу. Что ж это за столовка?

И вдруг шагнул я чуть вбок — и оказался перед столом, над столом открытое окошко, ветерком весь пар отдувает. А за столом сидит толстенный монах, щеки по плечам распушил, мясо с кости жрет. Жует и смотрит на меня. Ну, пока он прожевал, я тоже мяса взял (там целая миска стояла), проглотил и еще успел его кружку понюхать. Нет, запах там, как из сортира. Хотел я обратно в пар отступить, но подумал: сколько же можно? Здесь хоть мясо как мясо, хоть и без хлеба. Взял еще. Монах прожевал, из кружки отхлебнул, улыбнулся мне.

— Ты кто, демон или иноземец? Если демон, то поспеши вон, сейчас я позвоню в колокольчики. — Он взял откуда-то чудную шапку всю в железячках, колокольчиках, бубенчиках и потряс ею. Ничего звук, приятный. — Так ты не демон? Тогда скажи мне, по какому праву ты ешь мое мясо, а потом скажи, как ты попал в монастырь?

— Слушай, дядя. — Я вдруг совсем себя усталым почувствовал. — Я тебе все расскажу, честное слово, только давай тяпнем по стакашке. Нервы на пределе, сам видишь.

Он было нахмурился, но потом поводил-поводил бровями…

— Следуй за мной, босой иноземец.

И мы вышли снова в тот дворик и тут же зашли в другую дверь. Там была крохотная комнатка с лежанкой во всю длину, ковриком и тумбочкой. Монах нагнулся, так что вытолкнул меня на улицу своей здоровой задницей, и вытащил из-под лежака сундук. Потом обернулся, втащил меня внутрь и прикрыл дверь. Вот такие люди мне нравятся, они решительны и доброжелательны. Монах мгновенно достал бутылку с темной жидкостью вроде коньяка, две пиалки и коробочку конфет, вкусных таких, типа «60 лет Октябрю». Наполнил, тут же выпил, я даже с ним чокнуться не успел, и зажевал конфеткой. По комнате пошел запах, ну настолько хороший, что я даже помедлил.

Пожалуй, до тех пор я ни разу не выпивал с таким удовольствием. Выпил. Он тут же наполнил еще, снова выпили, конфетки, присели на его койку. Он смотрит на меня, и я понимаю, что пора рассказывать. Ну что ж, начал: как меня зовут, где вырос, как учился, как в пионеры не приняли… На пионерах он расчувствовался и еще налил. Потом говорит:

— Знаешь, иноземец Мао, у меня вот тоже была такая грустная история… — и рассказал мне, как хотел жениться на одной девушке, но она его не любила и ушла работать проституткой в город, и тогда он оскорбился, тоже сбежал из своего колхоза и ограбил и убил на дороге какую-то семью, приоделся, пришел к ней в контору и снял ее на всю ночь, и всю ночь предлагал ей уехать и врал, что он теперь крутой деляга, и она, конечно, согласилась и побежала утром за шмотками, и тут он ей написал записку на стене, чтобы шла она на фиг, тварь такая, и сбежал не заплатив, а через пару часов на дороге его взяли и упекли в тюрьму за его и чужую мокруху, и хотели сажать на кол, но его спасло неожиданное осеннее наступление коммунистов, и его забрали в армию, но он сбежал, а его забрали в другую, но он сдался американцам в плен, а они, когда отступали, его бросили. Очень грустная история. Он бы и еще говорил, но тут на улице стали бегать и орать мое имя, и он сказал: — Если это не китайцы пришли громить наш монастырь, то это ищут тебя. Проваливай, славный ты парень, хоть и язычник, а я пока вздремну.

Я не очень хотел уходить, да он меня вытолкнул и дверь запер. Мимо бежит тот самый мелкий монашек:

— Мао! Мао!

Я его ловлю опять за плечо:

— Ну я — Мао. Ну и что?

— Тебя сам Настоятель ищет! Так сильно ищет!

Не стал я дальше с ним разговаривать, пошел. Он спереди забежал, руками разводит, повороты подсказывает. Так вернулись в зал с колоннами, потом в какую-то высокую дверь, по ступенькам и в большую комнату. Комната вся в коврах, по стенам статуи и монахи, некоторые с палками, посередине вся моя компания. Саид без автомата, Филипп без подсвечника, Райфайзен только с книжками, но за книжки держится двумя лапами ярко одетый мужик в высокой шапке с колокольцами, и что-то Райфайзену втирает, и время от времени книжки к себе дергает. Но Райфайзен не отпускает, цепко прихватил и что-то тоже цедит в ответ.

— А вот и Мао! — заорал Саид. — Ты где шарился? Давай скорей какой-нибудь документ, что ты Мао, у нас неприятности!

— Нету у меня документов, — говорю. — Что случилось-то?

— Без документов или свидетельства надежного человека я не могу поверить, что этот оборванец носит то же имя, что и покойный Великий Кормчий братского китайского народа! — басит тогда мужик в шапке. — И, таким образом, ваше заявление рассматриваю как провокационное, и отдайте сейчас же Книги!

— Каких тебе людей надо!? — орет Саид и прямо наскакивает на этого мужика, но косится на монахов с палками вокруг. — Каких? Вот нас трое, все говорим: Мао его зовут! Родственник и наследник же!

— Мао, — говорит Райфайзен, — у тебя здесь ну хоть где-нибудь знакомые есть, а? Ну хоть кто-то, кто тебя знает? Ты пойми, у нас книги забирают, разбойничают, сейчас не время скрывать, что ты — родственник Вождя! — и мигает мне.

— Ну да, — я ж не дурак, мне много мигать не нужно. — Родственник я. Дядя его, китаец. И знакомый есть, сейчас приведу.

Я повернулся, хотел пойти этого своего друга позвать, но в дверях уже монахи с палками. Загалдели на меня, палками машут, я чуть не упал. Настоятель говорит:

— Мы сами позовем твоего знакомого. Надеюсь, это окажется достойный человек. Как его имя? Как давно вы знакомы?

— Знакомы с самого детства. Как зовут, не знаю. Жирный такой, шея как у слона, около кухни живет в чуланчике.

— Ван Сяо? Наш уважаемый главный повар? — Настоятель был удивлен. — Это хорошая рекомендация… Только почему ты не знал его имени?

— Они друг друга называли только детскими кличками, — говорит Райфайзен.

— Ты помолчи пока, — погрозил ему Настоятель. — И какие же были клички?

— Какие клички?

— Ну, которыми вы друг друга в детстве называли?

— Это… Он меня называл Мао. А я его — Ван Сяо.

Настоятель посмотрел на меня внимательно, помолчал, потом хлопнул в ладоши:

— Позовите Ван Сяо!

Минут через двадцать его привели. Сонный, разморенный, идет — качается. Встал прямо перед Настоятелем, вздохнул. Даже я запах почувствовал, хоть от меня от самого несло.

— Чем это от тебя пахнет, Ван Сяо?

— Пищу пробовал в столовой… — ворочает глазами Ван. — Отравился, кажется… Чувствую себя неважно… — и рыгнул еще. Очень похоже вышло, что он отравился.

— Прости, Ван Сяо, что я побеспокоил тебя в минуты болезни, надеюсь непродолжительной, но имеется важное и, думаю, срочное дело. Знаешь ли ты этого человека? — и Настоятель ткнул в мою сторону пальцем.

— Ага, — сказал Ван. — Иноземец он. Мао.

— Знаешь ли ты его давно? Можешь ли ты поручиться, что он и правда родственник Великого Мао? Подумай хорошенько, прежде чем ответить! Эти люди утверждают, что действуют по заданию Пекина, и тогда я остерегусь причинять им зло. Но если они самозванцы, то мы обязаны отобрать у них Свод Небесных Законов, Книги нибелунгов!

— Книги нибелунгов? — Ван Сяо даже икнул от удивления. Я стал мигать ему, как мне мигал Райфайзен. Ван Сяо почесал левую подмышку и говорит: — Да, я знаю этого товарища давно. Он учился в России, почетный пионер, проверенный товарищ, никогда не оставит друга в беде, активно занимается общественной работой, мы с ним вместе Сайгон брали.

— Сайгон? — уважительно так спрашивает Настоятель. — Ну, тогда другое дело. Ван Сяо, вы должны были рассказать мне сразу. Ай-яй, товарищ Ван Сяо. Проводите, пожалуйста, наших дорогих гостей в столовую, я подойду чуть позже. Надо вам одежду и обувь подобрать, не хочу, чтобы в Пекине плохо думали о нашем монастыре.

И мы пошли в столовую. Ван Сяо обнял меня за шею, очень крепко, и зашептал в ухо:

— Вот что, Мао, вы все в моих руках и меньше чем за треть я вас не выпущу. Так своим и передай. Дело простое: одну книгу отдаете мне, это гарантия. Дальше вы выбираетесь за кордон сами, встретимся в Таиланде. Я тебе адресок скажу попозже. Если вас неделю после срока нет — я сам ищу покупателя. Если придете, продаем обе книги, вместе они подороже пойдут, и честно все делим. И никак иначе, понятно?

— Понятно, — а что тут скажешь, шея хрустит. — Ван, а бутылочка еще найдется?

— Не будь дураком — и все тогда найдется. — Он меня выпустил и повернулся к моим друзьям: — Прошу вас, товарищи, прошу!

Мы шли по залу, а по сторонам стояли монахи и смотрели на нас как звери. А Боло даже проворчал, что, если б он знал, с кем дело имеет, закопали бы они нас в горах, коммунистов проклятых. Наконец Ван привел нас в столовую, она у них ничего, большая, только темноватая. Посадил нас за длинный стол, а сам ушел распоряжаться насчет пожрать. Я ему напомнил про бутылку, но он сказал: после ужина заглядывай. Монахи толпились возле дверей и что-то бормотали между собой.

— Дело ясное, — сказал Райфайзен. — Настоятель запуган китайцами, и монахи на самом деле тоже. Поворчат и разойдутся.

— Не нравится мне здесь, — говорит Саид. — Одни мужики. Вот действительно, педики лысые. А Настоятель — так точно гомосек, самый главный тут.

— Ван — нормальный мужик, — рассказал я им. — Он говорит: дайте мне одну книгу и встретимся в Таиланде. И продадим кому-нибудь, кто читать любит.

— Ничего мы ему не дадим! — отрезал Райфайзен. — Книги какие-то очень важные. Денег стоят много, а нам собираются дать конвой до Пекина. Я не хочу в китайскую тюрьму. Пусть твой Ван выводит нас из страны, а там посмотрим, сколько ему отстегнуть.

— А пока для проверки пусть из этого развратного монастыря нас выведет! — Саид совсем загрустил.

— Давайте сперва пожрем, а? — сказал Филипп. — Пока будем кушать, что-нибудь случится, и все будет ясно. Может быть, нас сейчас отравят всех, так зачем же раньше времени голову ломать?

Тут как раз подошли монахи, стали швырять перед нами миски со жратвой, ложки и кружки с вонючим пойлом. Ну, пожрать так пожрать. Мясо, конечно, было не такое хорошее, как на столе у Вана, жесткое, но есть можно. Саид, правда, почти не ел, только головой покачивал и вздыхал. Но зато и Райфайзен, и Филипп навалились, да и я тоже, ведь выпивка еще не выветрилась, самое время было поесть. Монахи все так же стояли у входа, поглядывали на нас и фыркали, заводилой у них был Боло, он нам кулаками грозил. Так мы все и съели, запить только было нечем, потому что один Райфайзен мог эту бурду пить. Он сказал, что это тибетский чай, с жиром яков, и что это очень полезно. Но все равно его стошнило прямо на стол. Тут и подошел Настоятель. Я так понимаю, что он собирался с нами вместе ужинать и очень удивился, когда на столе из еды оказалось только то, что Райфайзен приготовил. Монахи за его спиной стали ржать, а Боло до того оборзел, что крикнул: «Это тебе подарок от твоих китайских товарищей!» — тихо так крикнул, но все услышали и замолчали. А Настоятель побагровел, медленно к нему повернулся и говорит:

— Ты, отродье неместное, подойди.

Тишина настала гробовая, только Райфайзен икает и Саид вздыхает. И Филипп еще ложку уронил. И я говорю, мол, гостья придет. А вообще было очень тихо, Боло подошел, посерьезнел весь.

— Ты думаешь, Боло, ты тут самый крутой? Ты думаешь, Боло, что я боюсь твоих кулаков, а? А где были твои кулаки, когда здесь летал, как у себя дома, этот чертов китаез, простите дорогие товарищи, где были твои кулаки? Когда он набрал полную бочку помета и швырялся в нас сверху, и мы полдня не могли выйти из дому, где были твои кулаки? Нет, я не боюсь твоих кулаков. И эти ответственные товарищи тоже не боятся твоих кулаков. Потому что они — солдаты Красной Армии. Проси у них прощения, гнида. Не у меня — у них. На коленях.

Боло стоит, сопит. Райфайзен наконец откашлялся, говорит:

— Господин Настоятель, мы, право слово, не обижены. Мы, собственно, ничего и не слышали. Да и вообще, спать пора. Давайте поутру спокойно во всем разберемся.

— Нет, я не могу спать опозоренным! — продолжает заводиться Настоятель. — Я давно замечал эту тварь в антипартийных настроениях! Пусть просит прощения или я его на ошейник посажу!

— Не посадишь… — бурчит Боло.

— Посажу! А ну, десять человек ко мне!

Но никто к нему не спешит. Думают монахи. Пока они думали, Саид взял кружку из-под Райфайзена и засветил ею Боло прямо в лоб. Кружка раскололась, Боло глаза выкатил, стоит, кровью обтекает не спеша. Саид стал орать, чтобы Боло шел к нему и он его запинает, но я решил, что еще рано. Взял еще кружку и тоже бросил. Но она была с чаем, и я не попал, только облил Настоятеля. Тот окончательно психанул и раскричался:

— Всех вас к матерям сгною, если сейчас же не скрутите Боло! И этого еще поганца! — тыкает он в ближайшего монаха. — И этого! Ну! Слушаешь меня или нет? И этого скрутить!

И я стал понимать, что через минуту Настоятель прикажет скрутить весь монастырь. Вот, думаю, интересно как: кто же этим займется? Неужели мы? Саид хотел вскочить Настоятелю на помощь, но Райфайзен в него вцепился:

— Дело снова хреново оборачивается, сейчас монахи мятеж устроят! Свернут шеи всем подряд, и не узнает никто. Давайте двигать к Вану, он где, Мао?

Я им показал пальцем, как к нему в комнату пробраться, как раз кухня сзади нас была, и они побежали. Я тоже хотел, но вижу — Филипп спит. Хороший он парень, без суеты, не зря я его сразу полюбил. И хорошо так спит, похрапывает, я его даже по голове погладил, прежде чем за ребятами бежать. Тут монахи и начали бить Настоятеля. Я хотел задержаться и посмотреть, но Боло вдруг ожил, заорал и бросился на меня. А парень-то здоровый, пришлось убежать. Хотя жалко, там, наверное, было на что посмотреть.

Вот побежал я через кухню, снова весь в пару, и споткнулся там обо что-то, упал. И понимаю, что Боло сейчас догонит. Тогда я просто откатился в сторонку и затаился, ничего же не видать в тумане. Слышу — пробежал, гад здоровый, и я решил еще немного полежать, пока он подальше убежит. А там тепло, сыро, огонь где-то рядом трещит, я и уснул. И приснилось мне, само собой, то же место с тем же ослом.

— Опять ты? Вот что, договорился я с Борхонджоном на три его желания. Решай, конечно, сам, но я старался как лучше. Желания такие: сперва… Ты слушаешь?

— Ага. Апулей, а давай немного поболтаем? А то ты чуть что — сразу будишь, я совсем не высыпаюсь.

— Ты слушай внимательно, остальное потом. Во-первых, напишешь письмо в Самарканд, вот по этому адресу… — он сунул мне в руку бумажку. — В письме напишешь, что Борхонджон переспал со всеми тремя сестрами этого мужика, очень этому рад и передает ему привет. И что сестры его так себе. В общем, дело пустяковое, почту только найди нормальную и — не затягивай. Второе, тут сложнее: построить мечеть. Не обязательно с какими-то изысками, все равно где, но главное, чтобы была действующая мечеть и называлась Мечеть Борхонджона. Мне кажется, тут возможны недоразумения, ну раз он так хочет — пусть будет табличка на мечети с названием, да и все. Понял?

— Понял. Апулей, а вот я Каролину по голове стукнул, так она тоже к тебе придет?

— Каролина пока вся в своих проблемах, ей есть о чем и кроме тебя подумать. Третье: ты примешь ислам и будешь хорошим мусульманином. Ну хочет он так. Сделаешь?

— Сделаю. Чего ж не сделать. Письмо пошлю и ислам приму. Вот с мечетью не знаю только как, я же строить не умею.

— Вот что, Мао… — Апулей ловко зажег копытами спичку и прикурил сигаретку. — Понимаешь, он много чего хотел. Хотел, чтоб ты поубивал кучу народу, чтоб ты колхоз его сжег, чтоб ты ему памятник в Ташкенте поставил… Вредный мужик. Я тебя отстоял, самые пустяковые желания оставил. Но должен сразу тебе сказать: мусульмане не пьют. И свинину не едят. Грустно, но таковы условия игры. Ну да что такого, я вот вообще мяса не ем, не тощий же? Кстати, можешь меня поздравить: рассмотрение моего дела закончено, с часу на час ожидается Высочайший Вердикт. Ты за меня рад?

— Рад. Апулей, а как же пиво?

— Безалкогольное. Ну все, я должен идти, у меня важная встреча. Что-то еще хочешь спросить?

— А вот у меня знакомый, Ван, так он семью зарезал целую. Ему за это что будет?

— Надо в архивах покопаться… — задумался Апулей. — Прецеденты смотреть… Но, думаю, ничего хорошего. Думаю, что-то порядка трех-четырех насекомовидных инкарнаций. А что?

— Так просто. Апулей, а если я не выполню только одно желание?

— Договор будет аннулирован полностью, и твое дело будет отягощено нарушением клятвы. Клялся вообще-то я, но в данном случае это не играет роли. Знаешь, что такое прожить жизнь мухи? И сдохнуть в паутине?

— Так мухи же быстро живут. Раз-два. Пожрал говно неделю, и все. Можно потерпеть, Апулей?

— Это тебе кажется, что раз-два. А для мухи тысяча лет. И год тебя паук жрать будет живого. Хочешь?

— Нет…

— Ну и славно. Подъем!!!

И я проснулся. Голова болит, надышался, наверное, чем-то. Встал, кое-как разобрался куда идти, вышел на воздух. Светало. Хорошо так, свежо, покурить только нечего. Вспомнил про Вана, дернулся к нему — заперто. Тогда я пошел по стеночке разузнать, где тут что творится и как бы мне водички попить. За углом из земли торчал кол, а на колу сидел этот глупый Настоятель. Вид у него был тот еще, как будто только что из бетономешалки. Я поводил у него перед лицом ладонью, но он и глазом не моргнул. Рядом никого, кроме мух. Все понятно. Я немного насторожился, мало ли что монахи еще натворить могли, пошел дальше осторожно. Снова повернул за угол и столкнулся с Филиппом. У Филиппа руки были связаны за спиной и вся морда в крови.

9

— Ты чего, — говорю, — такой побитый?

— Побили. Развяжи, пожалуйста, руки, а то больно.

Я развязал. Филипп мне тогда рассказал, что монахи устроили революцию, кончили Настоятеля, потом еще человек шесть, потом стали бегать, искать Вана и наших ребят, но не нашли, и Боло тоже. Зато нашли выпить, налакались, быстро выпили все что было и отправились в деревню, это тут рядом, километров пятнадцать. Теперь в монастыре осталось человек десять всего, тех, что особенно перепили, и Филиппу уйти никто не смог помешать. А Филиппа с самого начала оставили живым, в заложниках, на всякий случай. А значит, такая у Филиппа судьба, Филипп про это особенно говорил, как про что-то важное. А попить можно из ручья, это недалеко от ворот, только вода очень холодная. Мы пошли, попили, потом вернулись, нашли поесть. Только вроде сели — монахи пришли, двое с помятыми рожами, попробовали права качать. Но я им сразу сказал, чтобы убирались, и одному отвертку в башку воткнул, они и убежали, я еле успел выдернуть. Поели, и я предложил Филиппу из монастыря уходить, все равно ведь ночью все выпили.

— А стоит? — засомневался Филипп. — Я все-таки очень устал, это тяжело, когда много бьют.

Но я его убедил, что надо идти. У меня ведь еще дел полно, надо почту найти, и с Райфайзеном я хотел посоветоваться, как мечеть построить. Напоследок я нашел себе очень удачную обувку, мягкую и почти по размеру, кое-какие тряпки, чтобы в горах не мерзнуть, подпалил попавшийся сарайчик и — спасибо этому дому.

Мы пошли уже знакомой нам тропой, потому что я надеялся, что Райфайзен и Саид тоже туда отправятся, потому что просто даже непонятно, куда еще идти. Мы прошли половину примерно расстояния от монастыря до завала, который разобрали монахи, и повстречали Боло. Сперва я испугался и хотел спрятаться, но потом увидел, что Боло едва жив. Выглядел он почти как Настоятель, но шевелился и даже шел нам навстречу тихонечко.

— Что с тобой? — спросили мы, подойдя к нему.

— Китаец… Проклятый китаец… — тихо сказал Боло и разрыдался.

Мы били его по щекам, я тыкал его отверткой — все без толку, он только рыдал, и все. Наконец Филипп сказал, что, видимо, его кто-то перепугал до смерти и надо ждать, пока он сам очухается. Поэтому мы пошли дальше, погнав Боло перед собой. Боло сначала не хотел идти, но Филипп сказал ему, что монастырь теперь в другой стороне, а я хлопнул его по ушам, и он передумал. С Боло идти было веселей, он хныкал и бормотал, а иногда пел что-то. Так мы и добрались до места завала и сразу увидели там китайского деда. Боло сразу притих и спрятался за нас. Китаец выглядел даже не как Настоятель, а гораздо хуже: ключицы торчат наружу, одно веко полуоторвано, челюсть набекрень… Дед, пыхтя, старался починить свою бочку, но пока мы подошли вплотную, она у него пару раз разваливалась.

— Обручи погнулись, — сказал ему тогда Филипп.

Китаец подпрыгнул и повернулся.

— Вы что, рехнулись совсем, так людей пугать?

— Мы случайно, — говорю, — здорово, дед. Ты теперь мертвец?

— Нет, — важно говорит китаец. — Я сумел восстать из праха силой концентрации. Я также запустил сердце, почки и даже нефритовый стержень, поскольку разумно распорядился силами пяти стихий. Теперь осталось сбалансировать инь с ян и починить бочку.

— Очень хорошо, — говорит Филипп. — Я за вас рад. А когда почините бочку, отвезете нас на острова?

— Какие острова? — дед рассердился. — Что я вам, такси? Слушайте, парни, у меня от вас одни неприятности, идите лучше отсюда, пока я с вами чего не сделал.

— Да мы просто друзей своих ищем, — успокоил я китайца. — Ты не видел тут двоих с книжками? Или троих? И еще, а где ты кипяток брал, когда мылся?

— Видел… — китаец осклабился от удовольствия. — И они меня видели… Славно я их шуганул! Я, чтоб из-под земли вылезти, конечности свои вслепую собирал, кое-что не на месте было, а вылез — идут как раз ваши придурки! Так вот этот же толстяк с ними был! Что, перепугался? Трое-то убежали, а этот за ними шел, этому я показал стиль Семи Звезд, это — настоящий Конфу!

Боло только трясся и плакал. Странно — вроде крепкий малый, а так расклеился. Китайцу это нравилось. Наверно, он и правда монахов недолюбливал. Я хотел под это дело еще поговорить с китайцем, поспрашивать, чем он кормится, где живет, но Филипп все испортил. Он сказал:

— А у вас и теперь еще колени назад. Вы поправьте, удобней будет.

— Тебя не спросил! — сразу обиделся китаец. — Проваливайте, варвары! Проваливайте сами или будете удирать как ваши приятели! Ну!

И он стал махать руками вроде как Абдулла, только замысловатей и быстрее, и я понял, что он мне сейчас в морду даст. Я взял Филиппа за локоть и стал протискиваться мимо китайца — там узкое место, а он еще бочку разложил на запчасти.

— Полегче, — говорю, — дирижер хренов. Не умеешь себя вести прилично, так и скажи, а варварами нас нечего обзывать. Сам такой.

Тут дед совсем психанул, взвизгнул, крутнулся и хотел меня ногой по лицу ударить, но забыл, что колени у него назад, потерял свою концентрацию и свалился в ручей. Я решил не связываться с ним, все-таки спешить надо, да и вода холодная. Мы повернулись и побежали оттуда, и Боло побежал с нами. Я обо что-то споткнулся и увидел книжку, одну из наших. Подобрал, деньги все-таки. Китаец за нами не погнался, только ругался вслед, а Боло мы отогнали камнями, зачем он нам теперь нужен, теперь ему в больницу надо идти или, в крайнем случае, в милицию, чтоб его в дурку свезли. И мы пошли уже знакомыми местами, и я все думал про мечеть — что это такое? Коран я знал, а вот мечеть — нет.

Филипп ни о чем не думал, он книжку рассматривал. От этого он постоянно спотыкался, но ему было интересно, наверное, он хихикал время от времени. Я спросил, что там смешного.

— Да это свод правил Небесной Канцелярии, второй том. То есть вроде как на небесах все так же, как и внизу, и тоже всякие законы, положения-уложения, даже прокуроры. Прикинь, как народ дурят? И тут подробно все расписано, ну просто как в Кодексе, по параграфам.

— И что полагается за то, что мужика напугал, а он от этого головой трахнулся и помер?

— Да тут сложно сказать… — Филипп стал листать книгу. — Ну, в общем, вся эта же юристика, она такая запутанная… Но если хочешь — на, попробуй разобраться.

— Нет, — говорю, — я нашел — значит, нести тебе. Ты думаешь, что это неправда все, про Небесную Канцелярию?

— Я думаю, что если там все так же глупо, как и здесь, то это так плохо, что не хочется и верить. Но, правда, это внешняя сторона дела… Понимаешь, словами многого не объяснишь, вот если б мы сейчас могли покурить, ты бы понял…

— Да, курить охота.

— Глупость — это внешняя сторона дела, для глупцов, на самом деле все не глупо, а так, как надо, но неописуемо… А если так, то на Небе зачем повторять такую же глупость? Там-то зачем все это внешнее?

— А здесь зачем?

— Тут люди. А люди не могут без этих глупостей — законов, холода, голода, войны… Люди — ослы.

— Там тоже люди и ослы, — это я точно знал. — Вот насчет голода и холода не знаю. Но мой знакомый осел там задерживаться не хочет. Хочет обратно.

— Осел он, — сказал Филипп. — И давай не будем спорить. Без травы вообще незачем об этих вещах говорить, мне уже самому ничего не понятно.

— Вот и мне, — говорю, — непонятно: дурачат меня с этими мечетями, или лучше сделать, как просят…

Так мы шли, шли, почти до вечера. Я совершенно обалдел от этой ходьбы, и было обидно, что мы тут уже ходили. Жрать хотелось, но к этому я с детства привык. А вот со спиртным совершенно выбился из режима и очень беспокоился теперь за свое здоровье. Я пожаловался Филиппу, а он предложил мне бросить пить. И стал рассказывать, как разные его знакомые от пьянства страдали. Филипп рассказывал не спеша, но очень интересно: как люди допивались до того, что видели чертей и слонов, заливали водку во всю посуду, какая была в доме, продавали дом, чтобы купить выпить, забывали пожрать, ну и всякое прочее, всем известное. Но слушать было приятно, я замечтался, и мне даже полегчало. Вот так мы шли, шли почти до вечера.

Когда стало темнеть, я разволновался. Райфайзена и Саида нет, жратвы нет, холодает. Я спросил Филиппа:

— Куда мы идем?

— К точке покоя, — ответил он. — Никаких других возможных путей у нас нет.

— А ты уверен, что туда нельзя как-то покороче добраться?

— Уверен. Дело в том, Мао, что точка покоя расположена не только в пространстве, но и во времени, тем более что это одно и тоже. Но если ты устал — давай посидим.

— Замерзнем. — И мы все шли и шли.

Когда в ущелье совсем стемнело, я стал смиряться, что придется еще одну ночь провести на ногах, спотыкаясь и замерзая. И вот когда я совсем уже смирился, мы увидели огонь. Скоро мы еще больше увидели: у костра сидят Ван, Райфайзен и Саид. Ван выглядел очень уставшим, в руках у него был автомат. Райфайзен курил сигарету, а Саид что-то хлебал из миски.

— Вот сволочи, — сказал я, когда подошел. — Мы всю ночь идем как заведенные, замерзли, а вы тут кайфуете!

— Вы бы костер развели, — сказал Райфайзен. — Кустов же полно! А вообще мы не виноваты — это вот твой друг Ван нас конвоирует.

Саид вскочил, обнял меня, потом Филиппа, сказал, что мы бараны, и разрешил нам дохлебать суп из его миски. А сам стал ругаться с Ваном, чтобы тот дал нам еще еды, но Ван не дал. Он только целился в нас из автомата и ругался. Ван сказал, что еды не хватит до Индии, если все время жрать. Я сказал ему, что он свинья, и Саид согласился. Ван хотел было совсем рассвирепеть, но тут увидел у Филиппа книгу и подобрел. Он спрятал книгу себе в рюкзак, а взамен дал нам по банке тушенки. Филипп и Саид ели из одной банки, а я из другой, и я их опередил. Тогда я лег полежать, прежде чем покурить, но сразу уснул.

Во сне уже привычно оказываюсь перед Апулеем. Он все так же за столом, но вроде как спит — голову уронил на копыта, уши в стороны как-то вяло развесил и дышит шумно, тяжело. Я хотел его позвать громко, но только воздуха набрал, так чуть не задохнулся. Перегаром прет! Тогда я, наоборот, тихонечко к столу подошел — точно, у левой задней ноги Апулея стакан валяется и бутылка стоит, ополовиненная. Что-то не так… Вытянул шею, заглянул подальше и увидел еще три-четыре, пустые. Вот теперь картина была мне ясна, как менты у нас выражались, а то ведь Апулей раза в три меня тяжелее, не должен был с половинки отключиться. Я тихонько взял бутылку, стакан, пристроился на краешек стола и закайфовал. Редко удается вот так спокойно выпить, в одиночестве. Точнее, совсем не удается. Стал я вспоминать, что бы такого хорошего вспомнить, чтобы совсем хорошо было, но не успел, Апулей что-то почувствовал, зашевелился, застонал и проснулся.

— О! Аа… Ииааа… Маииааа, Маоаоо… Мао! Ты чего? В гости? О, молодец, ну, молодец, уважил, ну садись, садись, ну отдохни, душа твоя пропащая, ну отдохни… — Он опять уронил голову на копыта, но тут же снова ее поднял, откинулся в кресле назад и совсем трезвым голосом попросил: — Достань у меня из халата сигареты… Слева… Копытами трудно.

Чтобы мне легче было достать из левого кармана халата сигареты, он наклонился вправо — и упал. Я достал сигареты, он не встает, лежит и глазами хлопает. Тут я заметил, что пустых бутылок больше, и не только из-под водки, а и всякие другие. Да, не зря я уважал Самаркандыча, мощный он мужик. Я прикурил себе и ему, подвинул к ослу кресло, сел. Апулей перевернулся половчее, чтобы меня видеть, и мы молча покурили. Потом он выплюнул окурок, почесал грудь и говорит:

— Все, Мао, расстаемся мы с тобой.

— Что так? — я удивился, привык ведь уже. — Назначают, что ль, куда?

— Да… — Он сел, опершись на стену. — Я же говорил тебе, что просил скорее на реинкарнацию… Ну вот и пришло решение по моему делу, просьба удовлетворена. Как ты думаешь, кем я буду в следующей жизни?

— Ослом, наверно, — я сказал первое, что на ум пришло.

— Угадал, — нахмурился Апулей. — Есть в тебе что-то… Как-то ты правильно видишь ситуацию. Инстинктивно, что ли… И таким образом, не мысля вовсе, приходишь к правильным выводам… Так вот скоро в одном из московских, кстати, парков родится ослик. И нет, как выясняется, для меня лучшего варианта. Вся моя деятельная, жадная до знаний, стремящаяся всегда занять активную жизненную позицию натура, как выяснилось, пригодна только для ослов. Как тебе?

— Ты не расстраивайся.

— Ну что ты! Я счастлив! Я в восторге от своей судьбы! — У него на глазах выступили слезы. — Об одном прошу, Мао, не приноси мне в парк морковки. Обещаешь?

— Легко, — это я мог пообещать. Я не дурак по паркам ходить, ослам морковь растаскивать.

Апулей с трудом поднялся, чуть не свалился снова. Я не стал помогать, а то еще завалится прямо на меня, я помнил, как это тяжело. Потом осел снова взгромоздился в кресло, запахнул халат и приосанился.

— Ну вот, что еще тебе сказать? Я был в целом рад с тобой работать. Надеюсь, что и ты сохранишь о нашей встрече приятные воспоминания.

— Ну само собой.

— Так. Ну тогда закончим. Ван, который вас на мушке держит, наконец-то уснул. Сейчас Саид уже к нему подбирается, автомат выкрасть. Значит, тут все в порядке. Вы с этим парнем лучше не связывайтесь, он хоть и не очень испорченный, но эгоист до мозга костей. То есть в конечном итоге все равно вас продаст. Так что надо вам самим его поскорее кинуть, только пусть за китайскую границу вытащит, он может. — Апулей помолчал, пошевелил ушами. — Ну и все. Будь умницей, и не забудь, что ты обещал Борхонджону. И… Пока. — Он ловко ткнул меня мордой в щеку, и я проснулся. Последнее, что я мог вспомнить — Апулей Самаркандович снова уронил голову на копыта и засопел. Но, может быть, это мне уже приснилось. У почти потухшего костра лежал Ван, на нем Райфайзен, а ноги Вана придерживал Филипп. Саид стоял над Ваном, и тыкал ему в рот дулом автомата.

— Будешь еще гавкать на дядю Саида? А? Баранья башка, педик жирный, будешь еще в Саида целиться?

Ван старался выплюнуть дуло и ничего не отвечал.

— Осторожно, не прикончи, ему нас еще в Индию вести, — сказал я Саиду.

— Сами дойдем! — кричит Саид и шевелит ноздрями.

— Нет, Мао прав, он нас короче доведет, — согласился Райфайзен. — Филипп, сними с него ремень!

Саид поднял автомат, а Филипп отпустил ноги Вана. Ван тут же извернулся из-под Райфайзена и едва не вскочил, пришлось мне тоже на толстяка запрыгнуть. Втроем мы снова его прижали к земле, а Саид в это время прикуривал. Потом оглянулся на нас, сказал: «Бараны!» — подошел и саданул Вана прикладом по башке. Тут, конечно, связывать его стало гораздо удобнее.

Почти светало, и мы занялись завтраком. Райфайзен порылся в рюкзаке у Вана, нашел всякой всячины, с монастырской кухни украденной, Саид это все порезал и пристроил к огню, Филипп принес воды, а я просто на них смотрел. Они не возражали. Потом мне надоело, и я стал смотреть на Вана.

— Ван, — говорю, — ты что вытворяешь? Ты зачем у Саида автомат украл?

— Я не у Саида, я в кладовке нашей украл, — отвечает он. — А потом они сами ко мне прибежали, давай, мол, скорее валить из монастыря. Мы хотели вас снаружи подождать, но тут толпа стала вокруг бегать, я говорю: «Сматываемся!» — а они все Мао да Мао. Вот и пришлось их заставить. А теперь жалею — надо было пристрелить. Беда моя, друг Мао, в том, что я нерешителен. А еще боюсь один ходить в этих местах.

— А ты слушал бы умных людей, — говорит ему от костра Саид. — Да, Райфайзен?

— Да, — сказал Райфайзен, не отрываясь от книжек.

— Но наша договоренность в силе? — спросил Ван, глядя на Райфайзена.

— Посмотрим, — пробурчал тот, — посмотрим… Как себя вести будешь… У тебя в Индии знакомые есть?

— Сколько хочешь!

— Так вот мы к ним не пойдем… Не верим мы тебе, Ван, — и Райфайзен перелистнул страницу.

Ван надулся и замолчал, а я пошел есть, потому что уже пахло. По дороге я завернул к Ванову рюкзаку, я же знал, что там к завтраку обязательно что-то есть. И было, даже две, но когда я одну вытащил, Райфайзен вдруг захлопнул книгу и говорит:

— Значит, так, Мао, нам надо обсудить один вопрос…

И я сразу все понял. Когда таким тоном говорят, это значит: «хорош пить». Я не хотел ссориться с Райфайзеном и хотел выпить, поэтому быстренько скрутил пробку и стал пить большими глотками.