Алан не собирался вступать в научный спор, а уж в псевдонаучный — тем более. Если его оторвали от работы, то это вовсе не значит, что он намерен спорить до хрипоты о заведомо недоказуемых вещах. И уж подавно, его не интересует теория хаотичности, как сам факт, так и определение хаоса. Поэтому он коротко ответил:

— Нет.

— Нет? — еще веселее удивился Малколм. — А как же тогда с уравнением необъяснимой притягательности? Доктор Сетлер, я отказываюсь признавать, что вы не знаете о необычайной притягательности!

Элли улыбнулась, а Джон Хаммонд спокойно констатировал, обращаясь непосредственно к Джереми Эль Спайзеру:

— Я везу ученых, а ты везешь ненормального. Он сидит рядом с тобой, и зовут его Ян Малколм.

Малколм захохотал снова.

* * *

Сверху остров выглядел, как яркое зеленое пятно на лазурном фоне океанских волн. Белые барашки разбивались о прибрежные скалы, и брызги, сверкающие словно звезды, вздымались влажной стеной. Грант улыбнулся, рассматривая миниатюрную радугу, повисшую над серым берегом. По кронам деревьев пробегала дрожь, разрисовывая тропическую листву в более глубокие тона. Сквозь темную зелень проглядывали серые коробки административных строений, производящие довольно гнетущее впечатление и до неприличия не вписывающиеся в окружающий их пейзаж. Несколько раз мелькали длинные прямые лезвия причалов, вонзавшиеся в мягкую голубизну океанской глади. Покачивались на волнах катера, вокруг которых тоже висела туманная дымка микроскопических капель. Они ударялись цветными бортами о бетон пристаней, и их было не меньше десятка.

«Хью-Кобра» завалился набок и понесся вглубь острова, почти касаясь брюхом верхушек деревьев. Он то поднимался в небо, то вновь нырял вниз, надсадно взвывая двигателями. Дважды Грант замечал на горизонте огромные плешивые холмы, сплошь каменистые, светло-серые. Холмы эти портили вид. Они казались уродливо-чужими, непонятно как попавшими в сплошной растительный мир поднимающийся от земли до самого неба. Скалы, увитые плющем, устремлялись вверх, расщелины прорезали равнины, ломая ровный фон джунглей. Пестрые пятна тропических цветов вносили приятное разнообразие в богатейшую гамму зелени. Грант удивлялся богатству красок этого крохотного, возникшего посреди бескрайнего океана мира. Солнце освещало остров, придавая ему торжественно-праздничный вид.

«Должно быть, вот так же Колумб рассматривал появившуюся на горизонте изломанную линию берегов Америки», — ни с того, ни с сего подумал Грант. Ему казалось, будто его забросили на миллионы лет назад, и он, будучи в безопасности, с изумлением и благоговением созерцает первобытную, не изуродованную грубым, беззастенчиво-нагловатым вмешательством цивилизации дикую природу. Иллюзия была удивительно реальной. Этот остров сохранил первозданную красоту.

— Вам нравится, доктор Грант? — мягко спросил Хаммонд.

У него сейчас был странный голос. Так мать спрашивает, понравился ли окружающим ее ребенок.

— Вид великолепный. Я рад, что природа острова сохранена.

— О, да, да. Я с самого начала решил: никакого асфальта, бетона и прочей тяжеловесной глупости, — кивнул бородач. — Кроме самого необходимого.

— Что вы понимаете под самым необходимым? — осведомилась Элли.

— Постройки. Часть из них выполнена из дерева, — в основном, это комплекс для посетителей, но административная часть собрана из блоков. Так же причалы и площадка для вертолетов. Но никаких дорог. Дороги уродуют, портят вид. Заметьте, собственно, разрушение и уничтожение лесов всегда начинается именно с этого. Приходит какой-нибудь болван в удивительнейший лес и говорит: «Здесь будет хайвей!» Все. Через полгода вы не узнаете этого места. Где лес? Его нет. Его вырубили. Кругом голая степь, бетон и машины. Армада машин и миллионы тонн бетона. Конец жизни. Пришел человек. Человек-гений. Но гений разрушения, при том, что мог бы созидать! Человечество делится на две части: созидателей и разрушителей. Причем, замечу с прискорбием, вторых все-таки гораздо больше.

— Довольно банальная истина, — заметил Малколм. — Знаете, Джон, человек, пожалуй, самое странное и страшное существо из всех, существующих в природе. Суперэгоист, пытающийся подчинить себе все. Все он хочет повернуть на благо, но на благо себе. Себе, другим людям, потенциальным потребителям, не важно. Людям! Вот что. Разговоры о созидании и разрушении вести с ним так же бесполезно, как с новорожденным о пользе диетического питания. Малышу нужна материнская грудь. Человек искренне считает, что не может обойтись без каких-то вещей, и берет их, разрушая все остальное с идиотской улыбкой. Даже если ему сказать: через год ты высосешь из земли всю нефть, газ, выкопаешь весь уголь, все ископаемые, и планета полетит в тартарары, думаете, его это остановит? Никогда в жизни. Человечество, действительно, делится на две части. Но не на разрушителей и созидателей, а на глупцов и слепых. И те, и другие опасны. Потенциально.

— И что же вы предлагаете? — спросила вдруг Элли. — Истребить и тех и других? Загнать в резервации, чтобы не топтали траву и не вырубали леса? Что?

— Ничего, доктор Сетлер, — Малколм улыбнулся. — Абсолютно ничего. Ни то, ни другое, ни третье, что бы вы ни предложили. Процесс необратим. Люди привыкли к своей жизни. И ничто не остановит их. Ничто.

— Мда, — хмыкнул Хаммонд. — А я смотрю, вы — неисправимый оптимист, Малколм. Глобальный оптимист.

— Еще бы, — захохотал тот. — Я признаю только большое.

— Я так и думал, — улыбнулся Хаммонд. — Я так и думал.

Грант посмотрел на него с интересом. В принципе, ему больше была близка позиция Джона, но и в словах Малколма заключалась определенная доля истины. Скажем: созидатель, балансирующий на узкой грани между благом и катастрофой. Человек странен, но далеко не однозначен и не прост. Нельзя говорить: это он делает во благо, а это — во зло. Жизнь куда сложнее рассуждений. Хотя бы тем, что всегда есть варианты. Всегда. Не полярные. И можно рассматривать ситуацию с нескольких точек зрения и находить аргументы для обеих сторон. Но в одном-то Малколм прав безусловно: обязательно найдется идиот, слепец или еще кто-нибудь, кто по этой глупости, слепости, а может, и просто из гуманных побуждений вселенского масштаба перевернет самое хорошее дело так, что всем станет тошно. Сотворит нечто, достойное фильмов Хичкока, или романов Дина Р. Кунза, или еще чего-нибудь не менее жуткого. Такого, что земля застонет. Он вздохнул, возвращаясь к действительности, и вдруг понял, что Хаммонд уже несколько минут увлеченно рассказывает о чем-то, и все слушают его, причем слушают с интересом, и сам он, Алан Грант, тоже делает вид, что слушает, точнее, внимает, и даже качает головой иногда.

— … на растительность это повлияло благотворно, — продолжал повествовать Хаммонд, оживленно жестикулируя пухленькими ручками, — но вызвало сильные воздушные потоки, к счастью, теплые. Тем не менее, нам пришлось отказаться от пассажирских перевозок на вертолетах. Для посетителей мы будем использовать катера. Это, наверное, даже к лучшему. С воды остров смотрится просто ошеломляюще.

(Гранта передернуло. «Ну, вот и появился созидатель», — подумал он.)

— А вы не боитесь, что ваши эксперименты приведут к нарушению природного баланса? — спросил вдруг Малколм.

— Землетрясения, наводнения, извержения вулканов? — лукаво улыбнулся Хаммонд. — Нет. Не боимся. Видите ли, доктор, в основе этого парка лежат жесткие расчеты, проверяемые годами. Тысячи экспериментов, тысячи опытов, целая команда ученых. Нет.

— Никогда не знаешь, что может произойти, — возразила Элли. — Эксперименты, расчеты, это, конечно, хорошо, но естественная природа отличается от лабораторного стола. Те результаты, что получались в лаборатории, могут не оправдаться в реальной обстановке.

— Меня окружают пессимисты, — грустно заключил Хаммонд. — Я думаю, мы возобновим этот спор после осмотра парка, когда вы увидите все собственными глазами. А пока, я думаю, будет лучше, если вы пристегнетесь. Когда геликоптер начнет снижаться, немного покидает. Горки. Так что, держитесь.

— Этого-то я и боялся, — с веселым отчаянием пробормотал Малколм. — Держитесь, ребята, у меня уже начинается приступ морской болезни.

Вертолет дрогнул. Двигатель вдруг завыл, пискливо и тонко. Налетевший порыв ветра заставил машину забиться в приступе механической агонии. Дребезжало все, начиная подвесными полками и заканчивая заклепками в борту. Мотор выбивался из сил. Когда «кобру» особенно трясло, у Гранта лязгали челюсти. До боли в скулах. Ветер, всемогущий, злобный, забавлялся с вертолетом с упоением капризного ребенка. Он выл в тон двигателю. Этакий тревожный дуэт, вселяющий мысль о неизбежной катастрофе, груде дымящихся обломков и малозначимости человеческой жизни. Геликоптер вдруг резко рухнул вниз, так же резко затормозил и мягко коснулся полозьями земли. Все вздохнули с облегчением. Хаммонд отстегнул ремень, улыбнулся и возвестил:

— Ну, вот мы и прибыли, джентльмены. Добро пожаловать в Юрский парк!

* * *

С земли остров выглядел еще более впечатляюще, чем с воздуха. Деревья-великаны обступили вертолетную площадку, расположившуюся на берегу небольшого озера, в перламутровую воду которого с ровным рокотом низвергался двенадцатиметровый водопад. В траве пестрели роскошные исполинские орхидеи нежнейших оттенков. В воздухе висел густой сочный аромат сладких тропических плодов. К нему примешивался запах хвои, свежей смолы и душистой мяты. Элли огляделась и засмеялась довольно.

— Здесь чудесно, правда, дорогой?

Грант улыбнулся:

— Да, здесь неплохо.

— Доктор Сетлер более откровенна в своих оценках, — заметил польщенный Хаммонд.

— Она всю жизнь смотрит на деревья, — возразил Грант, — я же ковыряюсь в земле.

— Но, тем не менее, вы можете убедиться, что доктор Сетлер не преувеличивает, — заметил бородач.

— Разумеется. У нее, вообще, тонкое чувство прекрасного.

Малколм засмеялся:

— У вас болит зуб, Алан?

— С чего вы взяли?

— Слишком уж вы мрачный, — он провел вокруг себя рукой. — Оглянитесь. Настоящий рай. «Гринпис» умер бы от восторга.

Грант пожал плечами:

— Я и не говорю, что здесь плохо.

— Но ваш вид говорит об этом.

— Вам показалось, — ответил Грант и предпринял попытку улыбнуться. Удалось.

— Хотите совет? — спросил Малколм. — Забудьте, что вы работаете. Расслабьтесь. Просто уик-энд. Думаю, вам сразу станет легче.

— Я постараюсь воспользоваться этим советом.

Из-за кустов вынырнули два открытых «Лендровера». Выкрашенные в красный цвет, с разбегающимися по капоту желто-оранжевыми языками нарисованного пламени и странной эмблемой на дверцах: черный скелет Тираннозавра, под которым белая, с черной же каймой, надпись: «Юрский парк».

Хаммонд широким жестом радушного хозяина пригласил гостей в машины.

— Для начала мы посетим лаборатории, затем — обед и, собственно, осмотр самого парка. Вот наша программа на сегодня.

Малколм опять хохотнул и первым залез на переднее сиденье «Лендровера». За ним последовали Элли и Грант. Хаммонд и Эль Спайзер разместились во втором автомобиле.

Машины тронулись. Через полкилометра на пути выросло десятиметровое проволочное ограждение, на котором висела табличка: «ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ВОЛЬТ! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!». «Лендроверы» медленно миновали узкие пропускные ворота.

— Ого, — усмехнулся Малколм. — Эти ребята здорово охраняют свой парк от внешнего мира.

— Или внешний мир от парка, — предположила Элли.

— Возможно и такое, — согласился Малколм. — Но мне почему-то больше нравится первый вариант.

— Боитесь?

— Нет. Просто думаю о том, что же за экспонаты в этом парке. Такие заграждения, пожалуй, великоваты даже для слона. Разве что Хаммонд вывел новую породу китов… Сухопутный кит, как вам?

— Не очень, — честно призналась Элли.

— Мне тоже, — вздохнул зоолог. — Но это было бы, по крайней мере, интересно.

Во второй машине в это же время Хаммонд объяснял Эль Спайзеру, указывая на тянущиеся вдоль дороги стальные линии ограждений:

— Пятьсот километров электрифицированной ограды. Весь парк разбит на секторы, каждый сектор отделен от остальных таким вот ограждением. Система безопасности работает нормально. Успокойтесь, получайте удовольствие.

— Ваш несчастный случай говорит об обратном, — веско возразил адвокат.

— Ах, вот что вас беспокоит, — засмеялся Хаммонд. — Успокойтесь. Несчастный случай произошел из-за небрежности самих рабочих при транспортировке рептилии. Ограждения здесь не при чем. Ни разу за три года ни одна рептилия не смогла вырваться за пределы периметра своего сектора. Ни одна, ни разу. Вы преувеличиваете значение одного-единственного несчастного случая, произошедшего первый раз за всю историю Юрского парка. Зачем делать из мухи слона? Никто же не кричит, что надо отключить и выкинуть все газонокосилки только потому, что какой-то болван по собственной неосторожности сунул в одну из них руку. Если бы этот парень, рабочий, был более внимателен, с ним бы ничего не случилось.

— Тем не менее, Джон, — холодно и спокойно подвел черту Эль Спайзер, — это не воскресная экскурсия, не стоит заблуждаться по данному вопросу. И я, и люди, сидящие в другой машине, приехали сюда для того, чтобы серьезно — очень серьезно — исследовать надежность вашего парка. Инвесторы обеспокоены. Через сорок восемь часов я или убежден, что Юрский парк может приносить деньги, или нет. Запомните это, Джон. Имейте это в виду.

— Конечно, конечно, — согласился Хаммонд. — Но еще до того, как истекут восемнадцать часов, мне придется умерять ваши восторги.

— Очень на это надеюсь, — сухо усмехнулся Спайзер и отвернулся к окну.

* * *

Примерно через три километра «Лендроверы» переползли через высокую гряду холмов и оказались на огромной равнине. Справа высились гигантские деревья, стоящие монолитной непроницаемой стеной. Увидев их, Элли подобралась. Гранту было знакомо это ее состояние. Такое случалось каждый раз, когда она сталкивалась с чем-либо неожиданным и интересным. Глаза Элли сузились, губы сжались в тонкую напряженную линию. Она подалась вперед, со все возрастающим интересом рассматривая буйную взъерошенную растительность.

Грант, зная, что в такие моменты ее лучше не трогать, вздохнул, повернулся к левому окну и застыл с отвисшей челюстью. Волнение, охватившее его, было настолько сильно, что он едва не задохнулся, мгновенно потеряв дар речи. Это был шок, подобных которому Алан не испытывал ни разу в жизни. Элли еще не видела того, что видел Грант, и продолжала бормотать:

— Велвитшия… Этого не может быть. Они растут только в пустыне юго-западной Африки… Откуда?.. Боже! Кордайтес, Вильямсония, Беннетитес, Волтзия, меловой период! Черт, этого просто не может быть, просто не может быть… Алан! Эти растения давно вымерли! То есть… Эта штука здесь…

— Элли… — Грант просто схватил девушку и развернул лицом к тому, что уже успел увидеть сам. В сотне метров от того места, где стояли «Лендроверы», величественный и огромный, лениво-медлительный, едва переступая колоннообразными ногами, шагал Диплодок. В нем было не меньше тридцати метров длины и почти десять высоты.

Элли зачарованно прошептала:

— Господи… Это… Это — динозавр…

— Ему удалось… — пробормотал одновременно и восхищенно и растерянно Малколм. — Сумасшедший сукин сын. Ему все-таки удалось сделать это…



Диплодок, покачивая длинной шеей, подошел к стоящей чуть поодаль тиссовой роще и принялся невозмутимо ощипывать зеленую крону, без труда обламывая сучья толщиной в человеческую руку. Его не интересовала возня внизу. Он всхрапывал, стараясь достать особенно понравившиеся ветви, фыркал, переступал ногами. Огромное тело, серое и шершавое, непрестанно двигалось. Могучие мышцы напрягались, выделяясь под толстой кожей гигантскими узлами, и опадали.

Грант выбрался из машины и торопливо пошел, а затем и побежал к динозавру, словно желая убедиться, что это не ловкий трюк, не потрясающе точная проекция, не механизм, а настоящий, реальный, существующий в действительности диплодок. Рептилия, последний экземпляр которой вымер примерно сто тридцать пять миллионов лет назад. Следом за ним побежала и Элли. Затем, вальяжно, с видом весьма довольным, пошел Хаммонд. Бородач, добрый сказочный гном, сделавший то, что не удавалось никому до него. Кроме Бога, конечно. Он и ощущал себя почти Богом. Лишь Малколм и Спайзер остались в машинах. Один все повторял: «Ему удалось…», второй пробормотал убежденно:

— На этом парке можно сделать целое состояние. Горы денег. Океаны денег. Потрясающе!

В деньгах адвокат разбираться умел.

Диплодок повернул маленькую пупырчатую голову, посмотрел куда-то вдаль, медленно ворочая челюстями, и вновь протяжно и звучно вздохнул.

Грант замедлил шаг, остановился. Хотя его рассудок отказывался верить тому, что видели глаза, но факт оставался фактом: перед ним стоял живой динозавр.

— Посмотри на него, — сказал он восхищенно подбежавшей девушке. — Посмотри. Настоящее древнее существо.

— Это что-то невероятное, — прошептала Элли. — Сколько он в высоту? Метров девять-десять?

— Не меньше. Не меньше. Господи, я не могу поверить. Настоящий динозавр. Настоящий! Динозавр! Ущипни меня.

— Пока мы тут разговариваем, — раздался у них за спиной довольно мурлыкающий голос Хаммонда, — Ти-рексы километрах в трех отсюда. Целое семейство.

— Чтоооооо? — от удивления у Гранта едва не полезли глаза на лоб. — Стоп. Подождите секунду. Дайте мне прийти в себя. Повторите еще раз. Я не ослышался? Вы сказали «Ти-рексы»? Тираннозавры? Вы сказали, у вас имеются Тираннозавры?

— Да, — довольный произведенным эффектом, скромно ответил Хаммонд. — Вы не ослышались. Я сказал: «У меня есть Тираннозавры». Несколько отличных особей настоящих живых Тираннозавров.

Грант почувствовал, как земля медленно поплыла у него из-под ног.

— Алан, спокойно, — пробормотала Элли. Хотя голос ее отнюдь не поражал невозмутимостью, но держалась она все же лучше. Возможно, причиной тому являлось то, что Элли была палеоботаником, специалистом по вымершим растениям, и не так остро воспринимала эту, ставшую возможной, невозможную истину.

— Доктор Сетлер, доктор Грант, — торжественно возвестил Хаммонд. — Вы в парке юрского периода. Это и есть чудо. Плод человеческого гения!

— Я раздавлен, — прошептал Грант. — Я просто раздавлен. Как вам это удалось?

Хаммонд с откровенно довольным видом кота, которому почесали за ухом, потеребил свою аккуратную седую бородку и промурлыкал:

— Я покажу и объясню вам все. Но чуть позже. Это тоже входит в нашу программу. А пока давайте вернемся в машину.

Диплодок ухватился зубами за острую верхушку высокого кипариса, изящно-плавным, лишенным даже намека на усилие движением переломил ее и принялся меланхолично жевать, погладывая сверху вниз влажными темными глазами.

— И что вы думаете по этому поводу? — спросил Малколм, когда Алан и Элли забрались на свои места.

— А что думаете вы? — спросил в ответ Грант.

Он действительно не мог бы сейчас сказать, что он думает. Слишком велико было перенесенное две минуты назад потрясение. Его мозг, столкнувшись с заведомо невозможным фактом, сейчас медленно оправлялся от шока, усваивая информацию, умещая ее в рамки разумного, существующего мира.

Малколм, к немалому удивлению Гранта, не выглядел раздавленным. Обескураженным — да, но и только.

— Я? — он усмехнулся, однако в этом смешке не было обычной беззаботности. — Я думаю, что Джон — большой любитель эффектов.

— И только-то? — спросила Элли. — Это и все, что вы можете сказать?

— Конечно, — Малколм вздохнул и пояснил. — Видите ли, Алан… Вы не возражаете, если я буду называть вас «Алан»?

— Нет.

— Так вот, дело в том, что и вы, и Элли по роду работы привыкли иметь дело с давно вымершими животными. Ваш мозг знает, что динозавров не существует в природе. Для вас это — аксиома. Истина, не требующая доказательств.

— А ваш мозг знает что-то другое? — довольно резко спросил Грант.

— Нет, разумеется. Но для меня вымирание динозавров не является непреложным фактом. Я работаю с живыми организмами. И, честно говоря, иногда мне в голову приходила мысль: если живы вараны, змеи, крокодилы, если они умудрились переползти из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, то почему бы того же не сделать и динозаврам? Я знаком с Джоном около десяти лет, и мне известна его идея относительно создания такого вот парка, хотя, откровенно говоря, я сильно сомневался в успехе, но, в любом случае, так или иначе, мой мозг был более подготовлен, чем ваш.

— По-моему, вы бравируете, — констатировал Грант.

Малколм пожал плечами:

— Можете расценивать это и таким образом. Однако, посудите сами, вы же не вопите от удивления, увидев промышленного робота? Так почему же вас повергают в шок динозавры?

— Да, но это разные вещи, — быстро возразила Элли.

— Абсолютно одинаковые, — усмехнулся Малколм. — Абсолютно, уверяю вас. И то, и другое — дело рук человеческих. Человеческого труда. Искусственно созданные животные. Поверьте мне, Алан, вы начнете скучать уже через три часа. Первый динозавр повергает вас в восторг, второй вызывает более умеренную реакцию, третий оставляет вас довольно спокойным, а четвертый не вызывает ничего, кроме скуки. Животное из пробирки, оно не знает этого мира, оно апатично, спокойно, в нем нет тех выработанных столетиями навыков, как у его предков. Настоящих предков, я имею в виду. Еду ему подносят на блюдечке, не нужно затрачивать усилий на охоту. Скука, скука.

Грант слушал Малколма с удивлением. Он не думал о подобной стороне дела. Разум протестовал против доводов, которые приводил зоолог. Грант верил собственным глазам, а они видели живого естественного динозавра. Не машину, а нормального Диплодока.

— Думаю, что вы ошибаетесь, — наконец сказал он. — Это не механические рептилии.

— А я и не говорил, что они механические.

— Бросьте, Ян, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. По-вашему, КАК Хаммонду удалось вывести этих животных?

— Вы подразумеваете сам процесс или материал?

— Материал.

— Нуууууу… — Малколм потер висок указательным пальцем. — Существует несколько способов, но мне кажется, Джон использовал цепочки ДНК настоящих, умерших когда-то динозавров. Только вот, ума не приложу, как он их раздобыл?

— Это не важно, — отмахнулся Грант. — В главном вы правы. ДНК! А значит, и генетическая память этих рептилий идеально повторяет заложенное в генах их предшественников. Копирует гены. Понимаете, инстинкты этой особи в точности соответствуют инстинктам подлинного динозавра юрской эпохи.

Малколм пожевал губами, задумчиво глядя на собеседника.

— Возможно, вы и правы. Очень возможно. Но я не думаю, что во всем. Зачатки инстинктов, может быть, и есть в этих тварях, точнее, были, но их, наверняка, уничтожила местная беззаботная жизнь.

— Посмотрим.

Разговор оборвался. Все вглядывались в буйную растительность за окном: не покажется ли в густых, плотных, непроницаемых зарослях черная спина Тираннозавра, Игуанодона или еще какой-нибудь рептилии.

Грант вдруг с удивлением осознал, что если бы такое произошло, его реакция была бы, действительно, более умеренной. От понимания этого факта у него почему-то испортилось настроение.

«Этот парень прав, — признался он сам себе. — Прав. Мне станет скучно, и, возможно, даже быстрее, чем ему кажется. Черт побери! Этот зоолог, Малколм, учит меня палеонтолога!» — Грант покачал головой и повторил мысленно: — «Черт побери!»

«Лендроверы» углубились в джунгли. Они довольно резво бежали по узкой дороге, защищенной с обеих сторон высоким заграждением. Синие сигнальные лампы показывали, что ток включен и оснований для беспокойства нет. Элли увлеченно крутила головой и восхищенно охала, когда замечала одно из многочисленных, давно вымерших растений. Грант с хмурым видом слушал ее восторги, недоумевая, почему она до сих пор удивляется. Чем растения отличаются от животных? Или, может быть, в случае с женщиной «правило Малколма» не действует?

Ему захотелось курить. С тех пор, как он оставил эту привычку, прошло уже почти пять лет, но сейчас чувство вернулось, сильное до сумасшествия. Грант даже ощутил привычный плотный цилиндр «Мальборо» в пальцах, на губах и языке появился давний забытый привкус табака, горло перехватило легким сладковатым дымом. Он опустил глаза, желая удостовериться, что сигареты нет. Иллюзия была на удивление реальной.

Ветви огромных папоротников, смело преодолевавших высоковольтное заграждение, с мягким шелестом скользили по дверцам и крыльям «Лендроверов». Над головами людей, в зеркально-ледяной застывшей голубизне бездонного неба, на фоне невесомых, наполненных воздухом белесых облаков вычерчивали надуманные, но идеальные в этой надуманности узоры исполинские птицы. Джунгли за оградой были переполнены жизнью. Грант чувствовал ее. Она существовала, невидимая, напряженная, ворчащая хищно, боящаяся, подвижная. Запахи казались материальными, звуки могли рассказать обо всем, что происходило за бархатно-зеленой, цветасто-пестрой колышущейся портьерой листвы. Грант ощущал их кожей. Он проникал в саму суть этой дикой природы, как делал это миллионы лет назад первобытный человек, согнувшийся у костра, обмотанный в шкуры убитых им же животных. Токи ее обволакивали тело, и палеонтолог почувствовал возбуждение от этого странного всепроникающего понимания. Глубинного знания, так неожиданно проснувшегося в нем.

— Ага, похоже, мы приехали, — нарушил молчание Малколм. — Святая святых Юрского парка. Храм Будды Хаммонда. В этом весь Джон.

Грант посмотрел вперед и увидел главное административное здание. Бетонный куб с идеально выверенными формами, выпадающий из пейзажа даже больше, чем казалось с воздуха. Неуместное, как рахит среди пышущих здоровьем атлетов, здание «вылуплялось» из толстого ковра травы и плюща, поднималось вверх, уродуя кроны деревьев, на два этажа и обрывалось. Серый, чахоточно-болезненный уродец, вторгшийся в чужую жизнь с бесцеремонностью, свойственной лишь людям.

Элли, похоже, испытывала те же чувства. Она наклонилась к уху Гранта и прошептала:

— Туристам этого не покажут. Через год его уже не будет видно. Плющ делает свое дело.

Действительно, тонкие, кажущиеся хрупкими нити плюща, сплетаясь в толстые и прочные канаты, тянулись вверх, взбирались по стенам, хороня под собой чуждое природе. Она затягивала раны. Пока их было слишком мало, но за год плющ, вьюн и лианы вполне могли бы скрыть здание от людских глаз.

Хаммонд прошагал мимо, обернулся и указал рукой на главный вход.

— Прошу! Мы почти на месте. Еще минута, и парк откроет вам свои тайны.

Первым прошел Эль Спайзер. За ним, счастливо увязая ногами в зеленом ковре, Элли. Грант зашагал следом. Догнавший его Малколм обронил, словно невзначай:

— А теперь подумаем: зачем бы Хаммонду устраивать весь этот спектакль с Диплодоком?

Беспечно насвистывая, он миновал Гранта и присоединился к Спайзеру, сразу завязав с адвокатом оживленный разговор. Алан задумчиво смотрел в широкую кожаную спину и думал, чего же добивается этот странный человек? Что он знает? Или о чем догадывается?

Автоматически открылась массивная, непроницаемая стальная дверь, и Хаммонд ввел гостей в бетонный лабиринт.

— Основные помещения, — вещал он, — расположены под землей. Здесь, говоря образно, лишь вершина айсберга: вход и зал, в котором экспозиция наших находок. Что-то вроде музея нашего парка. Он, кстати, построен из дерева и почти совсем не виден. Мы решили, что большие строения портили бы вид. Полная естественность пейзажа, вот чего добивались наши специалисты. Стопроцентная иллюзия дикой природы. Первобытный мир.

«Вот именно, иллюзия», — подумал Грант.

Они углублялись в здание, подобно термитам, ползущим в своей бесконечной норе.

Вскоре Грант перестал ориентироваться в проделанном ими пути. Если бы ему предложили самостоятельно найти дорогу к выходу, он, пожалуй, не смог бы сделать этого. Безликие ровные стены, одинаковые и хмурые, вытянулись в один длинный тоннель. Тоннель, не имеющий начала и конца. Все двери в нем были почти точной копией входной. Такие же незыблемые, огромные, давящие. Они будут стоять и стоять, веками, тысячелетиями, переживая и динозавров, и их создателя. И Гранта, и Малколма. Все, весь мир обратится в тлен, пыль, серую пустыню, посреди которой будут стоять эти ровные кубы со стальными метровыми дверями. Символ человека.

Грант вздохнул, стряхивая с себя им же самим придуманную мрачную картину.

— Портики, колонны, балконы, — пробормотал идущий впереди Малколм, — исключительное разнообразие.

Хаммонд услышал.

— Да, недостатки архитектуры оправдываются лишь тем, что мы стремились по возможности меньше нарушать слой почвы. Знаете, иногда становишься сентиментальным.

— Конечно, — совершенно серьезно кивнул зоолог.

— Итак, мы на месте!

Бородач открыл очередную дверь, и они вошли в небольшой зал. Семь рядов удобных, обтянутых коричневой кожей кресел застыли справа, словно в салоне самолета. Слева во всю стену матово белел панорамный экран.

— Собственный кинотеатр? — предположила Элли.

— Входите, входите, — Хаммонд широким жестом обвел рукой зал, — рассаживайтесь, где вам будет удобно.

Гости начали занимать места. Бородач, улыбаясь, забрался на небольшую эстрадку перед экраном и хорошо поставленным голосом сообщил:

— Мы создаем увеселительный парк для всего мира! Тут собраны последние достижения техники, и не только техники. Юрский парк — настоящая вершина научной мысли. Венец человеческого творения.

— Скромность, — почти беззвучно прошептал Малколм, — вот что меня привлекает в этом человеке!

— Все применяют трюки, — продолжал тем временем бородач, — но мы создали и продолжаем создавать живые биологические экспонаты! Они захватят воображение всей планеты!

— Интересно, — вновь подал голос зоолог, — где он взял ДНК динозавра?

— А вот и я! — хлопнул в ладоши Хаммонд. — Я уже иду!

Сзади тихо застрекотал кинопроектор, и на экране вдруг появился Джон Хаммонд. Экранный Хаммонд вышел из-за кулис и весело поздоровался:

— Здравствуйте, дамы и господа. Здравствуй, Джон.

— Здравствуй, — откликнулся подлинный Хаммонд.

— Прости за любопытство, но… Как я сюда попал? — осведомился кино-Хаммонд.

— Сейчас объясню. В течение следующих тридцати минут собравшиеся выслушали целый доклад о ДНК, динозаврах и возрождении последних, благодаря всего лишь одной капле крови.

— Сотни лет назад, тысячи и миллионы лет назад существовали комары, — вещал из динамиков веселый голос бородача. — И так же, как и сегодня, они питались кровью животных, динозавров. Иногда после укуса динозавра комар садился на ветку дерева, и его заливало смолой. Спустя некоторое время дерево умирало и окаменевало, — как и динозавры, — сохраняя комара внутри. Эти окаменевшие остатки смолы, которые мы теперь называем янтарем, пролежали в земле миллионы лет.

На экране комар кусал гигантского бронтозавра, заливался смолой, раскапывался симпатичными бравыми парнями, лихо потрошился с помощью шприца и иглы, а капля крови помещалась в пробирку.

— Пока не пришли ученые Юрского парка, — победно повысил голос Хаммонд.

— Можно подумать, что здесь рекламируют «кока-колу», — ухмыльнулся зоолог.

— Используя сложнейшую технику, они извлекли комара, взяли образцы крови и получили ДНК динозавра!

Далее последовала еще более длительная лекция, в течение которой Малколм, Алан и Элли ерзали в своих креслах. Лишь Эль Спайзер оставался спокойным. Он ничего не понимал, но зато внимательно слушал, одобрительно покачивая головой. Адвокат чувствовал себя причастным к уникальному эксперименту. Контролером. Если не самого Господа Бога, то кого-то, очень на него похожего.

— Используя суперкомпьютер, наши ученые воссоздали ДНК динозавра, нашли разрывы в цепочке, воспользовались ДНК лягушки и получили… малютку динозавра! — закончил Хаммонд. — Это все, конечно, упрощенно, на самом деле все было гораздо драматичнее. И дороже.

Адвокат засмеялся. Один.

— Поехали дальше!

Бородач хлопнул в ладоши. В стенах с мерным гулом заработали мощные моторы, натягивая лебедки. Те, в свою очередь, натянули тросы. Экран быстро покатился в сторону и через десять секунд исчез в стене, открыв огромное окно. За толстым стеклом сновали люди в белых халатах, сосредоточенные, молчаливые, занятые своим очень важным делом.

Грант напрягся. Ему стало интересно. Действительно, очень интересно. Там, за стеклом, не разговаривали, там работали. Под плексигласовыми колпаками зарождалась жизнь. Там умирали, исчезали, превращались в ничто сотни зародышей. Но десятки выживали, проклевывались, выбирались на свет. Процесс сродни творчеству.

— Это все оглушительно, Джон, — сказал Грант. — Это… персонажи? Актеры?

— Нет, нет, — быстро и весело сообщил бородач. — Это не стереокино. Это живые люди, научные работники Юрского парка!

— А нельзя ли взглянуть на их работу поближе?

— Конечно. Пойдемте.

Стекло ушло в сторону следом за экраном. Гости поднялись по узеньким ступенькам, пересекли стену и спустились в лабораторию.

— Здравствуйте, — громко сказал Хаммонд.

— Здравствуйте, сэр, — раздалось со всех сторон.

— Вот, смотрите. Это наш инкубатор.

У дальней стены лаборатории Грант увидел обширный стол, над которым жарко горели яркие хирургические лампы. За высокими бортами золотился песок, в котором белели аккуратные бока крупных яиц. Механическая трехпалая рука зависла над инкубатором, бережно перевернула их и вновь пропала за границей светового пятна. Все это заняло не больше минуты. Малколм наблюдал, стоя неподвижно, сунув руки в карманы джинсов. Элли чуть приоткрыла рот от восторга. Глаза ее возбужденно блестели. Она теребила указательный палец правой руки. Эль Спайзер рассматривал оборудование, ряды компьютеров, автоклавы, в которых что-то вращалось, гудело и щелкало, электронные микроскопы, несколько инкубаторов поменьше, принтеры, с резковатым писком выводящие знаки, символы, формулы — информацию, тысячи, миллионы бит информации. И это только одна лаборатория!

Адвокат был практичным человеком. О научной стороне дела пусть думают Малколм, Грант и Сетлер, он же думает о финансах. И то, и другое одинаково важно. Молчаливые белые фигуры, словно призраки, бесшумно скользили по лаборатории.

«Не менее двадцати человек, — подумал Спайзер, — и только первоклассные умы. Есть чем гордиться. Этот парк пока качает деньги из инвесторов. И большие деньги. Но когда он начнет отдавать, о-о-о… Фантастика! Пожалуй, так и нужно доложить клиентам. Юрский парк — это настоящий Форт-Нокс[2]. В нем заложены тонны золота. Громадные деньги. Просто грандиозные!»

Сзади, из-за спин, вынырнул низкорослый лаборант-японец.

— Добрый день, сэр, — тихо, тщательно выговаривая каждую букву, поздоровался он. — Вы пришли в очень удачное время. Сейчас должно произойти вылупление.

— Почему меня не предупредили? — нахмурился Хаммонд. — Я настаиваю, чтобы меня каждый раз предупреждали! Я хочу присутствовать при этом!

— Конечно, сэр, — кивнул японец.

Он указал рукой на инкубатор. Гости подошли ближе, собрались вокруг стола, внимательно разглядывая яйца, стараясь угадать, какое же из них будет первым. Хаммонд согнулся так, что его седая бородка почти коснулась белой скорлупы. Несколько секунд он, как и все, смотрел на ровные ряды яиц, а затем почти шепотом спросил:

— Какое?

— Это.

Японец улыбнулся, указав на угловое, крупное с желтыми прожилками яйцо. Хаммонд бережно извлек его из песка и начал поворачивать перед глазами. Внезапно лицо бородача потеплело, расплылось в ласковой радостной улыбке. Он повернулся к гостям и продемонстрировал крохотную поклевку на острой стороне яйца.

— Вы видите? Он сейчас вылупится! Сейчас! Несколько минут, и вы станете свидетелями настоящего рождения настоящего динозавра!

Малколм внимательно смотрел, как по поверхности скорлупы разбежались мелкие трещинки, словно кто-то набросил на нее тонкую, едва заметную паутинку. На губах зоолога появилась улыбка, но не открытая и теплая, как у Хаммонда, а натянутая, неживая, похожая на застывшую улыбку манекена в витрине магазина.

Грант почти автоматически отметил это, а затем вернулся к наблюдению. Поклевка стала заметно больше. Существо, заключенное в скорлупе настойчиво стремилось выбраться на волю. Оно тыкалось острой мордочкой в пятнышко света, расширяя отверстие. Слабые легкие издавали невнятный писк. Судорожно дергая маленькими лапками, рептилия ворочалась, взламывая стенки скорлупы.

Хаммонд наблюдал за этими попытками с умилением. Такое лицо бывает, когда смотрят на малыша, делающего первый шаг. Бородка его дергалась, губы шептали слова, глаза сияли радостью за толстыми линзами очков. Лоб порозовел, брови вползли на него и изогнулись домиком, кожа собралась в морщины, как щеки у породистого бассета.

— Давай, давай, красавица, — шептал Хаммонд с непередаваемыми сюсюкающими интонациями. — Давай, выбирайся оттуда.

Его лицо лучилось радостью, когда он принялся осторожно вскрывать яйцо. Не прошло и минуты, как существо лежало у него на ладони, спазматически подергивая хвостом, крутя головой, разевая зубастую пасть.

— Видите, как это происходит? Так же появлялись первые создания миллионы лет назад.

«Конечно, так, — усмехнулся Грант. — Именно так. Только вот кто им всковыривал скорлупу?»

— А теперь рождение такого чудного существа происходит на нашей фирме.

— А вас не пугает их дальнейшее размножение в природных условиях? — вдруг спросил Малколм. — Я имею в виду угрозу перенаселения.

— Нет… — чуть помедлив, ответил Хаммонд. — В естественных условиях они не смогут дать потомства. Мы предприняли определенные меры предосторожности. Тут, в Юрском парке, не существует несанкционированного деторождения.

— Стерилизация?

— Хм… Любопытное предположение, но вынужден вас разочаровать, доктор Малколм. Мы поступаем несколько иначе. Дело в том, что в Юрском парке содержатся только особи женского пола.

— Ну, допустим, — глаза зоолога сузились. — А откуда вам известно, что данная особь — женская? Кто-нибудь ходит по парку и проверяет?

— Господи, конечно же, нет, — тоном, каким обычно выговаривают маленьким детям за прилюдно сказанную глупость, возразил бородач. — Конечно, нет. Мы просто контролируем их хромосомы, вот и все. Это не сложно. В любом случае, все особи — самки. Для того чтобы стать самцом, динозавру нужны определенные гормоны. Мы лишаем рептилий возможности получить их.

— Лишаете возможности? — недоверчиво переспросила Элли.

Малколм вдруг наклонился вперед, опершись руками на край инкубатора, и пристально посмотрел Хаммонду в глаза.

— Послушайте, Джон, не обманывайте себя. Контроль, о котором вы нам тут говорите, просто невозможен! Не-воз-мо-жен! История эволюции учит нас тому, что жизнь, природу нельзя запереть! Понимаете? Это — нонсенс! Самообман! Утешение для дурачков! Жизнь, в любом случае, вырвется на свободу, расширит территорию, просочится сквозь барьеры и заграждения. Они научатся добывать нужные им гормоны из окружающей среды! Может быть, это будет болезненно, а может быть, и опасно, но… — Малколм выпрямился и развел руками. — Ну, вот так.

— Вы хотите убедить меня и этих людей, — Хаммонд указал на стоящих вокруг гостей рукой, в которой все еще пищала новорожденная рептилия, — в том, что стая динозавров, состоящая исключительно из женских особей, начнет, рано или поздно, плодоносить?

— Нет, — покачал головой зоолог. — Я этого не говорил. Я сказал, что любая жизненная форма всегда найдет путь к воспроизведению себе подобных. Иначе говоря, жизнь все равно вырвется из-под контроля, — он помолчал и вдруг спросил, кивая на возящегося в ладони бородача малыша. — Что это за вид?

— Велоцираптор, — ответил Хаммонд.

— Птица-хищник, — пробормотал Грант.

— Совершенно верно. Очень опасное существо, — Хаммонд передал детеныша японцу, и тот поспешно ретировался. — Доктор Грант, доктор Сетлер, мистер Спайзер, доктор Малколм, как я уже говорил, сегодня вы сможете осмотреть парк, но перед этим мне хотелось бы, чтобы вы пообедали. Для этого нам придется перейти в корпус для посетителей. Если ни у кого нет вопросов и возражений…

Вопросов и возражений не оказалось.

* * *

Солнце опутало джунгли сетью жары, и не было возможности из нее выбраться. Сгустившийся, прогретый до самой земли воздух казался материальным, плотным, вязким, как болотная жижа. Рубашки, моментально намокая от пота, становились темными. Деревья застыли в неестественном кукольном спокойствии. Изредка налетал вялый ленивый ветерок, не приносящий облегчения. Он натужно пытался разогнать раскаленное марево, но попытки эти каждый раз заканчивались неудачей и не вызывали у людей ничего, кроме раздражения. Впрочем, такого же вялого, как и сам ветер. Тем не менее, Грант был рад, что выбрался из бетонного склепа. Несмотря на жару, ему нравилось здесь, среди травы, лиан, пальм и кипарисов, лиственниц и гинко. Прохлада внутри здания была искусственной, стерильной, пахнущей разогретой изоляцией или не пахнущей ничем вовсе. Наверху же царила жизнь. Настоящая, естественная. Тут можно было ходить, разговаривать в полный голос, вдыхать запахи трав и древесной смолы, цветов и хвои, слушать щебетание невидимых пичуг и бормотание животных, скрытых зарослями.

Слева, за высокими, странного вида кустами, слышались отчетливые человеческие голоса, рев коровы и сухой гулкий клекот, очень похожий на птичий, только гораздо более громкий, происхождения которого Алан не знал. Он мог только догадываться, что издает его один из подопечных Хаммонда.

— Пойдемте, — словно прочитав его мысли, предложил бородач, — посмотрите. Это весьма занятное зрелище.

Они свернули с тропы, миновали кусты, осторожно раздвигая их руками, преодолели небольшой ручей, ступая по скользким, наполовину скрытым водорослями камням, и вышли на открытую поляну, окруженную саговниками, соснами Культера и громадными, в несколько метров, папоротниками. Грант отчаянно вертел головой, пытаясь понять, какие еще формы жизни можно встретить на этом острове. Несколько раз он замечал резвящихся обезьян, которые быстро исчезали в ветвях, едва люди подходили достаточно близко. В какой-то момент ему показалось, что среди деревьев появилась бурая спина мегатерия[3], но тот исчез прежде, чем Грант сумел убедиться в точности своего определения.

— Сейчас мы подойдем к загону, в котором содержится наиболее опасный вид динозавров, — с гордостью заявил Хаммонд.

— Ти-рекс? — спросил Грант.

— Н-нет. Ти-рекса вы увидите позже, во время осмотра. Эта часть парка пока закрыта. Здесь разместились две довольно крупные особи Велоцираптора.

— Крупные?

— Да. Четыре метра в высоту.

— Ого, — Элли присвистнула. — Действительно, крупные.

— Мы стараемся, чтобы в парке присутствовали только… ммм… отборные особи. Самые выдающиеся.

Загон больше напоминал крепость. В одном углу торчала массивная смотровая вышка, от которой тянулся широкий парапет, проложенный по верхушке наружной бетонной стены, кое-где сменяющийся толстой решеткой. Внутри периметра высился еще один ряд заграждений — высоковольтный. Пространство загона — площадка примерно тридцать на двадцать метров — было густо засажено пальмами и саговниками. Сейчас по парапету сновали люди, одетые в форменные комбинезоны Юрского парка. Над загоном, в толстой, прочной сети билась корова. Она громко мычала, глядя на людей тоскливыми огромными глазами. Сеть крепилась к огромной стальной лебедке, управляемой хмурым человеком из смотровой башни.

— Чем это они занимаются? — спросил Грант Хаммонда.

— Сейчас время кормления, — ответил тот и предложил: — Давайте поднимемся на стену.

Они забрались по широкой лестнице на парапет и остановились, глядя в зеленую колышущуюся стену пальм.

Перемежающийся глухим взревыванием клекот, который недавно слышал Грант, возобновился. Звуки доносились из самого загона. Теперь в них можно было разобрать гортанно-утробное рычание, тусклое, но достаточно сильное. Казалось, кто-то выпускал воздух из треснувшего парового котла.

Грант смотрел вниз. Рядом застыла Элли. Малколм привалился спиной к внешним поручням, скрестив руки на груди. Казалось, он потерял всякий интерес к происходящему. Эль Спайзер стоял чуть в стороне, подавшись вперед. На лице его блуждала довольная улыбка.

Внезапно рядом с ними показался человек. Высокий и крепкий, подтянутый, в легкой рубашке-сафари, шортах и сандалиях, он держал в руке армейскую кепку. Мускулистые загорелые руки, покрытые белыми нитями шрамов и царапин, спокойно свисали вдоль тела. Орлиный нос, когда-то перебитый, а потому и сейчас немного кривоватый, не только не украшал мужчину, но придавал угрюмому лицу хищное выражение. Глаза его были острыми, зоркими. Нижняя челюсть, пожалуй, чуть-чуть более тяжелая, чем полагалось от природы, усиливала ощущение свирепости. Волосы подстрижены коротко, на армейский манер. Гранту бросилось в глаза, что рубашка мужчины абсолютно суха, будто жара ему и вовсе нипочем. Не волнует его жара. Совершенно.

— Вам нужно быть очень осторожными, — пророкотал мужчина, довольно неприязненно изучая взглядом гостей. Голос у него был под стать внешности — низкий, вибрирующий. Говорил он с нажимом на «р», и сразу становилось понятно, что мужчина привык командовать. И не просто командовать, а выкрикивать, выталкивать легкими приказы из глотки, громко и властно.

— О-о-о, — засмеялся, явно обрадовавшись, Хаммонд. — Познакомьтесь!

Он представил гостей, а затем, с довольным видом указав на мужчину, произнес:

— Сол Броуфстайн. Будь его воля, он не подпустил бы нас к этому загону и на сто метров. Не так ли, Сол?

— Совершенно верно, мистер Хаммонд, — кивнул тот, продолжая хмуро, исподлобья разглядывать посетителей. — Эти ребята слишком опасны.

— Вот кто знает о Рапторах все. И даже больше. Заработала лебедка, и корова, пронзительно мычащая до сих пор, завыла надсадно и жалобно, предчувствуя скорую смерть. Сеть дрогнула, пошла вверх, замерла снова и только после этого медленно начала опускаться. Люди видели, как она, с оплетенным пестрым коровьим телом, раздвинула пальмовые ветви. Затем листья с сухим шуршанием сомкнулись, только черный длинный, отливающий сизым трос тянулся вверх, будто змея индийского факира. Гулкий вой, раздававшийся из зарослей, сменило яростное нетерпеливое рычание.

Грант, не отрывая глаз от зеленого ковра листвы внизу, спросил:

— Как они охотятся?

Вопрос адресовался Броуфстайну. Тот дернул плечом.

— Это смертельный охотник. Жуткий. Очень опасный. Я сам охотился на многих опасных животных, но эта штука превосходит их. Бесспорно. Раптор — это скорость восемьдесят — девяносто километров в час! И, прошу заметить, это не на открытом пространстве! Потрясающий прыжок. Да, да. Поэтому-то мы и предпринимаем особые меры безопасности.

— Они демонстрируют сообразительность? — вступила Элли. — Как у них работает мозг?

— Хо! — угрюмое тяжелое лицо Сола тронула кривая ухмылка. Нижняя челюсть шевельнулась и подалась вперед, придавая ему внушительное сходство с питекантропом. Сдвинув двумя пальцами кепку на затылок, он навалился мускулистыми предплечьями на парапет, подставив солнцу широкую, как аэропорт Линкольна, спину, и с легким налетом восторга пояснил свое странное восклицание.

— Еще какую сообразительность! Еще какую! Они даже способны находить решение проблем. Особенно, сложных. Эти ребята все видят и учитывают любую мелочь. Любой фактор. Вы можете не заметить чего-то, Рапторы же заметят все. Раньше у нас здесь содержалось несколько особей, но затем появились эти двое. Они убили всех остальных. Поэтому-то мы и кормим их столь необычным образом. Они атакуют ограждение, когда сюда доставляют пищу. Точнее, раньше атаковали.

— А через ограждение пропущен электрический ток? — спросил Малколм.

— Вы боитесь? — удивился Хаммонд.

— А вы нет? — зоолог усмехнулся. — Хотел бы я посмотреть на человека, который абсолютно не боится подобной твари. Мне хочется чувствовать себя в безопасности.

— Вам ничто не угрожает. Поверьте мне, наши специалисты предусмотрели все. Любую случайность. Здесь ничто не происходит просто так, без нашего ведома. Не так ли, Сол?

— Да, — Броуфстайн кивнул тяжелой головой. — Двойная система защиты. Ток напряжением десять тысяч вольт. Но дело в том, что Рапторы никогда не атакуют одно и то же место дважды. Они систематически проверяют ограждение на прочность и все запоминают. Очень умные твари. Умные и опасные.

Он, словно нехотя, улыбнулся. Однако улыбка не производила впечатление дружеской или открытой, как, собственно, не производила впечатления улыбки вообще. Сол отдавал дань вежливости. Уголки губ поднялись вверх, подержались так секунду и опустились вновь, заняв привычное положение.

Внезапно рычание смолкло. Трос ослаб: корова коснулась копытами земли. «Или травы, — подумал почему-то Грант. — Что там внизу? Трава или земля? Наверное, трава, а в ней черные полоски — следы от острых серпообразных когтей. Они ходят и взрезают… нет, они вспарывают когтями и траву, и землю, как брюхо этой пестрой коровы».

Верхушки пальм пришли в движение, однако внизу по-прежнему оставалось тихо, лишь корова продолжала мычать, тоскливо и жалобно. Вот колыхнулась листва справа. Некто, огромный и поворотливый, ловкий и сильный, осторожный и внимательный, крался сквозь деревья. Бесшумно и страшно. Корова заревела тревожнее. Она почувствовала присутствие Рапторов и теперь просила вытащить ее из смертельной ловушки.

Грант не мог даже пошевелиться. Он слышал участившееся дыхание Элли за спиной, понимал, что нужно стряхнуть с себя это неприятное оцепенение и… стоял, смотрел, слушал. Его воображение расцвело в мозгу розовым цветком. Уже созданная им несколько дней назад картина охоты Раптора ожила вновь, только теперь все происходило в действительности. Там, внизу, двое Рапторов готовились убить стонущее надрывно, хрипящее от ужаса животное.

Корова начала биться. Ее копыта с приглушенным тупым звуком рыли землю, выворачивая ударами пучки травы. Она подалась назад, затрещали, ломаясь, кусты. Трос натянулся и зазвенел низко, как басовая струна виолончели, задетая ненароком. Сеть мешала ей убежать, лишала возможности маневра. Если бы у Гранта было ружье, он бы пристрелил ее. Или Рапторов. Он бы палил вниз без разбору, на движение, и получил бы удовольствие, почувствовал бы радость, когда эти твари попадали бы замертво. Уникальные животные, свирепые хищники, Грант понимал это. Они должны охотиться, так нужно для них, и это он понимал тоже, но ничего не мог с собой поделать. Грант боялся и ненавидел. В нем проснулся атавистический страх перед смертельным кошмарным зверем, источником опасности. Зрачки его расширились.

Секундой позже над загоном взвился тонкий вибрирующий визг. Это было похоже на сигнал рожка, зовущий к бою. Визг нарастал, становясь громче и пронзительнее. Грант ни разу в жизни не видел ничего подобного, и мурашки побежали у него по спине от ужаса, а сердце внезапно заколотилось, насыщая кровь невероятным количеством адреналина. Он мгновенно покрылся липким потом с ног до головы. Легкие с присвистом втягивали воздух. Инстинкт говорил человеку: «Беги!», а организм заботился о том, чтобы его хозяин мог сделать это.

Теперь корова уже не мычала. Она кричала, вопила, почти как человек. Смерть предстала перед ней, неотвратимая и ужасная. Визг Раптора сменился торжествующим рычанием. Секунда, и все было кончено. Пальмы ходили ходуном. Внизу два хищника рвали еще бьющуюся в агонии плоть.

Элли сморщилась и отступила на шаг. В какой-то момент она разглядела внизу карий коровий глаз, залитую кровью морду над располосованной, развороченной шеей, и алые брызги, дымящиеся, горячие, на изумрудной траве.

— Да… — Малколм покачал головой. — Не знаю, как остальным, а мне эта сцена точно не прибавит аппетита.

Грант не мог не согласиться с ним.

Жизнерадостный весельчак Хаммонд потер розовые ладошки.

— Ну, теперь, думаю, мы можем идти.

— Конечно, — вновь подал голос зоолог. — Теперь-то самое время.