– Если бы этот старпер не въехал в машину Персика, мы бы умотали раньше, чем началась свалка. Мы только смотрели, как эти идиоты с плакатами…

– Моя машина, – повторял Персик уже в сотый раз, уста-вясь в пол. – Моя красивая машина…

– Да черт с ней, с твоей машиной, – бросил Ящик. – Я теперь с этим плечом ни махов, ни отжиманий неделю не смогу делать.

– Не уверен, что все правильно понял, – сказал Траут. – А ну-ка еще раз объясните, почему этот индеец налетел на вас с пивной бутылкой.

Младший покосился на Ящика.

– Пьян был, наверное. Знаешь, как они…

Зазвонил телефон. Траут снял трубку.

– Да?

– Говорит Молот, – произнес баритон. – Послушайте, у меня тут небольшая проблема с тем, чтобы добыть Дуна. Я его достал, собирался везти к вам, так эти мальчишки…

– Мальчишки?

– Обманщики. Не важно, я с ними разберусь. Главное в том… – Молот прокашлялся, помолчал и наконец закончил: – В общем, это займет еще некоторое время.

Траут молча выругался. Младший и его недотепы не смогли вытащить Дуна. Эта его секта ничего не добилась. Индейцы аналогично. И теперь Молот, самый крепкий орешек из всех, кого знал Траут, тоже потерпел неудачу. Этот исторический музей, получается, охраняется не хуже форта Нокс.

Молот говорил что-то насчет наказания обманувшим его мальчишкам.

– Не сомневаюсь, накажете, – сказал Траут и повесил трубку.

Кажется, если он хочет заполучить Дуна в Музей Библии Живой, придется самому эту работу сделать.

А Дуна заполучить он хотел. Более чем когда-либо. Когда Дун, скользкий этот жулик, удрал из склада, Траут вышел из себя и поддался порыву гнева. Тогда он хотел смерти и исчезновения Дуна по совершенно логичной причине: месть, пример другим халявщикам, а еще – возможность выдурить у наследника Дуна, этого простака, аренду арсенала за бесплатно. Но теперь он знал, знал как никогда раньше, что Дун, мумия, может стать звездой в Музее Библии Живой. Звездой класса П.Т. Барнума.

Траут отпустил Младшего и его недотеп, а сам погрузился в размышления возле своего боулингового святилища.

Угоны и кабальные ссуды – дело выгодное, интересное, но невероятно рискованное. Чтобы не провести годы своего заката за решеткой, Тадеуш Траут последние несколько лет плавно переходил от криминальных предприятий к легальному бизнесу: «Грейт-Смоки фудз», «Лавка помадки м-ра Т.», «Мокасины! Мокасины!», магазин «С грузовика в багажник», а главное – Музей Библии Живой.

На этот только что вылупившийся из яйца музей Траут наткнулся еще тогда, когда это был ярмарочный балаганчик у дороги – ясли с голодными животными да владелец, одетый в тогу и устраивавший моноспектакли по Библии. Кончилось тем, что полный автобус школьников застукал его однажды за актом любви с одним из осликов.

Надеясь богоугодным делом искупить свои менее благочестивые предприятия в день, когда он предстанет перед вратами неба и будет нуждаться в снисхождении, Траут заплатил аренду и оставил двери открытыми.

В ту же ночь ему приснился, как сказали бы экстрасенсы, Вещий Сон. Коротенькие ножки его работали как поршни, сердце колотилось, легкие просили воздуху, а он бежал в глухую ночь по скользкому бревну, переброшенному через гниющее болото, и за ним гнался чудовищных размеров шар для боулинга. А внизу, в темной воде, щелкала зубами и шлепала хвостом одинокая акула [76], настоящий левиафан.

Траут не смел оглянуться, но когда услышал гулкое падение, он понял точно, что это страйк – по звуку падающих кеглей. Бревно превратилось в дорожку, желтую дорожку золотых кирпичей, а шла она через благоухающий сосновый лес. Стигийская тьма впереди развеялась, и сквозь деревья увидел мистер Траут свет нового дня и сверкающее солнце, поднимающееся над башнями Фэнтезиленда.

Он подошел к замку с высокими башнями, и опустился подъемный мост, поднялась решетка ворот, и сам уолт дисней шагнул навстречу ему, улыбаясь своей благословляющей Уолт-Диснеевской улыбкой, и нес он в руках массивную, в кожаном переплете, с поворотным корешком Библию. Синяя Птица Счастья пела, сидя на плече Уолта. К другому прицепился Микки-Маус, улыбаясь, и одной мышиной лапой в белой перчатке он держался за ухо Уолта, а другой размахивал, зажав в ней пук стодолларовых бумажек. Из лесу величественно шагнул огромный олень из «Бэмби», застыл в героической позе, высоко подняв ветвистые рога.

Покоренный Траут рухнул на колени. Уолт жестом велел ему подняться, открыл Библию – и тут же голову благородного оленя окружил золотой нимб.

Взгляд Траута упал на строку светящегося Писания:

«Не взыскуйте же бакса [77] всемогущего, но Оленя Всемогущего взыскуйте».

И в этот момент божественный олень скрылся в облаках.

Проснулся Траут с улыбкой, зная теперь точно, что его будущее – в Музее Библии Живой. Здесь возникнет Динсей-мир Гатлинбурга и Тадеуша Траута, Уолта Диснея от религии.

И с этого момента все прочие предприятия Траута стали вспомогательными.

Изначально Траут расширял музей за счет доходов от менее легальных предприятий, приобретая участок за участком, и наконец набрал целый городской квартал. Но честолюбие и нетерпение его росли, и он – неразумно, быть может – залез в долги к ребятам с севера, чтобы построить сегодняшнее внушительное сооружение: бывшая фабрика матрасов, перестроенная в виде удлиненной пирамиды с выступами этажей – диснеевские висячие сады Вавилона.

Траут последовательно начал с Книги Бытия и двигался от нее. Экспозиции обходились дорого. Так, например, «Поездка по Небу и Аду» была широко популярна, но платежная ведомость для ангелов и демонов просто устрашала – не говоря уже о заоблачной цене пропана для адского огня в подвале. И даже детали обходились недешево: саранчу для казней египетских из «Исхода» доставляли каждую среду «ФедЭксом» из Бригам-Сити в штате Юта. Световое и музыкальное шоу «Шесть дней творения» потребовало самой современной технологии, и хотя насчет зверей-актеров Траут договорился с прогоревшим бродячим цирком, сам Ноев Ковчег просто выламывался из бюджета. Теперь инспекция по строительству требовала основательных усилений конструкции под резервуар с водой для «Сорока дней и сорока ночей Потопа» – это была чуть ли не самая большая масса воды в закрытом помещении на всем юге.

От Нового Завета музей еле-еле начал отщипывать крошки. Траут страстно желал охватить все книги, от Бытия до Откровения, быть первым в истории человеком, вызвавшим Библию к жизни. In toto.

И за задней автостоянкой музея находилось идеально подходящее для такого расширения здание: бывший арсенал Национальной Гвардии, занятый в настоящее время Детьми Света.

Траут погладил лежащий перед ним на алтаре шар «Хойнке классик».

– Деньги, – произнес он и повторил: – Денги, деньги, деньги. Мне нужна эта мумия. С высушенным телом Дуна под стеклом у меня тут туристы в очередь выстроятся на улицах, и я тут же смогу расплатиться с ребятами с севера. Отберу аренду у этого дунова простака-наследника, и через год крыло Нового Завета будет готово.

Он почтительно поцеловал шар и ласково потрепал его по боку.

– Сын меня подвел, и Молот ничего не смог сделать. Теперь Тадеуш Траут займется этим делом сам.

50

Крили Пэтч преклонил колени перед столом своего предшественника, потея, как всегда во время своих все более частых разговоров с Богом. Он не замечал ни прилипающую к спине рубашку, ни струек пота, стекающих по щекам, по лбу, ни запотевших стекол толстых очков – Пэтч и без всякой оптики отлично видел Бога, в данный момент парящего между столом и плитками потолка, и вид у Него был сердитый, как всегда у Него бывало во время Его ветхозаветных приступов гнева.

– Извини, Господи, – говорил Пэтч. – Мы пытались его забрать, но препятствовали нам силы Сатаны: индейцы, хулиганы, музейный сторож, полиция. Но сегодня из Техаса приедут еще восемь Джонсов. Не сомневайся, мы в следующем нашем крестовом походе добудем Князя.

А? Да, ангел-дирижабль. Я думал это уродство отрезать и отпустить, но оно привлекает грешников. Хор? Распущен, как Ты велел. Более не будет этого греховного завывания. Да, теперь они только ворчат. Есть и хорошие новости – туристские автобусы из резервации Чероки в Долливуд теперь останавливаются возле нас – хотя и не ради благоговения, боюсь. Они снимают Свидетеля и дирижабль, хихикают, когда я их увещеваю, – и бегут по соседству в этот дурацкий Музей Библии Живой.

Должен с прискорбием сообщить, что Джинджер Родджерс оказалась позорно неблагодарной и не оценила роли, на которую Ты назначил ее, – Твоей Свидетельницы и моей будущей пары. Хотя я организовал ей жилище здесь, в Храме Света, она настойчиво желает погрязать в болоте грехов этого развратного города.

Посланец сделал несколько глубоких вдохов, собираясь перед важным вопросом.

– Гм, Господи… когда оно будет? Эти Джонсы понятия не имеют о терпении. А у меня нет златых уст Князя, а паства просит знака, чуда – вроде тех, что творил Князь.

Да, понимаю. – Пэтч застыл, выпрямившись. – Взять еще одну как окончательный знак? Да! Я прослежу, чтобы она была готова.

Раздосадованный дневными событиями, Шики заехал к «Пончо» выпить пива. Сегодня он надел на синюю рубашку праздничный комбинезон и – а какого черта? – красные носки под зашнурованные ботинки. Носки, несомненно, нарушали дресс-код амишей не менее комбинезона, но посмотреть, как мелькает красное на лодыжках, – от этого душа радовалась. Соломенную шляпу на голландский парик он все-таки надел.

За три табурета от Шики оказался вчерашний юноша, сегодня одетый индейцем: никакой тебе юбки, блузы или сандалий с ремешками. Рядом с ним на стойке стояли уже две пустые бутылки, и он приканчивал третью.

– Джимми, если я правильно помню, – сказал Шики. -Мы с вами тут беседовали вчера, вместе с этим стариком. Я не мог вас видеть в свалке возле музея капитана Крюка?

– Вы тоже там были?

– Для нас крючки для пуговиц очень много значат. Вся семья мечтала их посмотреть, но беспорядки вчера разразились до того, как мы могли войти.

– «Светляки» Джинджер умеют затевать беспорядки, я вижу.

– Джинджер Родджерс? Это с которой вы «просто друзья»?

Покраснев сквозь загар, молодой человек уставился на свою бутылку.

– Мы знакомы и вроде как друг другу понравились. Мне казалось. Но сейчас ее люди и мои дерутся за моего предка…

– Шики Дуна, Князя Света?

Джимми бросил на него раздраженный взгляд:

– Нет. Эта мумия – древний индеец.

Шики недоуменным жестом попросил объяснений, согласно кивал, слушая таковые, но понял, что Джимми на неверном следу – как и ученые.

Объяснение Джинджер Родджерс насчет встречи с Шики – Фенстером – в доме Шики имело смысл. Дом должен был стать первой остановкой Фенстера, это понятно – у него были ключи Шики, и он, без сомнения, рассчитывал как следует поживиться. Неудивительно, что Джинджер приняла его за Шики – даже мамочка без очков их путала. Фенстер наверняка стал подбивать к ней клинья и так напугал милую девушку, что она просто сбежала. «Вознесение» – это разумная версия, которой объяснила Джинджер свое смущение. Очевидно, как только она покинула дом, Фенстера уволок Молот.

Черт побери Молота, сказал себе Шики. Черт побери Тадеуша Траута. И черт побери Риту Рей. Наверняка она здесь руку приложила. И, черт побери, – тут он стукнул бутылкой по стойке, – как мне попрощаться по-братски с Фенстером, если он заперт в музее и столько народу им интересуется? Единственным светлым пятном на горизонте остался факт, что сейчас никто за мной не охотится – все думают, что я уже мертвый и наверху.

Когда Шики хлопнул бутылкой по стойке, Джимми подумал, что это – жест сочувствия рассказу о предке.

– Спасибо, что поддерживаете меня, сэр. Правда, забавно, в какую только чушь верят люди? – Глянув еще раз на амишевский наряд Шики, он попытался исправиться: – Ну, конечно, каждому свое…

Вполне подходящие слова, подумал Шики, для человека, который один день ходит в юбке, другой – как индеец из кино.

– И что же вы теперь собираетесь делать, мой юный друг?

– Не знаю. У входа в музей стоит полицейская машина, так что придется действовать осторожно. Мы с дедом оба работаем на Тадеуша Траута, и если я вляпаюсь в историю, дедуле это может стоить работы.

– Тадеуша Траута?

Шики обеспокоенно провел рукой по наклеенной бороде, поправил на лбу очки в металлической оправе, надвинул сильнее шляпу на парик.

– Ага, – подтвердил Джимми. – Говорят, он никому ничего не прощает.



Уходил от «Пончо» Шики далеко не в радужном настроении. Рука его рефлекторно полезла в карман пощупать счастливую монетку. И только его пальцы коснулись металла, как тут же внимание отвлеклось на тявканье целой своры собак. И один из самых высоких визжащих голосов показался знакомым. Шики проследил источник звука до «шевроле субурбан», припаркованного на пятачке перед офисом ветеринара и с надписью «Щенячья ферма Каталучи» на борту. Еще одно тявканье, и у Шики сердце заколотилось. Он побежал к фургону, заглянул в окошко, приоткрытое для вентиляции. Внутри стояли ярусы клеток и контейнеров, все заперты, и в них – дюжина щенков – тявкающих и скулящих комочков шерсти – черной, коричневой, белой, желтой – и семь взрослых собак: большой пудель, далматин, два голден-ретривера, колли, ротвейлер и… крошечный йоркшир. Тот, которого Шики выиграл у заводчика в игру на пяти картах в Лексингтон-Хайате почти девять месяцев тому назад. Любимый мальчик Шики.

– Гудини! – вскрикнул Шики.

Значит, эта стерва соврала, что продала его какой-то туристке, – она его продала на щенячью ферму.

Гудини тявкал из клетки у дальней стены фургона.

Дверцы фургона были закрыты, но Шики, потянувшись рукой в окно, открыл их без труда, залез внутрь и присел к полу, оглушенный невероятным собачьим грохотом. Когда Шики наклонился к сетке Гудини, тявканье йоркшира превратилось в пиротехнический визг. Шики сложил губы трубочкой:

– Держись, друг, ты уже, считай, на свободе.

Гудини вертелся в клетке шелковым дервишем, бросался на дверь, кидал землю задними лапами.

Шики вытащил из кармана кожаный бумажник, оттуда металлическую отмычку и шильце, пригнулся к жалкому замку на клетке Гудини – и вуаля! Взяв йоркшира одной рукой, он прижал его к щеке, чтобы пес его облизал, потом сунул за пазуху комбинезона и спрыгнул на тротуар.

Он подумал было выпустить больших собак, но решил, что здесь у них хотя бы есть еда и регулярная возможность потрахаться. К тому же кто знает, когда может вернуться владелец фургона, привлеченный собачьей суматохой?

– Извините, ребята, – сказал он и поспешил прочь.

Через несколько секунд он заметил мужчину в коричневом тренировочном костюме, выходящего от ветеринара с большим пуделем на поводке. Человек этот окинул фургон критическим взглядом. Шики быстро забежал за угол и погладил скулящий у груди комок.

– Добро пожаловать домой, малыш. Многое переменилось с тех пор, как я в Вегас уезжал.



Платон Скоупс ворвался в кабинет Дакхауза:

– Моя мумия пропала!

Давно уже хмуро глядя на парковку и с каждым часом теряя надежду на появление своей пышноволосой обожательницы Марии, владычицы его сердца и паха, Дакхауз повернулся к Скоупсу и прищурился:

– Сядьте.

– Надо было нанять второго сторожа, как я вам говорил! – продолжал Скоупс. – И закрыть музей, потому что кто-то проник в лабораторию и…

Дакхауз поднял руку, призывая к молчанию.

– Держать эту мумию в вашей лаборатории – значило бы размахивать приманкой перед этими безумцами. Второго охранника мы себе позволить не можем. Равно как не можем себе позволить подобной печальной известности – она привлекает к нам совсем не тех людей, что нужно.

– Куда вы девали мою…

– За последние три дня я получил – и оставил без ответа – письма от адвокатов, представляющих две различные племенные группы коренных американцев, от судебно-медицинского эксперта графства и от шерифа.

– Вы спрятали мумию? Я думаю, в лаборатории ей было бы надежнее.

Дакхауз повел в воздухе рукой, призывая Скоупса молчать и слушать.

– Вы думаете, мы получили бы компенсацию от людей, которые на нас напали? Полиция никогда не тронет религиозной секты, если только там не жарят и не едят младенцев. Они арестовали только троих, и нет доказательств, что прямых участников. У Кларенса, – продолжал он, – сломан нос. Я не удивлюсь, если узнаю, что он уже позвонил кому-нибудь из адвокатов 1-800-L-E-T-S-U-E. Совет по вопросам компенсации работникам? Страховка? Обязательно вылезут с вопросами. Наши служащие напуганы до смерти, а посетители…

Скоупс вскочил со стула, наклонился над столом директора и заорал:

– Где моя мумия?!

Дакхауз посмотрел ему прямо в глаза, улыбнулся едва заметно и пожал плечами:

– Я ее продал.

– Вы… ЧТО?

– Вы меня слышали. Я ее продал. Это был пассив, я превратил его в актив.

– Вы не посмели бы. Нет! – Скоупс сжал виски ладонями, мотая головой. – Умоляю, скажите, что вы пошутили!

– Я не шутил. Продал. За наличные. Шестизначная сумма, между прочим.

Скоупс застыл, глаза у него полезли на лоб:

– Ах ты сукин сын!

– Я игнорирую ваше оскорбление. На этот раз – учитывая ваше умственное состояние. Понимаю ваше разочарование, но я действовал ответственно, в интересах музея. Наша задача – накапливать и распространять знание о крючках для пуговиц и их золотом веке, а не возиться с мумиями. Я вас об этом предупреждал – и смотрите, что получилось. – Дакхауз приподнял бровь. – А теперь я предлагаю вам успокоиться и вернуться к работе.

Он движением пальцев показал Скоупсу на дверь.

Скоупс рухнул на стул и пробормотал:

– «Нейшнл джеографик…»

Дакхауз кивнул:

– Я тоже себя обманывал, но они на самом деле не интересуются нашей коллекцией.

Ученый утирал слезы:

– Продали мою мумию… кто? Кто это?

– Вы хотите спросить, кому я ее продал? – Дакхауз явно радовался горю Скоупса. – Если вам так уж необходимо знать, то я ее продал Тадеушу Трауту, владельцу Музея Библии Живой. Он ее хочет выставить на стенде.

Скоупс мотал головой, ничего не видя.

– Как вы могли продать тело, научную находку века, в ярмарочный балаган для туристов?

– Мог и продал. У Траута были своего рода права. Бумага, подписанная этим самым преподобным Дуном, с обещанием либо вернуть весьма существенную ссуду, либо отдать фунт мяса из собственного тела за каждую недоплаченную тысячу долларов. Дун не заплатил Трауту ни пенни, потом оказался убитым (как – не мое дело), и Траут указывает, что при ее весе – сколько там? Двадцать семь фунтов? – он многократно владеет телом Дуна. – Дакхауз захихикал: – Не думаю, что хотел бы отстаивать такую претензию в суде, но, как я уже сказал, это теперь проблема Траута. Пусть с психами разбирается он сам.

– Эта мумия доисторического пещерного человека, а не какого-то спятившего проповедника!

– Траут думает иначе. А так как его чек у меня, какая теперь разница?

– Вы сукин…

– Стоп! – Дакхауз поднял костлявый палец. – Я вас предупредил насчет грубостей. Если вы дорожите вашей работой, то предлагаю вам вернуться к себе в лабораторию и заняться анализом экскрементов, который вы начали до того, как свалилась на нас это проклятие мумии.

Скоупс по-рыбьи раскрывал рот, но слов не слышалось. Потом он последний раз бросил стальной взгляд на Дакхауза, повернулся и громко хлопнул дверью выходя.

51

Сидя на стойке у раковины спиной к холодильнику, Рита Рей буркнула грубое матросское ругательство и сказала:

– Он теперь у Траута.

– Откуда ты знаешь?

Орландо сидел по-турецки на полу, держа на одном колене чашку с кофе и заполняя бланк ставки на собачьи бега в Майами.

Она встряхнула газетой:

– Смотри, на первой странице. Эта жирная жаба стоит в позе охотника и держит моего Шики, как тушку карликового носорога. – Она держала газету на вытянутой руке и даже с такого расстояния щурилась, чтобы прочесть текст. – Цитируют, как Траут сказал: «Ситуация была взаимовыгодной. Мы сделали музею капитана Крюка щедрое пожертвование на расширение коллекции крючков, а зато теперь духовно просвещенные люди всего мира смогут увидеть останки Князя Света, преподобного Шикльтона Дуна, первого Вознесенного, в подходящей обстановке: в Музее Библии Живой».

Годится, да? – Рита Рей снова потрясла газетой. – Годится для Траута по – можешь поверить? – по десять баксов за голову! Он наживется, выставляя тело этой сушеной креветки, а я, верная жена этой креветки, осталась в этом пустом доме, который вот-вот будет продан банком! Это несправедливо!

Она запустила газетой в Орландо, но газета, раскрыв крылья как бабочка, приземлилась в двух футах от ее ног, никому не причинив вреда.

– А если я буду напирать, – продолжала она, – Траут просечет вариант со страховкой. Что нам нужно – так это спереть Шики из-под его свинячьего носа и положить на стол страховому агенту.

Орландо взял газету и стал рассматривать одну из фотографий.

– В этом museo, – сказал он с тонкой улыбкой, – много дверей и много людей, не то что в Пиджин-Фордже. Твой муж там будет на обозрении публики. Взять его будет легко.



Дедуля Мак-Дауд перегнулся через стол и убрал газету от лица Джимми.

– Забудь ты на минуту про свою мумию.

– Забыть? Как я могу забыть?

– Ты знаешь, сколько народу сейчас толчется возле входа в Пещеру Мумии – это теперь ее так называют?

Джимми покачал головой.

– При такой шумихе – толпы. Охрана национального парка никого внутрь не пускает, конечно, и потому они болтаются вокруг и фотографируют.

– И что?

– И то, что я малость поговорил с Гомером Дилени. Мумию нашли на земле его фермы.

На лице Джимми мелькнуло кислое выражение:

– Не нашли, а похитили с места его священного упокоения.

– Я хочу сказать, что мумия была на земле Дилени, а теперь ее там нет. И взялась она оттуда, где мы с моим другом детства нарисовали похабные картинки – которые этот ученый назвал «ритуалами плодородия» и «пляскосеновой мегафауной». С нашей земли открывается единственный другой путь в эту пещеру – так? И есть еще эти кристаллы и сосульки, которые ты нашел…

– Сталагмиты, сталактиты, кальциты, натечный камень…

– Они самые. Настоящий природный магический парк. Замешай все это с тем, что в газетах, по радио и в телевизоре, и подумай, что мы ближе к Гатлинбургу и Пиджин-Форджу, чем любая коммерческая пещера, и… ты понял?

– Деда, меня не интересует…

– Мы откроем эту нашу промоину, построим ступени, проведем свет и привлечем чертову уйму туристов. Третья часть пойдет Гомеру и по трети нам с тобой. Может, мистер Траут в нас вложит…

– Траут купил мумию.

– Вот почему, я думаю, он захочет инвестировать.

– Траут – жадный и недалекий сукин…

– Не обязательно он. Можем большую часть работы сделать сами.

– Не сейчас. – Джимми передал деду утреннюю газету и постучал по первой странице. – Я вот о чем думаю: мой предок – в Музее Библии Живой… а я там ночной охранник. Вроде как лису поставили курятник сторожить, да?

– Ох, Джимми.



Шики смотрел важные новости по национальному телевидению. Мумия обрела новый дом. Траут, подумал он, отлично знает, как использовать эту историю. Фотографии для всех подойдут. «Смотрите – первое Вознесение! – говорил Траут, показывая на тело Фенстера. – И началось оно здесь, в Гатлинбурге. Хотя оборудование стенда еще не закончено, мы пускаем посетителей, чтобы удовлетворить спрос публики. Некоторые говорят, – Траут подмигнул, не уточняя, кто такие «некоторые», – что увидевшие бренные останки Князя Света будут первыми избранными Господом, когда Великое Вознесение начнется всерьез».

В объяснимо мрачном настроении – все-таки неприятно увидеть мертвого брата с голой задницей в телевизоре, свернувшегося в плюшевой будке как уродец в балагане – Шики решил пройтись. Он оставил Гудини в номере, насыпал ему сухого корма и повесил на дверь табличку «Не беспокоить».

Пройдя полквартала, он хлопнул себя по лбу, сообразив, что наполовину забыл свой амишевский наряд. Ботинки на нем были, грубые габардиновые штаны – тоже, но бороду, солнечные очки в металлической оправе, парик и соломенную шляпу он забыл начисто. Оглядевшись по сторонам, он убедился, что никто его не видит, и поспешил обратно в номер, обещая себе быть более осторожным. Потом, снова амиш с головы до пят, он вышел и прошел два квартала до ресторана. Горячий завтрак его взбодрит, а парочку ломтей бекона он принесет в номер. Гудини бекон любит.

Мори, прочитав заголовок, выронил изо рта недонадкушенный бейгель. Тот покатился по пластику стола на пол, оставляя на линолеуме творожные полумесяцы. Он еще катился, когда Мори был уже в телефонной кабине.

– Соедините меня с ним, – сказал Мори в трубку не очень довольным голосом. – Скажите, Молот звонит.

– Да? – ответил через минуту неуверенный голос Траута.

– Вы его купили! Я же сказал, что привезу его к вам.

– Да, вы сказали. Но я не мог ждать.

– А мой гонорар?

– Мы договаривались с оплатой по доставке. Доставки нет – нет и…

Мори зарычал.

Наступила напряженная пауза. Потом Траут сказал:

– Послушайте, что спорить из-за мелочей? Я полагаю, вы его сделали. Честно говоря, Дун мне куда полезнее в таком виде, чем если бы его расстреляли на куски в переулке. Куда вам прислать деньги?

Настала еще более долгая пауза. Мори переживал за получение гонорара с тех самых пор, как услышал про мумию. Все получалось слишком легко. Обычно он использовал какой-нибудь из почтовых ящиков, которые держал в Цинциннати, но ему не улыбалось ехать до самого дома и только там узнать, что Траут его надул. Но… получать гонорар лицом к лицу? Нет, Мори должен сохранять свой имидж, свою анонимность.

– Я перезвоню, – ответил он и повесил трубку.

Он вернулся на свое место и стал думать. Колокольчик у двери звякнул, и вошел новый посетитель – тот самый амиш в соломенной шляпе, с прямыми белокурыми волосами и лентой бороды, в темных очках с металлической оправой.

Мори задумался. Амиши – это те люди, которыми окружил себя Говард Хеджес в Вегасе, так? Честные до самой сердцевины.

Он помахал рукой. Амиш помахал в ответ. Мори поманил его к себе:

– Не составите старику компанию на завтрак?

– Скорее на ленч, – ответил фермер. – Поздно уже.

Все же амиш сел за его стол и заказал себе двойную порцию бекона, яичницу, кофе и овсянку. Первым принесли кофе. Когда официантка вернулась с едой, фермер улыбнулся ей и сказал:

– Милочка, как-то не получается кофе подсластить. Вот, смотрите.

Он открыл пакетик с сахаром, высыпал его себе на правую ладонь, накрыл левой и убрал руку. Ладонь была пуста. Мори улыбнулся, официантка всплеснула руками. Фермер снова закрыл ладонь, открыл – на ней лежал золотой доллар с профилем Сакаджавеи. Зажав монету в кулаке, амиш поднес ее к лицу официантки, открыл – там было пусто.

– В кармане передника посмотрите, – предложил он.

Через секунду официантка смеялась и спрашивала:

– А как вы это делаете?

Она показала монету Мори, и тот покачал головой в подобающем изумлении. Фермер сказал, что монету благословил амишский священник и чтобы официантка обещала вечно ее хранить на счастье.

Мори решил, что этот человек ему нравится. Может, день все-таки окажется удачным.

Они поговорили о туристах, о погоде и посевах. Не понимая ничего в фермерстве, Мори только кивал, слушая рассуждения бородатого амиша о хлопке, травах и гибридных овощах, которые он, по его словам, выращивает. Когда фермер доел последнюю ложку своей овсянки, Мори сказал:

– Друг мой, хотел бы я вас попросить о небольшой услуге, если вы не против.

– Конечно. Все, что хотите.

– Тут один человек забросит мне конверт в этот Музей Библии Живой на холме – там статья о сокращении туризма в Святой Земле. А на меня сегодня что-то погода действует. Давайте я плачу за ваш завтрак, отвожу вас туда, вы входите и берете конверт? Я подожду в машине.

– Библии Живой? – По лицу фермера пробежала рябь страха: наверняка сомнения насчет нарушения амишевских правил, – но, достаточно поподжимав губы, помычав и погудев, он согласился: – Почему бы и нет?

– Договорились.

Мори встряхнул вялую руку фермера. Он попытался нащупать крошки сахара, но не было ни одной. Как он это сделал?

Мори позвонил Трауту и сказал, чтобы деньги доставили в Музей Библии Живой. Когда он вернулся к столу, фермер заказал еще стопку блинчиков, увенчанных еще четырьмя полосами бекона. Он едва успел съесть половину стопки – неудивительно, если учесть, сколько он уже убрал, – но к бекону не притронулся. Хотя унести его официантке не дал.

– Я еще кофе выпью, – сказал он, – а бекон уложите в собачий пакет [78].

Когда фермер наконец разделался с завтраком, Мори отвез его на холм.

52

Шики объяснил охраннику, что ему в музее оставлен пакет. Охранник дал ему пропуск, позволяющий обойти длинную очередь, разноцветной змеей вытянувшуюся по зигзагу пандуса, ведущего ко входу. Думая о Фенстере, Шики едва заметил фальшивую пирамиду из необожженных кирпичей, увешанную пластиковыми деревьями и цветами. Он прошел через парадные двери с фальшивой бронзой и направился прямо к офису музея, где получил толстый конверт, на котором было написано, как старик и говорил: «Финансовый отчет по Святой Земле. Для Г. Хеджеса».

Шики сунул конверт в большой карман брюк и подошел к карте «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ», которая сообщила ему, что Фенстера поместили глубоко внутри здания, за огромным Залом Бытия. Одновременно стремясь и опасаясь увидеть брата, Шики едва заметил остальные экспонаты, хотя и замедлил шаг, чтобы полюбоваться на совсем как настоящего, пусть и не по размеру, кита возле большого судна, плавающего в океане водного резервуара. Возле Зала Вознесения его притормозила толпа туристов, явно настроенных увидеть эту мумию, о которой столько споров. Протискиваясь вперед, он увидел рабочих, спешно развешивающих пояснительные плакаты, цитаты из Библии, снимки из газет крупным планом, и даже наброски, сделанные скетчистом для «ВОСХОЖДЕНИЯ ДУНА». От ног фигуры расходились штрихи, изображающие скорость, а сама фигура возносилась к небу. Прикрепленная внизу записка гласила: «ПОЛНОЦВЕТНАЯ КАРТИНА МАСЛОМ УЖЕ ЗАКАЗАНА».

Очередь ползла в Зал Вознесения, и до Шики стали долетать спереди обрывки разговоров:

– Ух ты, это ж покойник! – воскликнул какой-то мальчик.

– Бог мой, он же под этим полотенцем совсем голый! – Это сказала пожилая дама. – Как стыдно!

Другая дама:

– Наклонись вот так, Миртль, тебе будет видна его эта штука.

– Не смотри, деточка.

Чей-то родитель. И снова первая дама:

– Так он же не больше лесного орешка.

Шики прочитал надпись под пухлым чучелом лесного сурка:

КНЯЗЬ СВЕТА БЕЗ СВОЕЙ БЕССМЕРТНОЙ ДУШИ ВЕСИТ НЕ БОЛЕЕ ЭТОГО ГРЫЗУНА, ОБИТАТЕЛЯ НАШИХ ПРЕКРАСНЫХ ГОР ГРЕЙТ-СМОКИ.

Игнорируя запрет на фотографии, впереди пылала гроза блицев. Ошеломленный психоделическими вспышками, насыщенным испариной и одеколоном воздухом, толкотней прижатых друг к другу тел и ужасом от лицезрения Фенстера, Шики ощутил панику, поднимающуюся откуда-то изнутри роем рассерженных пчел.

Когда он дошел до ниши с мумией, то едва успел взглянуть на брата, бледного как воск, лежащего на боку в ячейке, задрапированной пурпурным велюром. Голова Фенстера покоилась на подушке с золотой бахромой. Нежно-голубое банное полотенце едва прикрывало пах.

Беглого взгляда хватило. Голова закружилась, ноги стали резиновые. Шики вскинул руку, прикрывая спрятанного за пазухой Гудини, и опустился на пол. Тут же его пнули коленом в ребра, ногой в спину, но какой-то жилистый подросток в бейсболке схватил его за шиворот и вздернул на ноги.

– Давай иди, дядя, тут тебе не рок-концерт с сидячими местами.

Другой добрый самаритянин прижал ему к груди упавшую соломенную шляпу. Шики охватил ее рукой и обернулся еще раз взглянуть на Фенстера, но инерция стада понесла его вперед, до самой лавки сувениров на ступенях храма.

Он прислонился к какой-то витрине, приходя в себя, моргая на послеобраз серой, мертвой, пыльной кожи. Сглатывая обратно свой завтрак, он сделал несколько неверных шагов к двери, на которой было написано: АДАМЫ. В кабинке он, одной рукой придерживая Гудини у груди, схватился второй за стульчак, и его вывернуло. Спустив воду и несколько раз глубоко вздохнув, Шики прижал к лицу прохладную туалетную бумагу, проверил бороду, поправил парик, шляпу и очки и вышел из музея как в тумане.

Кто-то постучал его по спине:

– Я за вас беспокоился, – произнес голос старика. – Вы пакет принесли?

Шики отдал ему пакет, отмахнулся от благодарностей и удрал в свой мотель.

Отдав Гудини бекон, он лег на кровать и уставился в потолок.

Потолок дрожал и снижался. Стены смыкались.

– Ч-черт! – Шики сел на кровати. – Воздух мне нужен.

Подхватив Гудини с подушки, он выбежал из комнаты.

Через десять минут он въезжал в сосновую свежесть гор Грейт-Смоки, ехал все выше и выше, пока наконец не остановился на незанятом кругозоре. Если не считать круговорота машин на узкой дороге за спиной, не было здесь никаких следов человека – только деревья и вид на понижающиеся горы, каждый гребень чуть мягче, чуть более запорошен синевой, чем предыдущий. Шики подошел к каменной стене на краю обрыва, глубоко вдохнул прохладный воздух гор и сел, рассеянно почесывая ушки Гудини.

– Ну кошмар, – сказал он перечеркнутым облаками холмам, не замечая полдюжины оленей, безмятежно пасущихся метрах в пятнадцати. – Фенстер в пасти Траута, где-то затаился Молот, Рита Рей и ее латинский любовничек на охоте за страховым полисом в миллион долларов, который она меня заставила взять. Крили Пэтч и его варвары захватили Детей Света, а мамочка – она, наверное, теперь никогда со мной разговаривать не станет. Остались только мы с тобой, детка, – сказал он Гудини, свернувшемуся на груди.

Шики унесся мыслью далеко, начал задремывать, но резко очнулся от рычания Гудини и «тик-тик-тик» коготков черной белки. Черный с рыжими подпалинами грызун цеплялся за пробковую кору сосны, на каждом «тик» подергивая хвостом. Из-за дерева высунулась голова другой белки, на шесть футов пониже. Одна метнулась к другой, хлопнула по спине лапкой, перепрыгнула и исчезла снова за деревом. Через пять секунд пара снова появилась на узловатом суку повыше, перепрыгивая друг через друга, как воздушные гимнасты, бегая нос к хвосту по верхним веткам дерева.

Далекое воспоминание вызвало у Шики улыбку на устах: они с Фенстером еще дети, в Сэндаски, в Огайо, играют в салочки у болота, привязав свою сестренку Нелл к большой сикоморе, на самом краю ямы, которую они называли «аллигаторовой».

Шики должно было быть восемь, Фенстеру семь.

Нет, не в салочки. Фенстер, припомнил Шики, спер у него кошелек, и Шики за ним гонялся, грозя догнать и все кости переломать.

Ах, невинное детство.

Кажется, всего мгновение прошло, хотя это должны были быть годы, когда Фенстер, засранец такой, подсластил мамин утренний кофе ее же снотворными таблетками и смылся с фамильным серебром, а Нелл удрала со Свидетелем Иеговы. Потом папочка пошел на работу пьяный в доску и между сменами заснул в дробилке для кокосов. Обнаружили это только через восемь часов, когда одна подошва все-таки шнек заклинила. Но уже поздно было добывать как останки человека, так и давно спеченные, запакованные и отосланные печенья, частью которых он теперь стал. Деточки по всей Америке до сих пор, наверное, кушают кусочки папы Дуна, запивая холодным молоком. Шики и мама отслужили небольшую панихиду над папиной подошвой и похоронили ее на заднем дворе. Мама очень злилась.

– Какого черта, Фенстер, – сказал Шики лесистым холмам, – сунулся ты в Вегас? И какого черта я расхвастался, как я поднялся?

Далекое «тик» в верхушках деревьев привлекло его внимание. Мелькнул на верхней ветке пушистый хвост. Шики провел рукой под носом и полминуты любовался на раскинувшуюся панораму. Было уже почти время ужина. Он взглянул в сторону Гатлинбурга, скрытого сейчас за гористым горизонтом, но определимого по крошечному силуэту ангела-дирижабля, его мигающему световому глазу – левый снова отключился, – сияющему Венерой в сумеречном небе.

Гудини завозился на груди. Шики шмыгнул носом.

– Ну что, Фенстер, мерзавец с наркотиком для изнасилования? Самое меньшее, что я могу сделать перед тем, как свалить из этого бурга, это добыть твой сушеный труп и отвезти его маме в Сэндаски. Пусть похоронит тебя рядом с попугаями, своими тринадцатью собачками и папиной подошвой на пионовой клумбе рядом с мусорным баком, на краю болота.

53

Мори похлопал себя по карману пиджака, где лежал конверт от Траута, и, чуть пританцовывая, пошел прочь от «линкольна», оставленного на стоянке мотеля. Он спешил к себе в номер, предвкушая до слюнки во рту вкус настоящего «Манхэттена» в «Уголке Коры» дома, в Цинциннати.

Но когда он начал паковать рубашки, то вдруг почувствовал угрызения совести. Он принял двойную дозу «пепто-бис-мола», надеясь, что это всего лишь изжога от жирной яичницы на завтрак, но угрызения только усилились.

Он сел на край кровати и сказал сам себе неохотно: «Мори Финкель! Если ты возьмешь деньги Траута, то будешь не лучше, чем обманщики, которых ты отправлял в великую пустоту. Может, ты и напугал Дуна до смерти, но он не принял смерть от твоей руки. Что, если прав этот фейгеле-индеец и это вовсе не Дун? Или если прав этот тощий ученый? Не мог Траут принять пещерного человека за Дуна? Джинджер Родджерс – милашка, конечно, но всего лишь клевая шикса. Что, если Дун все еще жив и здоров?»

Мори решил, что должен посмотреть лично. Он снова поехал в Музей Библии Живой и вскоре входил в зал мумии.

Толпа пронесла его мимо Зала Вознесения раньше, чем он успел как следует рассмотреть небольшое тело, вложенное в велюровый ящик, но оно точно было похоже на ту фотографию, что прислал Траут. Как он сумел так усохнуть?

Уносимый к следующей приманке – лавке сувениров, Мори провел пальцем по аккуратным усам и сказал вслух – по привычке одиноко живущих:

– Так это Шики Дун или нет?

Идущая впереди женщина в розовом свитере и белых кроссовках решила, что Мори обращается к ней.

– Не может быть, – ответила она, оборачиваясь. – Я думаю, эта мумия – подделка, знаете, как этот бэтбой в таблоидах.

– Подделка, – вежливо согласился Мори. Потому что для него мумия выглядела вполне настоящей.

– Потому что, – говорила женщина, – я только сегодня утром видела настоящего преподобного Дуна.

– Простите?

– Я работаю в магазине помадки. Знаете, «мистер Т.»? И каждое утро хожу на работу пешком. Я в его церкви не была, но встречала преподобного постоянно. Он всегда так хорошо улыбался, обычно приглашал меня на службу в церкви Детей Света. Естественно, я там не была, потому что я добрая методистка почти уже…

– Извините, – спросил Мори, – вы его знали?

– Только в лицо и так, поздороваться, но если он был вознесен, как все говорят, то вернулся он во плоти, потому что я его сегодня утром видела. Он шел по парквею возле реки. Я ему улыбнулась, но он меня не видел. Я пришла посмотреть, что это тут за ерунда – вроде как он мумией стал и прочее. Так это чушь собачья. Не скажу, что эта штука совсем на него не похожа, но ведь фотографии бэтбоя тоже с виду были настоящие, правда? Я клянусь, тут уж не знаешь, кому верить. А вдруг он все-таки был на небе и вернулся с каким-то посланием от Господа? Может, тот, кого я сегодня видела, был ангел. Хотя он был совсем настоящий с виду, ни крыльев, ни нимба, ничего такого, и наступил на жевательную резинку, отскреб подошву о канализационную решетку, как совсем живой человек, и…

– Мадам…

Мори попросил ее описать этого человека.

– …и чуть выше вас, синие глаза, черные волосы почти до плеч. И нос великоват для человека такого невысокого…

Описание подходило. Мори поблагодарил женщину и побрел по музею подумать. Ему попалась скамейка, стоящая лицом к огромному водяному резервуару, закрепленному перекрещенными брусьями два на четыре. Спущенный веревочный трап тридцать футов вел к большому деревянному судну, плавающему посередине резервуара. Мори, человек обычно любопытный, проявил к грубо сбитому плавсредству не больше внимания, чем к загадочным трубным звукам, рычанию и завыванию, исходящему от кораблика, хотя и наморщил нос от аммиачного запаха зоопарка и нашел для своих размышлений место подальше.

Как следует подумав, он хлопнул кулаком по трясущейся ладони и зашагал обратно, мимо резервуара, вдоль фибергласового кита, через лавку сувениров на ступнях храма, через закусочную «Эдемский сад», и вышел на летнее солнце. Обратно в мотель он ехал со скоростью десять миль в час, тщательно изучая каждого прохожего.

В номере он плюхнулся на кровать, свесив через край костлявые ноги, положив на подушку рядом с собой пистолет с глушителем.

– Шикльтон Дун! – обратился он к потолку. – Если ты жив и ходишь по улицам Гатлинбурга, я тебя найду. Эти двадцать кусков я заработаю честно и добросовестно.

Скоро я соберусь с силами, снова залезу на смотрелку с биноклем и стану присматривать за этой твоей фарштункене [79] церковью.



– Бетси, выпусти меня.

Бетси оглянулась налево-направо, приложила рот к самой двери и попробовала ручку.

– Не могу, Джинджер, тут заперто. Наверное, ключ у преподобного Пэтча.

– Он меня приковал наручниками к водопроводной трубе.

– Не может быть! Он всем сказал, что ты медитируешь по поводу собственной греховности и что тебя нельзя беспокоить.

– Ага, как же. Слушай, помоги мне отсюда выбраться.

– Я не знаю… дай подумать… они в любой момент могут вернуться.

– Джонсы?

– Они типа теперь за всем наблюдают. Преподобный Пэтч всех прихожан собрал в святилище. Хочет сделать какое-то важное объявление. Ой, сюда идет какая-то Джонсиха в чепце – я побежала. Пока, Джинджер.



Шики Дун, фермер-амиш, вошел в Музей Библии Живой за двадцать минут до закрытия и быстро прошел к Ноеву Ковчегу. Отличное укрытие (если не считать вони), чтобы пересидеть до закрытия музея и тогда выкрасть Фенстера. Гудини, устроившись за пазухой, повизгивал, слыша рычание зверей и их запахи.

Шики зажал ноздри и спрятался в стойле, отпихнув любопытную козью пару – козел был подозрительно похож на того чудесного козла, которого Шики послал в Святую Землю. Шики пригнулся возле иллюминатора и сказал «Кыш!» когда коза попыталась жевать его бороду. Потом еще раз сказал «Кыш!», когда козел фыркнул и хотел на него взгромоздиться. Гудини затявкал, и семейство коз отошло прочь.

Шики знал, что единственным охранником в музее после темноты останется этот парнишка в юбке из «Пончо» и что музей – слишком большое сооружение, чтобы его мог эффективно охранять один человек. Он собирался пятнадцать минут подождать, прокрасться в зал мумии, сунуть двадцатисемифунтового братца под мышку – и к задней двери. Фенстера он спрячет за мусорным ящиком в углу стоянки, проникнет в «Маяк», чтобы втихую достать десять штук, примотанных снизу к ящику стола в его бывшем кабинете, – и в Ноксвиль. Там купить в секонд-хэнде дешевый костюм и по почте послать Фенстера маме в Сандаски с запиской: «Прости, ма, я сделал все, что мог». И вперед, на закат, свободным человеком.