– С Малютой – если он та самая нелюдь, – ты лихо управился. Молодец! А что до рандеву на свалке, так это мы сейчас обсудим. В шесть утра просили явиться? Ну, время у нас еще есть. Подготовимся!

Проговорили мы около часа. А когда я встал, магистр тоже приподнялся в кресле и – случай почти невероятный! – растянул губы в улыбке.

– Так вот, о девушке твоей… как ее?… Анна?… Вообще-то сожительство с иницианткой не поощряется, но случаи были и есть. Были и есть! – Он снова с многозначительным видом поднял палец и вздохнул. – Что имеем, от того и кормимся… К тому же наши правила не догма, и вторгаться в сферу чувств мы не вольны. Тем более что вдруг найдется способ или лекарство, чтобы сделать ситуацию обратимой… А пока прими совет. Искусственная кровь помогает, производства «Чейз Медикал», двести долларов за ампулу. В Столешниковом переулке есть американская аптека, там и купишь. Десять кубиков утром, десять вечером, прямо в вену. Не глотать, значит, а колоть шприцом.

В изумлении уставившись на него, я пробормотал:

– Боже правый! Откуда вы это знаете?

Его ухмылка стала еще шире.

– А как ты думаешь, кто у меня жена?.. – Потом кивнул в сторону люка. – Иди! Утром встретимся. «Чейз Медикал», запомнил?

К своему «жучку» я вернулся в состоянии транса. Правду ли сказал магистр или хотел меня поддержать?.. Хороший вопрос! Но ответа на него не предвиделось, так что я сел в машину и покатил домой.



* * *



Что-то изменилось. Я ощутил это сразу, едва переступив порог; в следующее мгновение «шеффилд» был в моих руках, а под левым локтем подрагивала рукоять катаны. Остановившись у двери, я осмотрел коридор, потом принюхался к ментальной эманации, что растекалась по подвалу. Запах Анны, уже привычный… К нему примешивался еще один, тоже как будто знакомый, но волнение и страх мешали с ним определиться. Вдруг, по неосторожности, Анна не затворила двери или случилось что-то еще, что-то ужасное… Упырь ворвался к ней, и сейчас, шагнув в комнату, я увижу, как он рвет клыками ее шею, увижу залитый кровью пол и лицо, искаженное предсмертной мукой… Эта картина была такой отчетливой и ясной, что мое сердце ухнуло в пятки. В этот миг не вспоминалось мне, кто такая Анна; я думал о ней как о слабой беззащитной девушке.

Не помню, как я очутился в комнате. Ведьмочка моя была цела и невредима, сидела на диване, спустив ножки в туфлях с тонкими острыми каблуками. На диване лежали коробки и пакеты, а под диваном кто-то сопел и ворочался, то ли стараясь вылезти, то ли устроиться поудобнее. Но Анна была начеку и пресекала все попытки каблуком. После каждого удара под диваном раздавался болезненный вопль, и шевеление прекращалось.

Должен заметить, судари мои, что диван у меня капитальный, весом в пару центнеров, и ножки у него коротковаты. Запихнуть под него чемодан, хоть и со скрипом, можно, а вот живого упыря – это уже вопрос! Но Анне это удалось. Как, я в эту секунду сообразить не мог; страхи мои сменились облегчением, а облегчение – весельем. Возможно, неуместным – с точки зрения того, кто находился под диваном.

– Где ты его изловила? – спросил я Анну.

– Пошла гулять, а этот… – бац каблуком по руке! – этот тип хвостом тащился сзади. Наверняка соглядатай. Ну, я его и скрутила… Во дворе, когда вернулась. – Анна вытянула ножки и похвастала: – Смотри, какие туфли! Итальянские! А еще я платье купила, джинсы, кое-что из белья и…

– Пусть вылезает, – сказал я.

– Пусть, – согласилась моя ведьмочка, и в ее очах сверкнул голодный блеск. – Допрос ему устроим?

– Нет нужды. Это мой знакомец.

Брови Анны взлетели вверх.

– Зна-акомец? И много у тебя знакомцев среди упырей?

– Ровно два, – ответил я, борясь с желанием расхохотаться.

Отдуваясь, Пафнутий вылез из-под дивана и стал отряхиваться. Был он весь в пыли и паутине. На лбу ссадина от каблука – правда, она почти затянулась. Анна разглядывала его с интересом, но уже без враждебности.

– Не тесно было? – спросил я.

– Помилуй Господь! – Пафнутий смел со щек паутину. – Крепкая девица! Коня на скаку остановит, а я ведь не конь, хоть и вампир… Натерпелся страху, тебя дожидаючись!

– А что следил за ней?

– Как «что», братец? Как «что»? Я ее видел при Пал Палыче, бог ему судья! И вдруг… эта… является она из твоего жилища… Ну, думаю, пролезли сатанинские отродья через какой-то тайный ход, спрятались и поджидают! А может, она за подмогой пошла… Решил проверить!

Анна фыркнула с насмешкой.

– Что за чучело! Кто он такой?

– Раб божий Пафнутий, – представил я нашего гостя. – Пятая колонна православной церкви в стане упырей. Мой консультант и помощник в расследовании.

– Я же не знала! – Особого раскаяния в тоне Анны не ощущалось. И глазки ее, когда смотрела она на Пафнутия, блестели по-нехорошему. Голодна, догадался я.

– Не знала! Спрашивать нужно, красавица, – с обидой заметил Пафнутий. – А то сразу в охапку – и под диван! Я ведь как-никак лицо духовное… Был, – добавил он со вздохом.

– Моя девушка погорячилась. Прими наши извинения, – сказал я.

– Твоя девушка? Так ведь она… эта… – Пафнутий осекся.

– Я Забойщик. У меня с вашим братом… то есть с сестрой… деликатные отношения. – Я сменил шутливый тон на деловой. – Завтра, думаю, решится наш вопрос. Как известить о результате? Через тебя?

– Упаси Господь! – Мой гость перекрестился. – Мне тайны всякие знать ни к чему, да и не положено! То – для высших иерархов, а уж они решат, что поведать братии и мирянам. Отче Кирилл в церковку ближнюю придет, где вы встречались. Завтра, говоришь?

– Вечером, часиков в девять, если… – Я взглянул на Анну, и слова «если буду жив» застряли в глотке.

– Ну, тогда я пошел.

Пафнутий отвесил поклон, покосился в сторону дивана и зашагал к выходу. Проводив его и вернувшись в комнату, я стащил плащ и произнес:

– Мне тут умный человек кое-что присоветовал. Есть один препарат американский, фирмы «Чейз Медикал»… Заехал в аптеку купил. Десять кубиков утром, десять вечером. В вену сможешь кольнуть?

Я пошарил в кармане плаща, достал две упаковки с ампулами и шприцами и протянул Анне.

– Кровь? – спросила она, взглянув на этикетку.

– Синтетическая. Но помогает.

– А этот умный человек – он кто? Врач?

– Нет. Он… хм-м… в общем, он и его супруга в таком же положении, как мы с тобой. Так он сказал. А правда ли это, я не знаю. Ну что, попробуешь?

– Конечно.

Анна взяла мои подарки и удалилась в ванную.

Много есть болезней на свете, размышлял я, есть очень даже неприятные: СПИД, диабет, рак, нефропатия… Однако живут недужные на уколах, на химиотерапии или еще на чем, годами живут, десятилетиями – так отчего же нам не жить?.. Вдруг целебное средство придумают или чудо какое свершится – была болезнь, и нет ее… Опять же не всякая болезнь лишает красоты, ума и силы, так что все при ведьмочке моей останется! Сила уж точно… Пафнутия скрутить и под диван запихнуть! Это, судари мои…

Она вернулась порозовевшая и вроде бы довольная.

– Не голодна?

– Кажется, нет. Получается как бы внутривенное питание… Не очень приятно, милый, но не могу же я каждый день пить из тебя кровь!

– Всегда пожалуйста.

Анна покрутилась в новых туфлях туда-сюда, прошлась, покачивая бедрами, от книжных полок к верстаку и обратно, потом взглянула на меня. Искоса так взглянула и не без лукавства.

– Я ночнушку купила. Показать?

– Непременно, – ответил я. – Дело к вечеру, самое время.

Схватив коробку с дивана, она опять ринулась в ванную.

Битва на Кунцевской свалке

Солнце встало над Кунцевской свалкой, озаряя хребты из ржавых сплющенных автомобилей, холмистые образования, в которых пластик бутылок смешался с битым бетоном, кирпичами и стеклом, овраги, полные бродившей и булькавшей органической бурды, равнины, засеянные костями и гнилыми овощами. Запах стоял соответствующий – гнилья, фекалий, ржавчины и жженой пластмассы. Кое-где вздымались в небо едкие сизые дымки, след костров или неведомых науке химических реакций, происходивших на этом жутком погосте технического прогресса. Картину довершали торчащие тут и там балки и арматурные прутья, залежи изломанных видеодисков и кассет, груды разбитой деревянной тары, поля автопокрышек и гипсовые изваяния бывших вождей – их какой-то шутник расположил так удачно, что они напоминали истуканов с острова Пасхи. Утренний ветерок вздымал над ними пыль и мусор, и чудилось, что руки вождей, дружно вытянутые в приветствии, указывают, куда направить эту зловонную тучу.

Свалка была заброшенной и терпеливо дожидалась тех времен, когда в далеком светлом будущем пройдутся по ней бульдозеры, утрамбуют навоз, извергнутый столицей, подсыпят песочку, и вырастет тут нечто белокаменное и стеклянное – может быть, жилой район, а при нем – универсамы «Крохобор» и супермаркеты «Полтинник». Однако были нетерпеливые граждане, решившие не дожидаться таких чудес, – лачуги их бидонвилля, разбросанные по всей территории, украшали пейзаж оригинальными конструкциями из ящиков, шифера, кровельного железа и кирпичей. Около них бродили мрачные личности в ватниках, майках и тельняшках, особое помоечное племя с одутловатыми мордами и тусклыми глазами. Но, несмотря на их присутствие, Кунцевская свалка отлично подходила для стрелок и разборок: затейливый ландшафт будил тактическую мысль, а трупы прятались куда надежнее, чем на кладбище. Что до моих клиентов, то им это место особенно нравилось, давая возможность перекусить после грядущей победы. Конечно, кровь помоечников деликатесом не была, но на безрыбье и рак – рыба. К тому же оказалось, что людей на помойке изрядно, не сотня и не две, а побольше тысячи. Хватит на всю вампирскую братву! Возможно, был нынче у помоечников родительский день или местный праздник, когда собираются гости с других столичных свалок.

Я подъехал по разбитому тракту к шеренге гипсовых статуй и вылез из «жучка». Перед изваяниями была площадка из плотного слежавшегося мусора; слева, метрах в тридцати, стояли за канавой помоечные лачуги, справа лежала пересеченная местность, заваленная бетонными блоками и плитами, прямо высился вал автопокрышек. На Колизей не очень похоже, но, с другой стороны, монументы бывших владык – публика неприхотливая: ни хлеба, ни зрелищ им не надо. Встав у ног бровастого генсека, чье имя мне не помнилось, я приготовился к ожиданию. На часах – точно шесть утра, но я понимал, что мой клиент – слишком сановитая персона, чтобы явиться вовремя. Для него привилегия опоздать была вроде права первой ночи.

Зато второй не будет, злорадно подумал я, нащупав под плащом катану и ружье. Не очень мне верилось, что мы обменяемся информацией, пожмем друг другу руки и разойдемся. Очень сомнительно! Тайны тайнами, но кровь Коли Вырия взывала к мести. И потому я знал, что Борджа с этой свалки не уйдет, ляжет безголовым трупом в ров с капустой и будет гнить там до Страшного суда. Впрочем, я был уверен, что герцог думает о том же, только гнить предстояло Забойщику Дойчу.

Шесть ноль пять. На дороге показались клубы пыли, и к моему «жучку» подкатил роскошный «Роллс-Ройс». Цвета бычьей крови, радиатор позолоченный, стекла с тонировкой. Вылезли двое, Борджа и рослый вурдалак, его телохранитель. Герцог оглядел свалку и ее обитателей, брезгливо поджал губы и направился ко мне. Упырь-мордоворот шел следом.

Отлепившись от статуи бровастого генсека, я сделал навстречу несколько шагов. Взгляды гипсовых изваяний будто подталкивали меня в спину. Все они, лысые и бородатые, бровастые и усатые, как бы говорили мне: вломи ему, пролетарий! Первый закон социализма – бить кровососов-буржуев! Так бей! Бей по чавке, чтоб юшка потекла!

Но я был равнодушен к их пламенным призывам. Когда до Борджи осталось метров шесть, распахнул плащ и показал ему дуло обреза.

– Стоять! Ближе не подходить!

Они остановились. Вообще-то вампиры могут преодолеть такое расстояние одним прыжком, но до меня доберутся уже безголовыми. Реакция у меня хорошая.

Герцог уставился на мое оружие. Оценив убойную мощь «шеффилда», он чуть заметно склонил голову и произнес:

– Дойч.

– Борджа.

Я кивнул в свой черед. Герцог усмехнулся краем рта, сверкнув огромными клыками. Теперь он смотрел не на обрез, а прямо мне в глаза. Зрачки у него были черные, страшные, мертвенные, как у покойного Малюты, и тянуло от него таким же жутким запахом. Эти два средневековых реликта повидали многое на свете – герцог, наверное, больше, чем глава опричников. Как-никак, он был старше Малюты лет на пятьдесят.

– Ты убить Живодера, – произнес древний упырь.

– Тебя тоже убью, если не договоримся, – отозвался я и подмигнул бровастому генсеку.

Щека Борджа дернулась. Вероятно, герцог был разгневан, но вида не показывал. С презрением покосился на статуи вождей и буркнул:

– Сейчас я ощущать, ты – пища. Но в Башне было иначе. Почему?

– Мы ведь собирались обменяться информацией, синьор? И кто первым выложит свои секреты? Уверен, что не я.

Цезарь Борджа обдумал мое заявление и предложил:

– Ты – слово, я – слово. Начинай!

– Есть такая фирма, «Чейз Медикал», – сообщил я.

– Дальше!

– Дальше ты. Я сказал достаточно.

– Великий Тайна очень древний. Никто не знать, когда ее открыли нашему племени. Тысяча лет, две тысячи, три… Никто не знать.

– Этого недостаточно. Древняя, и что же? А в чем ее суть?

– В том, я могу делать с тобой и все людишки, что пожелаю. – Герцог торжествующе осклабился. – Этого довольно, Дойч?

– Этого мало, Борджа. Говори по существу.

Но он молчал, поглядывал на пустошь с бетонными блоками, на гору автопокрышек, и усмехался. У хижин за канавой народу прибыло, вспыхнули костры – помоечники собирались завтракать. Наша разборка их не тревожила, пока не началась стрельба. Бровастый генсек взирал на меня с безмолвным одобрением.

– Кажется, наши переговоры зашли в тупик, – промолвил я.

– Отнюдь! – возразил герцог. – Ты глуп, как всякий пища. Ты сказать «Чейз Медикал»… Фармацевтическая компания, так? Вижу, что так. Написано на твой дурацкий рожа. Они придумать какой-то препарат? – Он пронизал меня гипнотическим взглядом. – Говори!

– После тебя.

Снова подмигнув бровастому, я направил на Борджу обрез, но это его не впечатлило. Он повернулся к телохранителю и сделал какой-то знак, настолько быстрый, что различалось лишь смазанное стремительное движение. Мордоворот пронзительно свистнул, и вал резиновых покрышек внезапно развалился. Десятки фигур полезли из его глубин, другие поднялись из ям и колдобин на заваленной бетоном пустоши. Волна душной эманации докатилась до меня, заставив вздрогнуть.

– Как видишь, я подготовиться, – промолвил герцог. – У тебя отличный ружье. Но у меня их больше.

Вампиры двинулись ко мне. Только первичные, ни одного иницианта, отметил я. Инициантов не было, но с ними шли вооруженные прислужники, и сорок стволов смотрели мне в спину. Вообще-то племя Нергала не любит огнестрельного оружия и редко его применяет, но слуги – другое дело, им не возбраняется взять в руки пулемет. Что до упырей, то у них врожденная и очень стойкая неприязнь к пистолетам, автоматам и винтовкам. Элдрич в «Психологии вампиров» объясняет, что повелось так с давних пор, с эпохи примитивных пушек, мушкетов и фузей. Раны от мушкетных путь огромны, от ядер – еще больше, так что в обоих случаях кровь вытекает стремительно и пропадает зря. В нашу технологическую эру оружие много страшнее, зато разнообразнее: пуля «калаша» руку оторвет или проделает дыру с кулак, а из дамского браунинга можно прикончить очень аккуратно. Тем не менее неприязнь сохранилась. Упыри больше полагаются на ловкость, силу и свое природное оружие.

Вокруг меня сомкнулся вражий строй. Было их побольше сотни – прислужники-ублюдки с автоматами, а вурдалаки – при клыках. Но кое-кто держал тесак или мясницкий нож – эти, должно быть, принадлежали к банде Джавдета. Многолюдство привлекло внимание помоечников. Одутловатые морды уселись на краю канавы – то ли рыбку желали половить, то ли полюбоваться, как меня разделают.

– Забрать оружие! На землю его! – скомандовал герцог.

С меня содрали плащ и опрокинули на спину. Два упыря прижали руки. Так они с Колей расправились, мелькнула мысль. Я походил сейчас на раздавленного жука. Страшно?.. – спросил меня взглядом бровастый. Страшно, само собой! Заплаканное личико Анны явилось мне, а за ним – лица Степана, Влада, Михал Сергеича и даже батюшки Кирилла. Впрочем, без последнего я бы обошелся.

Физиономия герцога нависла надо мной. Он усмехался.

– Ты бояться, что наше дело зайти в тупик? Нет, не зайти! Мы продолжим его regolamento… по правилам, понимаешь? Правило такое: я спрашивать – ты говорить.

– Провались ты, папский выблядок, – ответил я и кое-что добавил, про его маму, папу и сестричку Лукрецию. Ах, что за чудо наш русский язык! Верно сказано у классиков: можно в любви объясниться, а можно в задницу послать – и не простую, а трехэтажную.

Герцог начал бледнеть. Синеватая бледность стекала от черных волос по щекам, к подбородку, узкие губы разошлись, явив огромные клыки; казалось, еще секунда, – и он вцепится мне в горло.

Этого однако не случилось. Борджа выпрямился, вытянул руку, и в нее вложили мой обрез. Он осмотрел оружие, потом вытянул в мою сторону.

– Отстрелить тебе нога? Или рука?.. Лучше между ног. Сразу стать разговорчивый.

Он ткнул меня стволом в пах и спустил курок. Ничего не случилось.

Помойники на краю канавы заржали, загоготали. Один вытащил здоровую трубу, приставил на манер пениса и покачал многозначительно – дескать, не хочешь ли с моим попробовать?.. Герцог кивнул в их сторону.

– Перебить мразь!

Три вампира направились к канаве, а Борджа принялся вертеть в руках мой «шеффилд». Он изучал ружье с тем же недоумением, что и комиссар Фурсей; будто не доверяя зрению, ощупывал приклад и шарил под стволом в поисках магазина. Но магазина и обоймы с патронами не было, только гладкая поверхность дерева и вороненой стали. Герцог попробовал переломить ружье, чтобы добраться до казенной части, но и тут не получилось. Он давил все сильнее и сильнее, а его бойцы вытягивали с любопытством шеи и пучили глаза. «Шеффилд», однако, не поддавался.

– Смотри, синьор, не надорвись, – промолвил я.

Метнув в мою сторону яростный взгляд, Борджа прошипел:

– Чтобы резать тебе яйца, падаль, и нож годится! – Затем повернул ружье дулом к себе и заглянул в ствол, бормоча: – Порка мадонна! Оно не заряжено! Оно игрушка без пуль!

Ошибся, упырь, ошибся! И была та ошибка последней, ибо моему обрезу вампирские тайны не нужны…

Грр-рау! – рявкнуло ружье, и герцог без крика свалился на землю. Без крика и без черепа, только нижняя челюсть осталась. В этот момент всеобщего ошеломления сидевший у канавы помоечник вскинул свою трубу и жахнул по герцогским бойцам гранатой. Провыли надо мной осколки, завопили раненые, повалились мертвые, а я выдернул руки из лап упырей, перекатился набок, подмял под себя вурдалака и дотянулся до катаны. Вскочил, наступив вампиру на ладонь, услышал, как захрустели его пальцы, и процитировал герцога – только с небольшой поправкой:

– Отрезать тебе ногу? Или руку? Или между ног?

Но отрезал я голову. Так надежнее.

А от канавы уже бежали помоечные мужички, и были их глаза не мутными, а рожи – не одутловатыми. Пламя горело в тех глазах, и был их бег стремительным, натиск – свирепым, а рука – безжалостной. Все лучшие были здесь, первый и второй десяток: Жора Тесленко и Ваня Безродный, Полозов и Есин, Ким и Стругин Пал Семеныч, Шека Губайдуллин, Пиворюнас, Клячкин, Саркисян и их ученики.

Добежали. Вскинули оружие…

И пошла у нас московская резня бензопилой, такая пошла мясорубка, какой не увидишь в «Убить Билла» и прочей хламоте, что выпускает Голливуд. Нет, судари мои, не увидишь! Потому как у них в Голливуде трюки да игра, а у нас в России все по-настоящему. Резать так резать, стрелять так стрелять! Бензопилы, правда, не было, зато садили из базук и бронебойных ружей, жгли напалмом из огнеметов и поливали белым фосфором. В свалке пустили в ход секиры и клинки, цепи и трубы, и поднялись над Кунцевской свалкой вой и стон, рев и грохот. Сшибались палаши с мясницкими ножами, с жадным чмоком входила в горло сталь, летели ноги в ботинках и туфлях и руки, еще сжимавшие оружие, падали головы, ломались кости и кровь лилась, как клюквенный сироп из треснувшей цистерны. Обитатели свалки в ужасе попрятались, но гипсовые пролетарские вожди смотрели на бой одобрительно и будто бы с легкой насмешкой: мол, мы и не такое повидали! Повидали, само собой, даже танки на московских улицах и штурм Белого дома! Что после этого резня на заброшенной свалке? Что вампиры-кровососы в Спасской башне? Так, шелуха от семечек…

Схватка длилась минут пятнадцать. Пленных в ней не брали, пощады не давали, и ни один из вурдалаков не ушел. Разделавшись с последним очагом сопротивления, два десятка Забойщиков собрались вокруг магистра. Ученики бродили по территории, стаскивали головы и трупы к статуям вождей, добивали прислужников. Крепкие у нас ученики, упрямые! Кое-кто из них был ранен, и все едва держались на ногах от напряжения и усталости.

– Тесленко, вызови транспорт, – распорядился магистр. – Саркисян, осмотришь раненых. За молодыми проследи, пусть смоют вурдалачью кровь. Не нужны нам язвы и гангрена! Губайдуллин, свяжись с полицией и прессой, проинформируй и скажи, что акция завершена, могут выезжать. Пал Семеныч, ты останешься на опознание. Кто у нас комиссарит в этом округе?

– Гаврюченков, – подсказал Стругин. – Энергичный, деловой и не мудак. Хотя, конечно, бывает…

– Вот-вот, бывает! – подхватил магистр. – А потому проверь, чтоб вампов всех пересчитали и занесли в протокол. За каждого премия положена! Пока твой счет с комиссаровым не сойдется, протокол не подписывай!

– Слушаюсь, Михал Сергеич, – отозвался Стругин.

– Тогда все. Остальные свободны.

Я вытащил платок и флягу со святой водой, протер лицо и руки от ядовитой крови. Потом разыскал свой плащ и ружье. Сполоснул его тоже, чтоб «шеффилд» не гневался, побывав в вампирных лапах. Коснулся царапины на прикладе, вздохнул и сказал:

– Поторопился ты, дружище, снес герцогу башку… А с Тайной что? Как мы ее теперь узнаем? Только на графиню вся надежа…

Подъехали наши автобусы, черная «Волга» магистра и передвижной санитарно-помывочный пункт. Саркисян погнал к нему учеников. Губайдуллин бубнил что-то в трубку, Стругин с озабоченным видом пересчитывал убитых. Пиворюнас отгонял обитателей свалки, решивших пощупать карманы мертвых упырей. Другие мои коллеги отряхивали пыль с одежды, мылись и чистили оружие. Магистр забрался на холм из покрышек и стоял там, опираясь на клинок, – следил за порядком.

Сунув ружье под плащ, я направился к «жучку». Роскошный герцогский «Роллс-Ройс» с тонированными стеклами был рядом и блестел как новогодняя игрушка. Богатый трофей, подумал я и оглянулся в поисках Тесленко. Он у нас заведует трофеями.

Но тут задняя дверца машины открылась, явив свету женские ножки необычайной красоты и стройности. За ножками появился край узкой юбки, темноволосая головка в шляпе с вуалью, а затем и все остальное. Дама была высокой и грациозной. Строгий черный костюм с оранжевыми рюшами на груди, бледное лицо, скрытое вуалью, яркие карминовые губы и жгучие мрачные глаза делали ее неотразимой и загадочной. И очень знакомой!

– Какая встреча! – восхитился я и потащил из-под плаща обрез. – Сама графиня Батори! – А про себя подумал: кто-то мне сегодня ворожит!

– Не нужно оружия, Дойч. – Резким жестом она откинула вуаль. – И убивать меня не нужно. Убьете – и ничего не узнаете.

– А вы намерены кое-чем со мною поделиться? – спросил я, заглядывая в салон «Роллс-Ройса». Там никого не было, только прислужник на месте водителя. Он съежился от страха.

– Намерена. Теперь, – ответила она, сделав ударение на последнем слове.

– Отчего же не раньше?

– Оттого, что раньше нас было трое, а теперь осталась я одна. Но не будем предаваться пустословию… Вы готовы поехать со мной, Забойщик?

– Для чего? Объясниться мы можем и здесь.

Мадам графиня сморщила изящный носик.

– Здесь? На этом грязном вонючем пустыре? На глазах у сотен оборванцев? Помилуйте, Дойч! О таинствах беседуют в другом месте. При свечах, в уютных креслах, с бутылкой старого вина… Обстановка должна быть подобающей. Мы ведь собрались не скачки обсуждать и не выборы в вашу Думу!

Пожалуй, она была права. Заставив смолкнуть голос осторожности, я опустил ружье и буркнул:

– Хорошо. Поезжайте вперед, а я за вами.

– Это куда? – послышался скрипучий голос. Графиня вздрогнула – к нам шел магистр. Глаза его мерцали как у кошки, завидевшей воробья. – Куда собрался? – повторил он.

– На романтический завтрак при свечах, – сообщил я. – Мадам желает поделиться кое-какой информацией.

– Вот как!

Магистр развернулся всем корпусом и уставился на мою клиентку. Руки его сжимали палаш, и казалось, что он сейчас решает, прикончить ли графиню на месте или дать ей помучиться неизвестностью.

Эльжбета Батори побледнела.

– К-как поживаете, магистр? – произнесла она дрожащими губами.

– Вашими молитвами… – Он вытащил клинок на треть и с лязгом вогнал его в ножны. – Что вы здесь делаете?

– Я приехала с герцогом – сопровождала его, и только! Я здесь сторонний наблюдатель! У вас нет повода подозревать меня в чем-то… в чем-то недозволенном.

– А что, нужен повод? – каркнул магистр, неприятно усмехаясь. – Нужен повод, чтобы обезглавить упыря? Мерзкого кровососа, сволочную бабу, стерву, которая…

Собрав остатки самообладания, графиня выпрямилась.

– Вы оскорбляете меня, магистр! Вы! Тогда как ваша супруга…

– А вот об этом не надо! – рявкнул магистр и потянул из ножен палаш.

Обстановка накалялась, и я решил вмешаться.

– Напомню, что у меня контракт. Настолько важный, что мне передали вот это. – Порывшись в кармане, я вытащил измятый лист и сунул его магистру. – Вот, от самого митрополита… Гильдия и ее Забойщики всегда выполняют свои обязательства. А в этом, кроме графини, никто не поможет. Разве что я отправлюсь на поиски Дракулы.

Прочитав записку, магистр слегка остыл. Ссориться с матерью нашей церковью ему хотелось не больше, чем комиссару Фурсею.

– Тайны, тайны… – недовольно пробурчал он. – Чушь, ерунда! Что бы тебе ни сказали, все будет болтовней и ложью! – Его взор обратился к графине. – Не так ли, моя красавица?

– Вы ошибаетесь, – ответила она. – Великая Тайна существует, но известна немногим из нас. И это… это… – Графиня сложила руки на груди. – Это нечто ужасное! Для вас, для пищи, но не для нас!

– Пища бывает всякая, мадам. Можно и подавиться, – сказал магистр. – Ладно, езжайте! Но чтобы без фокусов! Чтобы с Дойча волос не упал! Не то… – Он погрозил графине палашом. – Время даю до полудня. А где найти ваше сиятельство, я знаю. Отель «Трансильвания», Горки-12, не так ли?

Эльжбета Батори была бледна, а теперь так прямо позеленела. Я тоже удивился – выходит, знал магистр про ее нору! Однако не трогал по каким-то соображениям… Может быть, и с ним контракт заключили?.. И устроил он так, чтобы Петр Дойч устаканил двух вурдалаков, владеющих Тайной, – надеясь, что третий перепугается до смерти?.. Деморализованный противник – не противник… Сложная, конечно, комбинация, и много в ней внезапного и неучтенного, та же Анна например. Но, зная хитроумие магистра, я бы со счетов ее не сбрасывал.

– Вы хотели меня испугать? – Голос графини дрогнул. – Что ж! Вы своего добились!

– Испугать? Пожалуй, – произнес магистр. – В порядке мести. Я, знаете ли, памятлив на дурное.

– Но почему вы мне мстите? Именно сейчас?

Магистр прищурился и почесал лысину.

– А что это за сплетни о моей жене?

Тем их беседа и кончилась. Залез я в свой «жучок» и поехал вслед за «Роллс-Ройсом» в Горки-12, в отель «Трансильвания».

Великая Тайна

Как обещалось, мы сидели при свечах, в уютных креслах, с бутылкой французского каберне на столике. Я разглядывал вино в тонких хрустальных фужерах и думал: красное, не белое. Не от того ли нравится оно графине, что напоминает кровь?..

Ее покои в «Трансильвании» были обставлены с изысканной роскошью. На стенах – картины Мане, Тулуз-Лотрека и Дега (несомненно, подлинники), резная мебель в готическом стиле, узорчатый паркет, отделанные мрамором камины, старинные люстры и двери с затейливой инкрустацией. Шикарная норка, только насквозь пропахшая вампирами! Нора занимала целый этаж; анфилады комнат тянулись слева и справа от гостиной, и у каждой, надо думать, было свое назначение. Спальня, гардеробная, будуар, комната для утреннего туалета, комната для вечернего… что там еще положено графиням и графьям?.. Не президентский номер и не королевский, а просто часть Эрмитажа или, к примеру, Лувра. Немалая часть, но отель принадлежал графине Батори, так что она могла бы занять все здание от подвала до крыши.

В гостиной, где мы сидели, окна снаружи закрывали жалюзи, а изнутри – тяжелые плотные шторы. В комнате царил полумрак. Очевидно, графиня не любила ни солнечного, ни электрического света – то ли по своей средневековой привычке, то ли потому, что внешность ее, весьма романтическая, выигрывала при свечах. Но, может быть, этот полумрак и свечи являлись необходимой декорацией, своеобразным обрамлением нашего с ней рандеву; возможно, они подчеркивали суть и смысл того, что мне предстояло услышать. Великие тайны не обсуждают на кухне в жалких хрущобах, для них нужна другая обстановка – дворец или как минимум хоромы на Рублевке. Вроде тех, где я разделался с Малютой.

Эльжбета Батори пила вино мелкими глотками, глядела на пламя свечей и молчала. Предавалась воспоминаниям?.. Ей было что вспомнить – как-никак мадам перевалило за четыре века, а это преизрядный срок, целый исторический период. Данных, где она скиталась после мнимой смерти, под какими именами и личинами, у Гильдии не было, но специалисты в нашей службе розыска считали, что титул свой и древнюю фамилию она раскрыла только здесь, в Москве. Легализация, черт побери! Как говорит магистр, двадцать первый век – эра толерантности и политесности!

Мадам отставила бокал и обратила ко мне свои пылающие очи.

– Борджа погиб… и Живодер… Но я о них не сожалею. Все триумвираты, известные истории, быстро распадались. Теперь главенство за мной. Вы это понимаете, Забойщик? За мной!

– С чем и поздравляю, – отозвался я. – Вступим в эпоху перестройки? Новая власть, новая политика и все такое?

– Возможно, Забойщик, возможно. Борджа и Живодер были слишком высокомерными, слишком нетерпимыми, слишком приверженными старине и лишенными гибкости. Я нахожу в них сходство с вашими вождями, с теми, кто привел вас к катастрофе – вас и вашу страну. Я более терпима и предпочитаю договориться. Всем надо жить, а чтобы жить, нужно есть – не так ли, Дойч? Если магистр пойдет на контакты… если вы согласитесь стать посредником…

– Сомнительно, графиня. Не стройте иллюзий.

Впервые я заметил, как странно она говорит – ясным чистым голосом, но почти не разжимая рта. Вероятно, это было результатом долгой и упорной тренировки. Иногда меж ее карминовых губ мелькали зубы, но клыков она старалась не показывать. Большое искусство для упыря!

– Я готова сделать первый шаг, – произнесла графиня. – Я не желаю расспрашивать о ваших тайнах и секретах, хотя они очень занимательны. Весьма и весьма! Даже ван Хелсинг не мог представиться вампиром, а вам, похоже, удалось! Как?.. – Мадам сделала паузу, будто дожидаясь ответа. Но не дождалась и сказала с разочарованием: – Ну, это не столь существенно. Если изобретен препарат… или способ… – Тут она уставилась на меня горящими глазами: – Способ, что позволяет перейти в другое состояние, я это только приветствую. И знаете почему?

– Я весь внимание, графиня.

– Это мост между нами, Дойч, мост к взаимопониманию. – Эльжбета Батори усмехнулась, невольно показав клыки. – Теперь я могу спросить у вас, у пищи, у человека-Забойщика: понравилось вам быть вампиром?

Хитрая стерва! Вроде не спрашивает о секретах, а все равно хочет выпытать!

Пожав плечами, я промолвил:

– Взаимопонимание между нами лежит в другой плоскости. Препараты для этого не нужны.

Я думал об Анне, о кареглазой моей ведьмочке, но она поняла по-своему. Откинулась в кресле, бросила на меня торжествующий взгляд, прикоснулась тонкими белыми пальцами к вороту жакета и облизала губы язычком. Что правда, то правда, судари мои, она была очень красива. Красотой змеи, зачаровавшей жертву.

– Хотите, Дойч, чтобы я разделась? Что ж… – Она расстегнула верхнюю пуговицу. – Вы не будете разочарованы!

– Такие мосты мы наведем как-нибудь в другой раз, – сказал я. – А сейчас попрошу ближе к теме.

– Разве нам нужно торопиться? – Если бы не клыки, ее улыбка была бы очаровательной.

– Нужно, мадам, нужно. Магистр отпустил вам не так много времени. Если он явится сюда в полдень…

Улыбка вмиг растаяла. Встречаться с магистром графине явно не хотелось.

– К теме так к теме, – со вздохом молвила она. – Скажите, Дойч, вы человек религиозный?

– Ни в малейшей степени.

– Хорошо. Вам будет легче, ибо неверие поддержит вас. Не исключаю, что вы даже не поймете сказанного мной или не захотите понять. Для вас это прозвучит как шутка… Только учтите: к веселью я не расположена.

– Я тоже.

Пламя свечей вдруг всколыхнулось, хотя воздух был неподвижен, как в могильном склепе. Под сердцем у меня заледенело, на висках проступила холодная испарина. С чего бы?.. – мелькнула мысль. Страх и даже легкое опасение не коснулись меня, но я внезапно осознал ту пропасть в четыреста лет, что разделяла нас с графиней. Эта бездна была глубока и темна, но под ней таились другие пропасти, истекшие жизни тысяч и тысяч упырей, что уходили в прошлое – возможно, до слуги Гильгамеша, вампирического прародителя. В сравнении с этим провалом четыре века были сущим пустяком.

– Вам знакомо учение о Судном дне? – спросила графиня. – Это очень древний элемент практически всех религий. Когда-нибудь прервется цепь времен, мертвецы восстанут из могил, и их, вместе с живыми, будут судить боги или некий верховный бог… Всех и каждого! И будут назначены грешникам кара и мука, а достойным – рай и вечное блаженство.

Она говорила, а я смотрел в ее лицо, озаренное свечами. Их пламя сделалось сильным и мощным, будто не свечи то были, а огненные факелы. Но комната по-прежнему тонула в полумраке; свет падал только на Эльжбету Батори, и в ее глазах читалось торжество. О чем она толкует?.. – подумал я. Божий суд, грешники, праведники… Что за ерунда! Что за…

Отдаленный раскат грома. Тьма сгустилась, и только лицо графини, прекрасное и страшное, маячило перед моими глазами. Ее карминовые губы шевелились.

– Тайна, Великая Тайна… Вы хотели узнать ее, Дойч?.. вы и те, кто вас прислал?.. Так слушайте! Слушайте и знайте, что не случится в грядущем Страшного суда, не будет вам ни воздаяния, ни прощения, ни кары, ни блаженства. Судный день уже миновал, Страшный суд свершился в прошлом, и вы осуждены. Все! Все до единого! Осуждены и отданы нам во власть! Нам и вашей собственной злобе!

Рокот грома стих, пламя свечей опало. Я вытер пот со лба.

– Чушь! – Мой голос был хриплым. – Чушь, вранье, нелепый вымысел! Если б и произошло такое, разве мы забыли бы?.. Вселенское судилище, трупы встают из могил, бог, в силе и славе своей, спускается на Землю, и все это видят… миллиарды живых, десятки миллиардов мертвых… Куда они, кстати, делись, эти воскрешенные покойники?

– Суд был давно, – промолвила графиня. – Когда, никому не ведомо, но вряд ли в ту эпоху мир населяли миллиарды. Мертвецы остались мертвецами, живые – живыми, но лишенными памяти о случившемся. Это часть наказания, Забойщик.

Лицо Эльжбеты Батори казалось уставшим и поблекшим, словно изреченная Тайна выпила из нее энергию. Мрак в комнате рассеялся. В моем бокале, полном красного вина, играли огненные сполохи.

– Вижу, Дойч, вы мне не верите. Но верить вам не надо, вы должны лишь передать услышанное – тем, кто нанял вас. И еще скажите вот что… – Графиня на мгновение задумалась. – Скажите им: разве могли бы вы, людишки, творить те мерзости и пакости, которым нет числа, если бы не было правды в моих словах? Вы ненавидите нас, зовете монстрами, проклятым племенем Нергала… Но сами вы кто? Вспомните кровавые бунты, войны, революции, террор, уничтожение инакомыслящих, гибель целых народов, вспомните о том, что случилось недавно, о лагерях в вашей собственной стране, о бомбе, сброшенной на Хиросиму, и о печах Майданека… Вы сами перебили миллионы, десятки миллионов! Столько, сколько нам не съесть за сотни тысяч лет! И знаете что, Дойч… – она понизила голос до шепота, – я думаю, для кого-то из ваших Тайна тайной не была… Борджа признался, что открыл ее отцу, но я уверена, что и другие знали. Немногие, два или три десятка, но этого хватило. Они знали и ничего не боялись… знали, что живут в эпоху после Судного дня, что все вы прокляты… В двадцатом веке знали как минимум двое… вы вспомните их имена… вспомните и ужаснитесь…

– Хватит! – Я ли это выкрикнул или боль, терзавшая меня? – Хватит!

Я мог ее убить, но теперь это стало бы не воздаянием за Колю Вырия, а низкой местью человека, которому сказали правду. Очень неприятную и гадкую, но – правду! Может, Судный день и был фантазией, но остальное она не придумала – что было, то было! И потому я оставил свой «шеффилд» в кобуре, а катану – в ножнах. Я просто поднялся и вышел вон. Смех графини Батори преследовал меня.

Вокруг отеля раскинулся парк. Ели и березы, сосны и дубы, ивы и осины, дорожки, петляющие среди деревьев, пышный цветник с пионами и розами… После темной комнаты солнечный свет был особенно ярок, утренний воздух – прохладен и свеж, и пахло здесь чудесно, землей, и зеленью, и острым хвойным ароматом. Я шел к своей машине, глядел на эту благодать и думал: мир прекрасен! Мог ли бог, если он существует, пренебречь всей этой красотой? Или он лишь от нас отступился, от недостойных тварей? Мы ведь не изменились с той поры, когда случилось это пресловутое судилище, мы все так же жадны и жестоки, и слишком мало в нас любви. Пожалуй, мы стали еще хуже, ибо теперь богаты знанием, что позволяет вершить такие непотребства, какие не снились римским цезарям, испанской инквизиции и торговцам черными рабами.

Услышал ли я правду от графини? Или то была хитроумная ложь, попытка запугать и запутать меня, Гильдию, церковь и все человечество? Некая теория, вроде изобретенной Байкаловым, но вывернутая наизнанку: ведь согласно ее постулату, мир и люди отданы во власть вурдалакам и монстрам, что не являлись упырями, но были еще страшнее, еще опаснее. То, о чем говорила графиня, ужасы войн, пытки, лагеря, расстрелы, все это было для меня историей, страницами книг, кадрами фильмов и потому воспринималось умозрительно. Но и я с лихвой насмотрелся! Ужасов на пару жизней хватит! А что сам видишь, в то и веришь.

Вспомнились мне юный убивец Андрюха и барышня Ксюша, так возмечтавшая о славе, что не страшили ее зубы упырей, вспомнились «Доза» и пацанва безбашенная, что гуляла там ночами, вспомнились прислужники вампирные, и ренегат Фурсей, и мой партнер с пробитой грудью, и девушка, растерзанная у помойных баков. Много чего вспомнилось: и детский садик «Василек» в Измайлове, и Общество призрения бомжей, и «крохоборы» с «полтинниками», и мертвый Коля Вырий, и резня на свалке, учиненная нынешним утром. А больше всего вспоминались мне Анна и ее сестра Мария. Видит бог, жестокая история, и сам я дважды в ней замешан! Все это я видел лично, и здравый смысл подсказывал мне, что быть такого не должно. Не должно, если мы люди, а не звери! А раз существует такое в реальности, то не исключается, что мне сказали правду: осудил нас Создатель, проклял и бросил чудищам на растерзание. А чудища – мы сами…

И так мне горько стало от этой мысли, что захотелось вытащить ружье и пальнуть в небеса, вроде как знак подать – здесь я, Господи, слышишь?.. Здесь я, Дойч, ловец божий, усмиритель нечисти! Не оставляй меня в сомнениях! Укажи во тьме дорогу! Дай мне силы, чтобы биться с упырями! А если для меня ты не припас даров, так пожалей хотя бы Анну, пошли ей терпения и не лишай надежды! Будь к ней милостив!

– Анна, Анна!

Я выкрикнул ее имя и внезапно понял, что не о том размышляю, не о том печалюсь. Случился Судный день или не случился, покинул ли нас Бог, отдал ли кровососам и маньякам или только решил попугать – что мне до этого? От великих тайн проистекают великие проблемы, но разбираться с ними не мне. С этой вот – отцу Кириллу, патриарху, папе римскому, хоть далай-ламе в Гималаях! Любопытствовали, слуги божьи, – так получите! И решайте, что было, чего не было! А мои проблемы поскромнее, и главная – в Третьем Берендяевском. Сидит на диване, ждет меня и думает, жить или не жить… Пока решила задержаться в этой юдоли печали – видно, дорог ей Забойщик Дойч, покидать его не хочется. Опять же кровь искусственная подвернулась… Будет жить на этом суррогате, будет хранить свою тайну, а потом терпение кончится, и скажет она: убей меня, Петр, убей! Ты ведь Забойщик!

Вот моя проблема. Для кого-то, может, и пустяк, а для меня – великая.

Остановился я, уперся лбом в сосну, вдохнул ее смолистый запах, и в голове у меня прояснилось. Есть проблема – будем решать… Хоть всю жизнь!

И, не думая уже о Судном дне, о Боге, покинувшем нас, и обидных речах графини, отлепился я от ствола и зашагал к «жучку». Но не прошел и трех шагов – замер посреди дорожки, со ртом, раскрытым в изумлении.

Передо мной была дверь. Дверь в кирпичной стене с двумя окошками, утепленная черным дерматином, с блестящей ручкой из латуни. Дверь и стена торчали между двух березок, а прямо за ними рос высокий клен, всем своим видом намекая: не верь тому, что видишь. Это, мол, игра воображения или нелепая декорация.

Как бы не так! Я знал, я помнил, что за этой дверью! Неширокое помещение, что будто бы тянется в бесконечность, сводчатый потолок с лампионами, стены, облицованные дубом, а вдоль них – стеллажи, витрины, полки, сундуки… Хранилище странных предметов, лазарет Господень, как сказал Степан… Сокровенный склад, где командует ангел! Или не ангел, а некая сущность, загадочный Вселенский Кладовщик, знающий лучше визитеров, что им нужно – и не просто нужно, а необходимо позарез!

Видение шкафчиков из палисандра мелькнуло предо мной. Шкафчики, забитые косметикой и всякими снадобьями, баночки, коробочки, флакончики, запах роз, жасмина и сирени… Мази и микстуры, порошки и таблетки, разноцветные таблетки, которые я видел в прошлый раз… Синие, желтые, зеленые и шарики-крупинки, сиявшие ярче алмазов – то волшебное лекарство, которое принес Степан… Что еще там было? Что приготовил мне Вселенский кладовщик?..

Обрез, висевший под плащом, вдруг потеплел, заставив меня невольно вздрогнуть. Не спуская глаз с двери, я направился к ней, улыбаясь и думая: может, и свершился Страшный суд, и нет с нами больше ни Иисуса, ни Аллаха, ни иного божества, а Лавка – здесь! Здесь! Вот она!

Дверь отворилась, и я вошел.

Интермедия 5

Фрагмент заметки

«Христианская правда» от 28 июня.

Орган ВНУО, российской православной партии

…гнусные клеветнические слухи. Повторяем: это клевета, распространяемая безбожниками, врагами Церкви Христовой, ненавистниками любой веры, любого вероисповедания. Они утверждают, что за последние две недели ряд высших иерархов покончили жизнь самоубийством, хотя подобный акт греховен с точки зрения любой из трех мировых религий. Они называют среди этих иерархов далай-ламу, нескольких великих муфтиев, ряд видных деятелей католической, православной и протестантской церквей и даже его святейшество папу! Гнусная ложь дешевых журналистов-щелкоперов, что гоняются за сенсациями! На самом деле его святейшество папа, будучи в преклонном возрасте…