«Красный день календаря», – повторял про себя Миха, скромно принимая поздравления командира роты. Красный день календаря и другие праздники спасали его с тех пор неоднократно – настолько, что лопатой махал он уже не столь усердно: стало некогда. Находилось что рисовать и оформлять, и начальство гордилось плакатами и лозунгами, которые теперь украшали часть. Это сделало Михеева Алексея «отличником политической подготовки», но к концу службы формула обрела полноту – не потому что рядовой Михеев стал проявлять спортивное рвение, а просто инструктор отворачивался: да хрен с ним, стройбат не десант…

Не меньше пригодился второй его талант – сочинения на свободную тему: Миха безотказно надиктовывал письма, которых с нетерпением ждали оставшиеся дома девушки. По вечерам кто-то из ребят отводил его в сторону: «Слышь, я письмо получил от своей…» Миха поставил дело на поток: «рыба» переходила от одного к другому; время от времени он составлял следующую. Накладок и повторов не боялся – для этого существовала фраза: «Милая Анечка (Ира, Наташа…), жизнь у солдата однообразная, и дни похожи один на другой, как портянки…»

– Ну ты совсем оборзел, Михеич: портянки! Скажи еще – гондон, – «заказчик» был недоволен.

Миха не возражал. Чтобы не коробить нежные чувства девы словом портянка, предлагалось суровое и мужественное штык или эпическое – листок календаря; на то она и «рыба». Жалел об одном: ему самому никто не писал, а значит, отвечать было некому.

Про сочинения он расскажет только Яну, Старику не надо. Рисунки, только рисунки.



Дома никого не было. «Полотно “Не ждали”», – пробурчал он себе под нос, с облегчением скинул парадную форму и позвонил Яну. «Он еще с армии не пришел», – сообщила соседка.

Теперь – к Старику.

Дверь мастерской оказалась заперта. Папка с эскизами соскользнула и чуть не упала, Алеша едва успел ее подхватить. И то правда: не будет же Старик сидеть и ждать его. Вдруг он услышал, как за дверью что-то со звоном упало, послышалось хихиканье. Постучал еще раз и дернул ручку двери. Раздалось топанье, дверь приоткрылась. За ней стоял бородатый блондин в модных джинсах и наполовину расстегнутой рубашке.

– Где?.. – Миха не договорил, но мужчина его понял.

– Старик? Нету.

– В смысле?..

– В смысле вознесся, – блондин был ехидно-вежлив. – Взят на небо. В рай. К боженьке. Ну? Что еще?

Ничего. Миха стоял и не мог двинуться. Теперь мастерская выглядела такой, как она существует в представлении большинства и какой он сам ожидал ее увидеть, когда вошел сюда впервые: завешенный мольберт, разбросанные тюбики красок, эскизы. Ни следа строгого рабочего порядка Старика; часть комнаты была затянута полосатым занавесом, за которым явно кто-то был. Все это Миха запомнил сразу и навсегда, словно сфотографировал.

Нужно было уходить.

– А работы его… где?

– Это не ко мне, спросите в худфонде. – Человек заговорил почти сочувственно. – Там скажут.

– Когда? – выдавил Миха.

– Месяца… три? четыре? – неуверенно ответил тот. – Точно не помню.

* * *

– Он очень изменился, – жаловалась Ада брату, – стал такой неласковый.

Яков огрызался:

– Да отстань ты от парня! Работать будет, я уже говорил в институте; в университет вернется… За каким чертом ему твои ласки нужны?

– Но я мать!

– Ну и сиди дома со своим материнством!

Бен сказал себе: захоти этого. И подумал об историях, которые мог бы рассказывать, возвратившись домой, Эндрю и Тревору.

— У Бена хорошая хватка, — ответила Конни. — Из него может получиться настоящий моряк.

— Вот и я так подумал. Отчасти поэтому все мы и притащились сюда нынешним летом. Пора выпустить мальчика в плавание.

– Я жизнь ему посвятила! Ради него я отказалась от личной жизни!

— Пусть сначала закончит с «Рыбой-луной», — сказала Конни. — Он должен отработать положенные часы, еще три дня. А потом можно будет перевести его на лодку побыстрее.

— Этот малый не любит ждать, — сказал дед. Его распирала гордость — как рой пчел распирает древесное дупло. — Быстрее и больше — вот его девиз.

Джамаль стоял рядом с ними, горделивый, тихий и наполовину невидимый. Смотрел в причал, ожидая, когда закончится этот эпизод и начнется следующий. Его глаза принадлежали только ему. Тень его касалась Бена.

– Какая личная жизнь?.. Если ты сходила замуж, при чем тут личная жизнь?



Вечер был синь и прохладен. Клочья облаков, заостренные, обрывистые, как кусочки чего-то разбитого вдребезги, перенимали последний оранжевый свет ушедшего солнца и покрывали тонкой, мерцающей пленкой заливные отмели. Бен и Джамаль брели босиком среди черно-зеленых клубков водорослей и камней, жирных и зловонных, как спящие моржи. В оставленных отливом озерцах метались под прошитой оранжевыми нитями рябью тени мелких рыбешек.

– Замолчи! – не своим голосом заорала Ада.

— А здесь дельфины водятся, — сообщил Джамаль.

— Нет их здесь.

«Эт-т, дура…» – бормотал Яков уже на ходу, натягивая пиджак. Хлопнула дверь.

— Они приходят за рыбацкими судами. А по ночам резвятся в заливе.

— Ты сумасшедший.

— Это ты сумасшедший.

— Для дельфинов тут слишком далекий север.

Джамаль помолчал, размышляя.

Яшка никогда не понимал ее.

— Я видел одного прошлой ночью, — сказал он. — Выпрыгнул прямо вон там.

— Ну, ты точно спятил.

— Вилл приезжает, — сказал Джамаль.

Оставалось кинуться на диван и разрыдаться – громко, отчаянно, безнадежно. «Если ты сходила замуж»… От гнева слезы высохли, словно сгорели. А ты, могла сказать она Яшке, если ты… котуешь круглый год, это называется личной жизнью? Ты под стол пешком ходил, я тебе сопли вытирала, когда у меня личная жизнь появилась.

— Да нет. Его пригласили, но он отказался.

— Он передумал. Я слышал, как мама разговаривала с ним по телефону.

«Личная жизнь» – это пусть в месткоме так называют. У нее появилась любовь. Любовь, которая Яшке и не снилась.

— У меня от дяди Вилла мурашки по коже бегут, — сказал Бен.

— Почему?

Она никому не рассказывала, как встретила Карима в библиотеке: стопка книг в руках, брови вразлет, глаза веселые, шальные… опасные глаза. Парень коротко взглянул на нее, потом куда-то в сторону. Ждет, поняла Ада, хотя ничего, как оказалось, не поняла: Карим думал, ее кто-то провожает. Ада окончила первый курс, ему оставалось учиться два года. Будущее было кристально ясным: он станет врачом, они поженятся… Юные, влюбленные, смешные, невинные, они могли бесконечно говорить, какая чудесная жизнь их ожидает.

— Просто бегут, и все. Да и дед его не любит.

— Он же сын дедушки.

Через два года Карим получил распределение в… Анадырь – туда, где кончается география. Страшно подумать: Аляска через дорогу! Он предложил простой и дерзкий план: пожениться сейчас – и поехать вместе. Но… как же бросить университет, осталось два года? Там доучишься, умолял он, зато мы будем вместе. «Зато» Ада представляла себе много раз, но разве в Анадыре, в этой дыре, есть университет? Я тебя дождусь, твердо заявила она, и приеду через два года. С дипломом.

— Это не значит, что они обязаны любить друг друга.

— Мне Вилл нравится.

Попрощались в последний вечер – его поезд уходил на рассвете. Карим обнял ее, прижав к груди. В щеку врезался какой-то твердый значок, и громкими горячими толчками билось сердце. Южная ночь милосердно и надежно скрывала всех, кто пришел в парк, и что там только не происходит во тьме, разбавленной редкими неяркими фонарями!..

— Тебе все нравятся.

— Не все, — сказал Джамаль.

Не с ними, нет; они застыли под старым тополем и боялись шевельнуться – себя боялись.

У Бена вспыхнули уши, кровь тоненько запищала в них.

— Я-то нравлюсь, — сказал он.

Джамаль наклонился, подобрал что-то с песка.

Юные, влюбленные, чистые…

— Смотри, — сказал он. И показал Бену пластмассовую головку — безволосую, безглазую, обесцветившуюся добела.

— Ишь ты, — произнес Бен. Джамаль вечно что-нибудь находил: кости животных, деньги, разрозненные игральные карты, тонкий золотой браслет. Похоже, он просто умел видеть их, выдергивать из пустого ландшафта.

— Голова куклы, — сказал он. У головки были темные глазницы, степенная улыбка. Джамаль подержал головку перед Беном, чтобы тот получше разглядел ее, а затем наклонился и опустил на песок, аккуратно, словно хотел вернуть в точности туда, где она лежала.

Провожать не пошла – оба не хотели разбавлять боль расставания вокзальной сутолокой. Оставалось ждать. Успешная студентка, Ада строила планы, как досрочно сдаст экзамены, заранее приступит к дипломной… и ревела белугой от отчаяния, благо дома никого не было. В жар бросало, когда вспоминала гулкий стук его сердца, близкое тепло, и даже страшная, недопустимая мысль ворохнулась: надо было тогда, в парке… Промельк грешной мысли не смог вытеснить Анадырь, далекий и ненавистный, – против Анадыря даже это не помогло бы.

— Ты не собираешься взять ее? — спросил Бен.

— Нет. Зачем она мне?

— Она, наверное, старинная, может денег стоить.

Пришла с работы мать. Если заметила вспухшие зареванные глаза, то ничего не сказала, да Ада и не интересовалась: молодость сосредоточена на себе. Ближе к вечеру постучался приятель, улыбчивый однокурсник Семочка – единственный парень в их группе, а потому как бы всеобщий кавалер и хранитель множества девчоночьих тайн. Семочка часто видел Аду с Каримом, да кто не видел? – это они никого не замечали. «Пошли в оперу?» – предложил Семочка. «Какая опера, у меня…» – с досадой воскликнула Ада, и Семочка пояснил: «“Князь Игорь”. Афиши видела?» – «Князь Игорь»?

— Я думаю, ей лучше остаться здесь, — сказал Бен. — А я буду вспоминать о ней, выходя в залив.

Бен подобрал головку, сунул ее в карман.

— Если она тебе не нужна, возьму я, — сказал он.

Ярославна провожает Князя. Распределение – не война, но Анадырь хуже половцев. «Уехал?» – посочувствовал Семочка. Ада кивнула.

— Конечно. Как хочешь.

Свет лиловел. Облака лишились оранжевых пятен, побледнели, высеребрились. Минуту назад еще был день; теперь начинался вечер. На причале, в окнах домов, на яхтах, заякоренных вдали от берега, загорался свет.

— Пора возвращаться, — сказал Бен.

— Через минуту.



Ты одна, голубка лада…



Он никогда не подчинялся. Делал что хотел.

Бен швырял камушки, исчезавшие в сумраке возвращая назад негромкие звуки невидимых всплесков. Компания чаек, галдя и хлопая крыльями, дралась за что-то, найденное на берегу, — за мертвую рыбу или иную лакомую дрянь. Крылья их с силой били по воздуху. Внезапно одна из чаек пошла вверх, ярко белея на фоне неба, из клюва ее свисала полоска какой-то гадости.

— Думаю, Вилл появится завтра утром, — сказал Джамаль.

«Так что ж теперь, не жить? – услышала рассудительный Семочкин голос. – От музыки хуже не будет. Пойдем, Адка!»

— Ну и хрен с ним, — ответил Бен.

Пора обращаться в себя, в прежнего. Пора пожелать девушку вроде Конни. Он коснулся лежавшей в кармане кукольной головки.



Голос Князя Игоря печально пел в памяти, вся душа ее тянулась к нему, пока грелся утюг, чтобы погладить воротничок у платья, которое было поновей, поэтому считалось выходным.

В доме, который снял в аренду дед, уже запотели окна, стенные панели оранжевели в свете ламп. Здесь пахло плесенью, давней стряпней, холодным пеплом камина. На кухне рассмеялась чему-то мать Бена, за ней мать Джамаля.

— Я не смогу. Давай ты.

Мать Бена уже пропустила пару стаканчиков. Отец остался дома, вел трудовую жизнь. Он ничего не имел против удовольствия, которое получали от отдыха другие, но для себя особой пользы в нем не находил.

Их всего-то было два.

— Ладно. Я так я.

Мать Джамаля заразилась СПИДом, однако все относились к ней так, точно она просто была самой собой — безумной, хрупкой, имевшей за спиной несколько арестов за дурное поведение.

Дед Бена и Магда смотрели в гостиной телевизионные новости, сидя в пропитавшихся солью бамбуковых креслах, обшитых тканью с узором из морских звезд, раковин и желто-зеленых лаймов. Магда заполняла свое кресло, заполняла свое платье, пестревшее бабочками величиной с ноготь большого пальца. По телевизору показывали какой-то пожар. Гибли животные. Горящие лошади неслись по кварталу опрятных, богатых домов. Магда кривилась, ей было интересно.

— Привет, ребята, — сказал дед. — А мы уж гадать начали, куда это вы подевались.

— Какой-то дурак играл со спичками, — сообщила телевизору Магда. — Какой-то идиот — и вот, пожалуйста. Поймать бы его да пристрелить.

…Семочка прав: она должна быть сильной, тогда быстрее пройдут эти два года без Карима. А чтобы не думать о том, как он там без нее, в ненавистном Анадыре, нужно заполнить до предела время, благо есть учеба, музыка; можно научиться шить или вязать, она способная. Глубоко, судорожно вздохнула; слез уже не было, только блестели чуть припухшие глаза.

Магда считала, что неосторожных людей следует пристреливать. И считала, что животных, не способных совершать ошибки, поскольку они живут в священном неведении, следует оберегать. Бен все еще любил ее, но и побаивался тоже. Магда начала относиться к нему с большей, чем обычная ее, подозрительностью.

— Пристрелить — это ему маловато будет, — сказал дед. — Его бы в огонь бросить, пусть горит.

Магда кивнула. Она и дед сидели, охваченные мрачным экстазом своей правоты. На экране вставал, унося души погибших животных, столб дыма, серого и желтого, как старый кровоподтек.

Такой ее и увидел Карим – нарядной, с горящими щеками, рядом с улыбчивым доброжелательным Семочкой. Ада выдохнула имя, рванулась вперед…

— Эй, — позвала из кухни мать. — Это мальчики пришли?

— Да, мам! — крикнул Бен. Голос прозвучал неплохо. Скорее всего.

Он прошел к кухне, остановился в дверях.

Карим отшатнулся. Скривил лицо презрительной усмешкой, отвернулся и быстро пошел назад. Стоило менять билет, откладывать отъезд еще на один день, чтобы…

— Привет, лапуля, — сказала мать. Она поцеловала его, тетя Зои опустила в кастрюльку омара.

— Убийство, — сказал Бен.



— Знаю, — отозвалась тетя Зои. — Но что я могу поделать? — такова цепь питания.

Она была в черных джинсах и рубашке с багровым лицом председателя Мао. Мать Бена — в белой блузке и шортах из шотландки. В бокале джина с тоником, который она держала в руке, негромко позвякивал лед.

Мать разгладила его волосы, от нее исходило мягкое дуновение духов и джина, тихое гудение интереса к сыну. Бен представлял себе, как она каждое утро приступает к счету, который продолжается, начиная с единицы, весь день. Мать была спокойной, потому что точно знала номер каждой минуты.

Ада написала письмо, которое некуда было отправить; второе… Другие – бесконечные монологи, гневные или умоляющие, – сочиняла мысленно и неистово ждала письма или телеграммы от него. Не было дня, чтобы не ждала: вдруг?..

— Как погуляли? — спросила она.

— Хорошо. Вода ушла, можно пройти вдоль причала, довольно далеко.

— Да, я слышу, чем от тебя пахнет, — сказала мать и взъерошила его волосы. — Солью.

Анадырь далеко, но для слухов нет расстояния. Стало известно, что Карим женился. И прекрасно, задыхалась от горечи Ада, и замечательно. Нашел себе жену, чукчу какую-нибудь или эскимоску. Очень хотелось, чтобы так, и пусть она была бы низкорослая, без шеи, с косыми щелями глаз.

Она вмещала в себя всю красоту, какая была в этой комнате. Вне матери оставалась только старая кухня — семужного цвета пластмассовый стол, сосновые шкафчики с большими темными разводами и сучками, словно оставленными кем-то, тушившим сигары об их дверцы. И еще оставалась вне матери тетя Зои, больная и безумная, с белой кожей, покрытой пятнами, как у гипсового святого, бросающая омаров в кипящую воду.

Вошел и остановился рядом с Беном Джамаль.

— Здравствуй, Джамаль, — сказала мать Бена.

Еще больше хотелось, чтобы это оказалось неправдой.

Джамаль кивнул и улыбнулся, смущенно, как если бы они только что познакомились.

— Джамаль вегетарианец, — сообщила тетя Зои.

— Нам это известно, лапуля, — сказала мать Бена.

Она ждала два года, как обещала. А потом отчаянно вышла замуж за самого робкого – и самого стойкого – из ее обожателей, вышла замуж назло Кариму. Вот тебе Анадырь! Этого – мужа – нельзя было даже сравнить с Каримом, и Ада не боялась нечаянно назвать его любимым именем; муж – и так все ясно. Перешла жить в чужой просторный дом, где висели пряные запахи специй и где в затененной от солнца комнате старуха-свекровь медленно и подолгу пила чай.

— Я тоже была вегетарианкой, — продолжала тетя Зои. — Целых пятнадцать лет. А потом в один прекрасный день зашла в «Макдоналдс» и съела бигмак. Тем все и кончилось.

— Знаю, — сказал Джамаль. Он стоял, присогнув ноги, словно готовясь к прыжку. Он был самим собой, не мужественным и не женственным. Был Джамалем, храбрым и беспечным, спокойным, с живыми глазами и спиралями густых черных волос.

— Я приготовлю салат, — сказала мать Бена. Она поцеловала сына в лоб, отошла к столу и разломила руками головку латука.

Карима больше не видела никогда.

— Я погружалась в это все глубже и глубже, — рассказывала тетя Зои. — Дошла до того, что не могла выносить даже мысли о том, как из земли выдергивают морковку, как снимают с куста помидоры, как косят пшеницу. Мне казалось, что каждое растение обладает чем-то вроде сознания. Что помидорный куст страдает. Так что моя диета становилась все более скудной. Я не могла прихлопнуть комара или убить муху. А в итоге вошла, почти не думая, в «Макдоналдс» и потребовала бигмак. Меня от него стошнило. Но я пошла туда на следующий день и съела еще один. Это было началом моего падения.

— В бигмаке, по-моему, грамм семьдесят жиров, — сказал Бен.

— Ну, жиры, насколько я понимаю, — это часть жизни, — ответила тетя Зои. — Смерть и жиры, знаешь ли. И все прочее.



— Мы в последнее время едим все больше злаков, — сказала мать Бена. — Я пытаюсь уменьшить количество потребляемых нами жиров примерно вдвое.

Тетя Зои смотрела на кипящих омаров, лицо ее выражало аппетит и раскаяние.

«Сходила замуж…» Яшка прав: ее семейная жизнь оказалась куцей, как декабрьский день. И печали не осталось, а только горечь. Отчего? Муж ее боготворил; это льстило и… раздражало. Не тот муж. Не тот боготворил.

— А еще я увлеклась кускусом, — продолжала мать Бена. — Готовить его легко, да и приправ к нему существует многое множество.

— Я понимаю, — сказала тетя Зои. — Понимаю, что правильное питание — вещь хорошая. Просто мне не хочется… не знаю… обзаводиться навязчивыми идеями, наверное, так.

— Ну, знаешь, не обязательно же делать из всего навязчивую идею, — сказала мать Бена.

Тетя Зои усмехнулась.

— Самое трудное на свете — достичь равновесия, — сказала она.

И взглянула на Джамаля — весело и беспомощно. Она была готова позволить ему обратиться в того, кто тревожится, всему ищет меру и говорит: ровно столько, и никак не больше. Одиннадцати лет материнства хватило ей за глаза. Теперь ребенком хотела быть она.

Вот ее семья: ребенок, брат и мать. Яшка разве поймет? – мужчина… Как она извелась, пока сын был в армии! Поговорить не с кем. Одна собеседница нашлась было в соседней лаборатории; Ада читала ей письма Яна, особенно то, где он описывает экскурсию по памятным местам. «Не думай, мать, что нас во глубину сибирских руд отправили, это просто музей боевой славы округа, он к декабристам никакого отношения не имеет… Тут проходила Транссибирская магистраль…» Она гордилась, что «Транссибирская» сын написал без ошибок, не зная, что под локтем Яна лежал путеводитель по городу. Конверт с письмом она долго носила в сумке.

В лице Джамаля ничто не дрогнуло. Он покинул кухню, вышел через сетчатую дверь на веранду. Бен видел его в окно — разведшим в стороны длинные тонкие руки, глядящим в небо.

Мать Бена проследила за его взглядом, тоже увидела Джамаля, подмигнула сыну. Может быть, разглаживая его волосы, она почувствовала, к чему клонятся его мысли?

— Бен, лапуля, — сказала она. — Ты не займешься столом?

Страшно стало, когда он прислал фотокарточку: в очках (такие в кино носят фашисты), стриженный наголо, с треугольным лицом… Разве у ее сына такое лицо? Ужас!

— Конечно, мам.

Он взял тарелки, столовое серебро, прошел в столовую. Здесь стоял длинный стол синего цвета, голые деревянные стены были расписаны летучими рыбами. Из гостиной доносился голос диктора, говоривший, что к океану идет стена огня. Накрывая на стол, Бен старался, чтобы ножи, вилки, ложки лежали строго параллельно друг другу.



И зачем, спрашивается, он поехал к отцу, в эту дыру, зачем, бессильно спрашивала себя Ада, хотя знала прекрасно: ни в какую не дыру – в город, где сама родилась, выросла, вышла замуж и родила ребенка, который неведомо зачем улетел туда вскоре после возвращения из армии.

Дядя Вилл приехал на следующее утро — с дружком. От одной этой мысли у Бена свело живот. Он наблюдал за ними сквозь окно наверху. И отколупывал ногтями чешуйки краски.

Приехали они в машине дружка, старом МС, которым Бен был бы не прочь порулить. Да только он в их машину не полез бы, ему не хотелось тереться задницей об их обшивку. Он наблюдал за тем, как они вылезают наружу, как его мать и тетя Зои встречают их посреди двора. Объятия, поцелуи. Дядя Вилл был высоким, с кроличьим лицом, — шибко умным, одетым в потрепанные джинсы и белую майку: ему не терпелось показать, что он владеет одним из тех фиглярских, неспортивных тел, которые лепятся посредством подъема тяжестей. Выдуманное тело, здоровенное, но ни на что не годное. Дядя Вилл выглядел как тренированный десятиборец, а сам скорее всего и десяти футов пробежать не смог бы. Дружок относился к профессорскому типу — прямоугольная голова, повадки душевнобольного, как будто музыка, от которой он отказался, так и продолжает звучать в его уме. На тощих ногах высокие спортивные ботинки со шнуровкой, а носков нет.

Сама она ни разу туда не возвращалась, и ноги ее там не будет.

Мать Бена и тетя Зои любили дядю Вилла с упорством загипнотизированных женщин. Сестры, женщины. У них нет выбора. Мужчины принимают решения, а женщинам остается лишь говорить «да» или «нет» любви, которая в них живет. Мужчины отвечают за свои привязанности. Женщин они волокут по жизни. Только самое сильное разочарование способно оборвать их любовь, и после этого они уже не решаются полюбить снова. Закрываются внутренние клапаны. Меняется химия тела. А они этого не хотят.

— …Думали, ты не приедешь, — услышал Бен сквозь стекло голос матери.

— Не смог вынести мысль о том, что упущу столько интересного, — ответил дядя Вилл. Он говорил на личном его языке, языке острослова. Каждое слово имело значение, отличное от общепринятого.

Никогда.

Бен смотрел, как они поднимаются на веранду. Дядя Вилл нес два чемодана, мать Бена и тетя Зои шли по сторонам от него. Дружку предоставили тащиться за ними, прислушиваясь к его беззвучной, никому не ведомой музыке.

Потом Бен услышал, как они входят в парадную дверь. Услышал, как дед пытается лавировать между вежливостью и негодованием.


10


— Здравствуй, Билли, — сказал дед. Голос его доносился сверху, с лестницы, терпеливый и мощный, как сам этот дом, крепость, простоявшая над заливом почти сто лет.

— Здравствуй, пап. Ты ведь помнишь Гарри.

У дяди Вилла голос был кокетливый, пронзительный, самодовольный. Голос флейты. Бен слез с подоконника, сбежал вниз. Ему не хотелось и дальше оставаться в доме. Не хотелось слышать все это.

Ян увидел отца с трапа. Тот стоял, глядя куда-то вверх, и обмахивался газетой. Еще больше погрузневший, он вытирал лоснящееся лицо. На солнце их окутала плотная жара. На отца было жалко смотреть: он то пытался отобрать у Яна чемодан, то метался в поисках такси. На вопрос, хочет ли сын остановиться в гостинице или, может быть, «у нас», Ян выбрал гостиницу – не столько потому что не хотел «у нас», а просто никогда раньше в гостинице не жил.

Впрочем, проскочить мимо них ему все равно не удалось бы.

Они уже были в гостиной, все, кроме Джамаля, обладавшего даром всегда оказываться где-то в другом месте. Когда Бен начал спускаться по лестнице, дядя Вилл заметил его и соорудил на лице остроумную пародию на удивление.

— Бен? — произнес он.

Гостиница носила гордое название «Отель “Курортный”». Яну вдруг почудилось, что они с отцом поменялись местами: теперь он приехал повидаться с отцом и будет жить в гостинице.

Бен негромко сказал «здравствуйте», спустился на первый этаж.

— Боже милостивый, как ты вытянулся, фута на три, по-моему.

Бен пожал плечами. Его рост был его ростом, его правом — не какой-то там выдумкой. И в предметы для умничанья не годился.

«Перемена ролей» продолжалась. «Я покажу тебе город», – объявил отец. Они ходили подолгу, подъемы чередовались со спусками – город был холмистым. Яна мучило, как отец пересиливает усталость, замедляет шаг – одышка, но продолжает говорить о какой-то башне («крепость, двенадцатый век») – и снова задыхается. К счастью, подошло время обеда. В ресторане он тяжело опустился на стул и все продолжал говорить. «Я тебя кебабом угощу, ты такого кебаба не пробовал…»

— В этом возрасте, чтобы уследить за ним, приходится измерять его рост раз в неделю, это самое малое, — сказала мать.

Не помогай ему. И ничего ему не отдавай.

Отец был прав – такого сочного кебаба Ян никогда не пробовал, как и вина, темно-алого, прохладного, обманчиво-густого на вид, но легко льющегося в бокал. Отец много расспрашивал об армии, но что можно было рассказать? «Азбука Морзе! – подхватывал отец. – Я помню, точка-тире. Знаешь, я в детстве увлекался, да все мальчишки у нас…» Ел он мало и подкладывал Яну на тарелку зелень с большого блюда, перечисляя названия трав, которые сын тут же забывал. Может, и запомнил бы, и даже название вина, так ему понравившегося, если б отец не хватался часто за галстук, оттягивая узел и ловя воздух. И не меньше, чем галстук – отца, Яна душила жалость к нему.

Дядя Вилл подошел, протянул Бену мягкую ладонь. Бен позволил ему изобразить пародию на мужское рукопожатие.

— Ну как дела? — спросил дядя Вилл. — Что поделываешь?

— Ничего.

Ресторан располагался на холме, с которого был виден весь город. Он лежал в котловине, словно в чаше, на дне которой бирюзой голубело море; длинной каймой тянулась набережная. Воздух был накален щедрым солнцем. У гостиницы отец опять пригласил зайти «к нам», однако уже не столь энергично; смотрел неуверенно, готовый к отказу.

— Хорошо выглядишь.

А вот этого не трогай. Оставь меня в покое, даже не смотри на меня.

— Познакомься, Бен, — сказал дядя Вилл. — Это Гарри.

Почему не пошел, Ян и сам не понимал. Он не узнавал – и не мог узнать – город, из которого был увезен в свои два года, но непостижимым образом это блюдо с ароматной зеленью, неподвижный зной, слоящийся от жары воздух и голос отца, ничуть не изменившийся, вызвали в памяти комнату – большую, прохладную, с длинным балконом, опоясывающим дом. Дом, где жила толстая женщина, которую отец называл «мамой», что очень смешило маленького Яника. «Стерва, настоящая стерва», – говорила мать. Стерва была его бабушкой, но никогда не стала ею, как он сам не осознавал себя ее внуком. И значит, пойти «к нам» означало встретиться с этой незнакомой толстухой, в придачу к отцовой жене и дочке, «сестричке». Нет, отец ничего не рассказывал о ней, но понимая объективно, что «сестричка» давно не младенец, Ян не мог ее представить выросшей; жена отца была и того абстрактней.

Бен не знал, куда девать глаза. Он взглянул вниз и вбок, на солнечный свет, протянувшийся по истертому ковру. Потом на деда. Лицо деда окутывали, будто вершину горы, тучи.

Дружок тоже пожал ему руку. Ладонь у него была крепче, чем ожидал Бен, и суше. И пахло от него не цветочками, скорее мелом.

— Здравствуй, Бен, — сказал дружок.

Наконец аэропорт, ор и шум, влажный от пота лоб отца, тугой его галстук…

Ради собственного спокойствия — ну и потому, что за ним наблюдал дед, Бен в лицо дружку смотреть не стал. Позволил пожать свою руку и отнял ее.

— Пойду погуляю, — сказал он матери.

— А не хочешь немного побыть с нами? — спросила она.

– Да сними ты его, пап!..

— Нет, — ответил он ей. И ушел, зная, что дед будет уважать его за невежливость.

Снаружи белый августовский воздух пронизывался густым истомленным светом. День стоял мертвенно тихий, словно задержанное дыхание, под парусом в такой не походишь, — впрочем, до приезда Конни оставалось еще несколько часов, к тому времени, глядишь, и ветер поднимется. Бен шел к заливу по короткой дорожке, посыпанной истолченными в порошок раковинами, которые белели в отбеленном воздухе, как кость. Вода залива отливала зеленью. У округлых камней безжизненно стояла пена.

Джамаля он нашел лежавшим прижав лицо к доскам на причале. Сегодня на нем были свободные лиловые трусы. Бен постоял с мгновение, вглядываясь в него. Он не думал о красоте. И вышел на причал.

Ян не помнил (а помнил ли отец?), когда в последний раз он произносил это слово. Мучительно было видеть улыбку на больном усталом лице. Они пристроились у закрытого киоска. В помещении стояла плотная жара, у отца по виску тек пот. Он вытащил из кармана пиджака деньги: «Возьми, возьми. Купи себе костюм. Или транзистор, я знаю…» Раздраженный женский голос объявил посадку.

— Что поделываешь? — спросил он.

— Там внизу здоровенная рыба, — ответил Джамаль.

— Где?

– Приезжай! – просил отец.

Бен лег рядом с Джамалем, вгляделся в щель между досками.

— Подожди, скоро она шевельнется, — сказал Джамаль.

Бен видел лишь зеленую воду с неровным, похожим на колеблемую ветром веревочную лестницу отражением причала. И ощущал близость тела Джамаля, невинный нажим его локтя на свой, голого колена Джамаля на бедро. Он высматривал рыбу. И ни о чем другом не думал.

– Ты тоже.

— Она там, внизу, — сказал Джамаль. — Очень большая.

— Не вижу никакой рыбы, — сказал Бен.

— Вот она. Пошла.

Неловко, как всегда, обнялись. Ян ощутил прикосновение мягкой потной щеки. Подхватив сумку, он с облегчением двинулся к самолету. У самого трапа обернулся: отец потянулся к галстуку – и вдруг сорвал его и поднял над головой.

Бен увидел ее, скользившую в воде рыбину с широкой, как его ладонь, плоской, шипастой спиной. А потом увидел глаз. Один выпученный желтый глаз, большой, как покерная фишка. Рыба поднималась к поверхности. Бен быстро сел. У него колотилось сердце.

— Черт, — сказал он.

— В чем дело? — спросил Джамаль.

Жалость, раздражение, досада и что-то еще, чему трудно было найти название, мучило в самолете и долго не отпускало. Зачем он взял деньги? Не нужен ему никакой костюм, он не собирается его покупать! Отец посылал ему переводы в армию, и сложно было отделаться от мысли, что он отрывал эти деньги – как и те, что лежали теперь у него в кармане, – от семьи.

— Она же огромная, — ответил Бен.

— Да, не маленькая. Фута два или три в длину.

— Больше, — сказал Бен.

Теперь его угнетало, что так и не сходил «к нам», ведь отец хотел его познакомить со своими братьями, называл имена, ничего сыну не говорящие, с надеждой напоминая: «Ну как же, Иосиф еще тебя на шее катал; помнишь дядю Иосифа?..» Нет, Ян не помнил ни имен, ни лиц. Воспоминание о солнечном городе-чаше не стерлось, и стыд от того, что не захотел знакомиться с родными и дорогими для отца людьми, тоже не уходил. Темным осенним вечером он стоял в университетском коридоре. Неоновая лампа на потолке страдала тиком, и в мелькающем сквозь дым ее свете Ян принял решение полететь к отцу на Новый год.

— Да нет.

— Огромная.

— Она тебя напугала? — спросил Джамаль.

Октябрьские праздники складывались удачно: седьмое ноября приходилось на пятницу. Можно было в день рождения махнуть на несколько дней в Питер – избежать принудительной демонстрации, повидаться с Михой. «Приезжай! – захлебывался Миха в телефоне. – Я тебя с такой девой познакомлю – персик!»

Сердце все еще колотилось. Он боролся с желанием удрать на берег, забежать по дороге повыше.

— Это всего лишь рыба, — сказал Джамаль. — Она ничего тебе не сделает. Всего лишь рыба.

Северная Пальмира благосклонно приняла Алексея Михеева: он поступил на факультет архитектуры. Не последнюю роль в придачу к сданным экзаменам сыграла рекомендация армейского начальства.

…Как всякий предпраздничный день, четверг в институте был условно рабочим: многие поглядывали на часы, кто-то шел к выходу – сначала с непроницаемо деловитыми лицами, потом открыто, застегивая на ходу пальто и оживленно переговариваясь.

1993

Теперь Зои жила внутри болезни. Она могла разговаривать как прежде, как прежде шутить. Но она уходила куда-то. И чувствовала, что меняется, даже когда готовила обед, когда в окнах загорались звезды и из телевизора неслась знакомая музыка. Она наблюдала за этим из места, в котором никогда не бывала.

Ян вернулся домой после четырех. Еще не стемнело; город напоминал недодержанный снимок. Одно за другим загорались окна, торопя наступление темноты. На лестнице он обогнал почтальоншу, поздоровался. Включил в прихожей свет, и в эту минуту в дверь позвонили.

Вилл, сияя, взлетел на веранду. Гарри сидел с газетой в металлическом кресле, сделанном в форме раковины.

— Ну правильно, — сказал Гарри. — Пробежка в десять миль. В августе, во время нашего отпуска.

— Мне нравится, — ответил Вилл. Грудь его вздымалась. Голову накрывала тряпичная шапочка. Он был весел, пах потом и нес с собой маленького, едва различимого ангела надежды. Соски его Зои помнила еще со времен детства.

Почтальонша держала телеграмму: «Богораду, срочная». Протянула чернильный карандаш, Ян расписался. «ПАПА УМЕР ТЧК ПОХОРОНЫ СЕДЬМОГО НОЯБРЯ = СЕМЬЯ БОГОРАД».

— А мы с Зои наслаждались, наблюдая за тобой, — сообщил Гарри. Он положил руку на спинку кресла Зои, пристроил ступни — без носков, в одних высоких грязно-белых спортивных ботинках — на перила веранды.

— Привет, Зо, — сказал Вилл. Он уже стоял за спинами Зои и Гарри. Наклонился и чмокнул Гарри в макушку.

— Ты заливаешь потом мою газету, — сказал Гарри.

Единственные и беспощадные слова, которыми только и можно донести такое известие.

— И собираюсь не только ее залить. Как ты себя чувствуешь, Зо?

— Хорошо, — сказала она. — Здесь так красиво.

— Aгa.

Не поезд на север, а самолет на юг. Успеет ли?.. Клара Михайловна догнала его в коридоре и протянула оставленную телеграмму: «Возьми – вдруг билетов нет». Из комнаты донесся голос матери: «От чего, собственно, он умер?..» Ее голос звучал недовольно, будто смерть отца – очередная нелепость, им учиненная.

Кругом были пчелы, выжженное синее небо, яркая, неспокойная вода залива. И казалось, ничего с ними не может случиться, потому что существует все это и пчелы кормятся в прибрежных кустах роз.

— Как вы насчет искупаться? — спросил Вилл.

— Я бы не прочь, — ответил Гарри.

Телеграмма не понадобилась – Ян купил билет и полтора часа бессмысленно слонялся в ожидании рейса.

— А ты, Зо?

— Мм?

— Искупаться не хочешь?

В самолете было холодно, стоял тошнотворный сладковатый запах. Он включил бесполезную вентиляцию, от которой стало только холоднее, свежести не прибавилось. Рядом дремала толстая тетка. Засыпая, наваливалась Яну на плечо; вздрагивала, извинялась и пыталась найти удобное положение, но снова клонилась вбок. Пепельница в подлокотнике была забита чужими окурками. Сам он больше курить не мог – мутило.

— А. Не знаю. Может, я для начала посижу на пляже, посмотрю, как купаетесь вы?

— Все, что захочешь, — ответил Вилл.

Посадка – ожидание – новый самолет.

Зои взяла в ладонь прядь своих волос. Ей было трудно сказать, покидает она время или уходит в него все глубже. И за волосы она держалась так, точно они помогали ей удерживать равновесие.

— Я с удовольствием посидела бы на пляже, — сказала она. — И посмотрела, как вы, мальчики, плаваете.

— Мы уже не мальчики, — сказал Гарри. — Разве что в наших мечтах.

…Отцовский город – они прошли по нему вдвоем всего один раз, и второго не будет, а «крепость, двенадцатый век», простоит еще несколько веков, – город встретил Яна ослепительным солнцем и сильным ветром. Слезились под очками глаза. Он поставил сумку на тротуар и начал листать записную книжку. Из подъехавшей машины вышли двое мужчин и направились к нему.

— Ну, так уж я о вас думаю, — ответила она Гарри. — И так мысленно называю. Мальчики.

— Я против названия «мальчики» ничего не имею, — сообщил Вилл.

— Да уж, разумеется, — сказал Гарри.

– Ханан!..

— Не цепляйся ко мне, ладно?

— Конечно-конечно. Старейший из ныне живущих мальчиков.

Он не узнал, а угадал свое имя.

Началась притворная потасовка. Вилл делал выпады и отражал удары размашистыми, как у боксирующего кенгуру, движениями. Гарри отбивал его кулаки.