Рой Аксенов. Шандор /fandango/

— Я серьезно. Клянусь вам.

В конце концов авиационный генерал решил провести операцию по уничтожению хотя бы одного Вяйнемяйнена. В. Д. Доценко
— Хорошо, Мерри. Я все понимаю. Желаю приятно провести время на похоронах. Увидимся завтра.

Прежде чем Мерри успела сказать ей, что больше не появится в Кейп-Кодском молодежном театре, что она едет на похороны отчима, которого правда, по-настоящему, на полном серьезе убил страус, продюсерша повесила трубку. И Мерри долго еще держала немую телефонную трубку в руке. В самом деле, невероятное происшествие! Она может послать продюсерше некролог, когда его напечатают лос-анджелесские газеты. Или журнал «Вэрайети». Вот будет здорово! Она вообразила себе лицо этой тетки, когда та прочитает некролог и вспомнит, что ей сказала Мерри по телефону. Вот смех-то!

— Нора, — сказал я в замешательстве, — мне чего-то не хватает, я сам не знаю чего. Ф. Дюрренматт
Похороны, тем не менее, оказались еще смешнее. Это были явно показушные похороны, о таких, наверное, мечтал Гарри Новотный. Возможно, он даже сам придумал такой ритуал, выбрав все, вплоть до формы гроба и музыки, задолго до смерти. Так ей хотелось думать. Вряд ли все это придумала мать. У ее матери была масса недостатков, но она сомневалась, что мама вульгарна до такой уж степени. Кульминацией похоронной церемонии стал момент, когда кто-то выпустил в небо сотню белых голубей, которые должны были символизировать освобожденную из темницы тела душу Новотного, но смотрелись эти голуби нелепо, если учесть, что Новотный погиб от нападения разъяренной птицы. Собравшиеся почтить память Новотного издали вздох, который должно было принять за вздох удивления, хотя, скорее всего, это был вздох недоумения. Потом Мерри, Лайон и Элейн забрались в лимузин, за которым потянулась вереница автомобилей. Они поехали к месту захоронения, располагавшемуся в четырехстах ярдах от кладбищенской часовни.

* * *

Перед разверстой могилой была прочитана еще не одна молитва, но Мерри всматривалась в деревья, откуда то и дело выглядывали белые голуби, покорно дожидаясь конца церемонии. Она подумала, что когда все закончится, их снова соберут в клетки и повезут на другие похороны. На сотни похорон. Все это было настолько нелепо, но трогательно, что она даже забыла, что когда-то не любила Новотного. Все, что было с ним связано, уже не имело для нее никакого значения. Теперь даже странно было думать, что когда-то этот человек для кого-то что-то значил.

Рядового Рабоче-Крестьянской Красной Армии Алексея Корчука нельзя, пожалуй, назвать главным героем этого повествования. На грубый взгляд в нем не было ничего по-настоящему героического — как и в его боевых товарищах.

И все-таки мать плакала. Не навзрыд, не безутешно, но Мерри более, чем кто-либо из собравшихся, готова была поверить в искренность этих сдержанных рыданий, которые передавали горе вдовы. Она даже подумала, что мать и в самом деле любила этого человека — а может, просто испытывала угрызения совести из-за того, что не любила его. Трудно понять. И сама чувствовала себя виноватой — оттого, что ей в голову приходят подобные мысли у открытой могилы. Самое ужасное в этих похоронах было то, что ей там стало интересно. Но вероятно, решила Мерри, это потому, что раньше она не присутствовала на похоронах.

Впрочем, о боевых товарищах речи еще нет, — Халхин-Гол обошел Корчука стороной во времени и пространстве, да и зимняя война в Финляндии откуковала где-то далеко-далеко.

После похорон Мерри решила остаться в Лос-Анджелесе до начала учебного года. Она надеялась, что за эти три недели мать сумеет оправиться. Элейн была не очень хорошей матерью, но ведь и Мерри была не очень-то хорошей дочерью. И самое малое, что она могла сделать — это побыть с матерью и хоть как-то ее утешить.

* * *

В продолжение следующих нескольких дней она пыталась изо всех сил помочь матери приспособиться к новой жизни после смерти Гарри. Она уговаривала ее пойти погулять по пляжу, поехать кататься по пустыне, но Элейн отказывалась выходить из эйфории собственного горя. Она сидела в гостиной, вся в черном в самую жару, отказывалась от еды и говорила только о Гарри Новотном — какой он был хороший человек!

…Во Второй мировой венгры воевали на стороне Германии — потому что надо же им было на чьей-то стороне воевать? А немцы успели первыми. Немцы любили успевать первыми, и нередко им это удавалось. Немецкая педантичность-пунктуальность, да. Она — как ни странно — существует в действительности, а не только в анекдотах.

Мерри скоро почувствовала, что общество матери ей в тягость, а ее разговоры наводят тоску. Мерри по сути вела все домашнее хозяйство и выполняла всяческие прихоти гостей, нескончаемой вереницей приходивших выразить сочувствие. Она страшно устала от них, но даже и это оказалось ей под силу вынести. Она же раньше никогда не знала, как это бывает, когда в доме оплакивают покойника, и решила, что так оно и должно быть.

В то время венгерские ВВС представляли собою некрупное сборище ржавого металла и колоритных персонажей, но немцы — вы знаете немцев — не собирались брезговать и такой подмогою.

Ей было спокойно только в компании Лайона. Ему исполнилось тринадцать и он, хотя и был по-прежнему туповат, временами проявлял блестящее остроумие, что забавляло ее. К тому же они пришли к молчаливому взаимопониманию, наблюдая каждый вечер за театрально-фальшивыми стенаниями Элейн о добром человеке, по которому она носила траур. Он ведь был совсем не таким, как она его во всеуслышанье аттестовала, — равнодушный отец, а с недавних пор еще распутник и пьяница. В последние же годы он даже не скрывал своего полнейшего безразличия к Элейн.

Мерри все могла бы стерпеть, если бы не три «гарпии», которые каждый вечер поодиночке или сразу все вместе навещали Элейн, чтобы вместе помолиться и погоревать с ней об усопшем. Мать странным образом избегала всяческих объяснений, не отвечала на вопросы, и Мерри никак не удавалось склонить ее к откровенному разговору об этих пришелицах. Но вот как-то совершенно случайно Элейн приоткрыла завесу тайны: однажды вечером, когда они покинули ее, она спросила у Мерри:

Примерно здесь и появляется на моей неброской сцене он. Человек, о котором я вам — нет, не то чтобы хочу, — вынужден рассказать.

— Ты веришь в жизнь после смерти?

Познакомьтесь — лейтенант Шандор Дебречени, бастард, военный летчик, недурной стрелок и отменный фехтовальщик; невысокий шатен с серыми глазами и склонностью к полноте. Точеное цыганистое лицо, устрашительный нос и нитевидный шрам полтора дюйма длиною слева от кадыка. Замкнутый, хладнокровный, незаметный.

— Не знаю, мама, — ответила она, стараясь не обидеть мать. Конечно, она ни во что не верила.

Я не решусь сказать, что мир держится на таких людях, но вот война без них совершенно точно стала бы чем-то иным.

— А она существует, — сказала мать так, будто это было само собой разумеющимся, и таким тоном, словно сообщала Мерри, что сегодня — четверг.

Мерри пропустила это мимо ушей, но на следующий день вышел из гостиной перед самым приездом трех женщин, чтобы подслушать их разговор с лестницы. Несколько минут поговорив о том о сем, одна из них сказала:

В небе Шандор был с тридцать пятого года, а служить пошел в тридцать восьмом, — военно-воздушные силы венгров тогда только еще зарождались. В восемнадцатом году Венгрии (как и всем проигравшим в Великой войне) запретили иметь боевую авиацию. Но времена переменились; в Европе пахло смертью, и оттого на старые обязательства принято было смотреть с презрением. Zeit, понимаете ли, geist.

— Сотвори вместе с нами молитву, сестра!

Размах, конечно, был не тот, что у Германии, и все-таки венгры довольно споро разжились механизмами, которые способны были летать, стрелять; и людьми, которые принуждали механизмы это делать. Одним из таких людей и стал молодой Шандор Дебречени: в апреле тридцать восьмого ему исполнилось двадцать три года.

Мерри услышала шелест платьев: они преклонили колени, и потом до ее слуха донесся невнятный рокот голосов, читающих молитву. Это было просто невыносимо. Она убежала к себе в комнату.

Здесь необходимо пояснить, что молодым Шандора можно было назвать только с точки зрения физической формы. Вы знаете: реакция, координация, общий тонус и всякие такие прочие вещи, которым принято придавать значение, когда речь идет о войне (словно бы она — всего лишь одна из разновидностей спортивных состязаний). В душе, как я смею предположить, он был вообще вне возраста. Есть такие люди, dasein на тонких ножках, почти лишенные памяти о собственном прошлом; детство представляется им мифом, отрочество — средневековой легендой, юность — дурной сказкой в духе Пруста, а о своем позавчера они узнают из газет, и как ко всей газетной информации, относятся к таким сведениям с изрядным скепсисом. Они наделены поразительной способностью к изменениям, но никогда ею не пользуются, поскольку их не мучает вечный вопрос — отчего я сейчас таков же, как и миг тому назад? ведь нет никакого мига назад. Они живут здесь и сейчас.

Мерри поняла, что мать в ней совершенно не нуждается. А сама она не собиралась составить матери компанию в ее путешествиях в фантастический мир, который она выдумала себе для утешения, в ином же сочувствии и даже в ином обществе мать не нуждалась. И Мерри здесь уже совсем не нравилось, не нравилось, что приходится безмолвно лицезреть этот слезливый спектакль, это показное посвящение горю и религии. Но куда ей деваться? Надо еще как-то убить целых две недели, оставшихся до начала осеннего семестра в Скидморском колледже, и она уже воображала, как патетически будет выглядеть ее ранний приезд в Саратогу-Спрингс: она появится там точно сиротка, которая лишилась отчего дома. Она была уже слишком взрослой для того, чтобы напрашиваться к Джеггерсам пробыть эти две недели у них в Нью-Йорке, но еще недостаточно взрослой для того, чтобы снять номер в гостинице и провести там две недели в одиночестве. Хелен Фарнэм все еще в Европе и должна вернуться только за два дня до начала семестра в Рэдклиффской школе. А отец в Испании, снимается в «Нероне».

Год сорок первый, апрель; Венгрия вступила во Вторую мировую (с надменно вскинутым подбородком) и начала боевые действия на Балканах. Шандор на этой войне не летал, — о чем сожалеть не стоило, поскольку, боже мой, да разве ж это война? В то время Германия собиралась поставить венграм пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», и Шандор был заранее приписан к одному из подразделений, которое должно было их получить. Поставки сорвались, и безлошадный дон подозревал уже, что все окончится, прежде чем он получит свою машину и пойдет в бой.

Фотография отца, которую она повесила над кроватью в общежитии Кейп-Кодского молодежного театра, не только подливала масла в огонь ее гнева, но, как ни странно, почему-то возбудила в ней любопытство. Она не только ничего не знала о его нынешней жизни, но и понятия не имела о их родовых корнях — единственное, что было ей известно, так это то, что бабушка все еще жива. Где-то в Монтане. И прабабушка, думала она, тоже, наверное, жива.

Но вышло не так. Блицкриг затянулся, «Ю-87» перестали виднеться даже и в далекой перспективе, так что в конце концов — в начале августа — лейтенант Дебречени получил перевод во Второй дивизион Четвертого полка, в эскадрилью \"Шарга Вихар\".

Методом исключения различных вариантов она пришла наконец к мысли, что ей можно было бы поехать в Монтану и, подумав об этом, поняла, что это не такая уж невозможная идея. Но не могла же она появиться нам нежданной гостьей. Насколько знала Мерри, ее отца прокляли, отлучили от семьи, лишили наследства и предали забвению. Он никогда не вспоминал о них. Но что они о нем сейчас думают? И как встретят ее?

И вот таким образом Шандор попал на фронт. Впрочем, везение это было весьма сомнительным, поскольку ему пришлось летать на «Ю-86». А «Ю-86» — это такая тупорылая тихоходная железяка, про которую и говорить-то противно, а уж пилотировать ее — и вовсе чистая мука. Единственной приятной стороной августовских вылетов было то, что советские истребители в небе почти что не появлялись, да и зенитная артиллерия иванов отличалась некоей робостью. Все считали, что война уже выиграна, и осталось только предъявить купоны в кассу. Да и до кассы — рукой подать.

Сэм Джеггерс, скорее всего, должен знать. Она пошла в спальню матери, плотно прикрыла дверь и позвонила Сэму Джеггерсу в Нью-Йорк. Через несколько минут их соединили.

Затем летняя кампания закончилась, венгерские авиаторы отправились домой, и в течение осени-зимы-весны жили не так чтобы уж очень плохо. Правда, отдых их, как и все это едва ощутимое участие в чужой войне, был сколько-то игрушечным, ненастоящим.

— Здравствуйте, мистер Джеггерс, это Мерри Хаусмен.

— Тихая война по-венгерски, — говорили они друг другу. (Им пришелся бы по душе дзен-буддизм.)

— Привет, Мерри, как ты? Тебе нужна моя помощь?

Однако к новому лету многое переменилось. Военная Фортуна, что Никой зовется, бесстрашно повернулась к немцам задом, чем привела их в чрезвычайное изумление. Победа отдалилась куда-то в сторону неопределенного будущего, и военачальники Оси поняли, что придется-таки повоевать без дураков. (Солдаты en masse, — те что сидели в окопах, кушая последную курочку на двести верст окрест, — поняли это уже давно.)

— Я нахожусь у матери в Лос-Анджелесе. И, понимаете, какая штука, я ей больше не нужна.

И снова пришел июнь, год сорок второй. Шандор оказался в Четвертом бомбардировочном дивизионе в составе Первой авиационной группы, которой командовал его тезка, полковник Андраш. И по большому счету все могло бы остаться как и прежде — «Ю-86», не слишком частые вылеты; только опасности стало больше, да лица окружающих — серьезнее.

— Да?

— Правда, я больше не могу этого вынести.

Но не получилось. Уже второго июля Шандора командировали к немцам. В эскадрилью пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» — тех самых «юнкерсов», которых венгры так и не дождались в сорок первом.

— Понятно, — сказал Джеггерс. — И что же ты собираешься делать? Мы хотим провести пару недель на озере Луизы. Хочешь поехать с нами?

\"Ю-87\". \"Штука\".

— Вы очень добры, — сказала Мерри, — но, пожалуй, я бы навестила бабушку в Монтане. Как вы думаете, она будет рада меня видеть?

Ах, «Штука», «Штука», тонкохвостая «Штука». Твоя хищная пасть, твои нацеленные на жертву лапы, и этот вой твоих сирен… \"Штука\"-ласточка, \"Штука\"-стервятница.

* * *

— А почему же нет?

Ефрейтор Советской Армии Алексей Корчук был до того иссушен битвами, что обрел свойственное некоторым старым солдатам нечеловеческое бесстрашие. «Штуки» дождем сыпались с небес, бомбы — мелкой моросью; а он дымил козьей ногой и бормотал:

— Не знаю. Я даже не знаю, где ее искать, — сказала Мерри.

— Воют, блядь, воют… А хули они воют?

— И вообще, она в курсе, что я существую?

— Стращают, лаптежники, — иронически отвечали ему боевые товарищи.

— Надеюсь, да, — ответил Сэм. — Подожди минутку.

* * *

Она ждала, пока он перебирал какие-то бумаги у себя на столе и что-то нечленораздельно бормотал себе под нос.

Здесь все было по-настоящему. В лазурной бесконечности Черноморья (вода, воздух, синий дым) шла война без правил; без жалости; без оглядки.

— Да, вот нашел, — сказал он после затянувшейся паузы и дал ей номер телефона. — Спун-Гэп-10. Скажи телефонистке, чтобы она соединила тебя через Батт.

В этом опасном пространстве хищными рыбами обитали «Штуки». Шандор попал в эскадрилью Руделя. И лучше, право слово, выдумать не мог. Ганс Рудель уже тогда был знаменитым бомбером, одним из лучших пикировщиков Люфтваффе. Позже о нем сложат легенды, позже он превратится в эпитомию пилота без страха, — но с упреком, — позже он потеряет ногу, переживет многое и многое, позже попадет в плен. И позже он напишет книгу воспоминаний. (Но в той книге не будет ни слова о венгерских стажерах под его командованием.)

— Десять? Что за странный номер! — воскликнула Мерри.

— Ну, во всяком случае легко запомнить, — сказал Сэм.

Они стояли близ Симферополя: великий авиатор и стадо зеленых юнцов, которые быстро выбирали один из двух путей — в могилу или в асы.

— Вы бы не позвонили ей от моего имени, а? — спросила Мерри.

Шандор учился. Ему, классному летчику, «Штука» давалась без лишнего сопротивления, как норовистая лошадь опытному наезднику. Он совершил несколько десятков боевых вылетов, бомбил обозы, танки, мосты и корабли, был дважды ранен пулями советских Яков, потерял трех стрелков, один раз горел, совершил вынужденную посадку, но уцелел и был подобран самим Руделем.

— Нет, не я же ее внучка, — сказал Сэм и рассмеялся. — Тебе нужны деньги?

Капитан (уже капитан; кавалер чего-то там и почетный кто-то там) Дебречени прошел огонь и воду; и не сломался, но стал тверже и опаснее. Не так давно, всего пару лет тому назад, он был не более чем праздным летуном, блистательным гусаром на стальном пегасе. Тихая война по-венгерски сделала его солдатом. Теперь он стал воином.

— Сама не знаю.

Незадолго до Сталинграда Шандора отозвали. Вместе с майором Ене Корошем он должен был наконец-то заняться формированием венгерской эскадрильи пикировщиков. Нет, никакого особенного энтузиазма они уже не чувствовали. Все это перестало быть для них приятной прогулкой с легким привкусом приключения, и оттого их не очень занимало: на чем летать, где и с кем.

— Я вышлю тебе пятьсот долларов.

Так что для них не стало большим потрясением, когда немцы подвели и на этот раз. Шандор не отказался бы вернуться к Руделю, и вновь воевать вместе с лучшими из лучших, но командованию было не до того. Он остался в венгерской бомбардировочной.

— Спасибо, — сказала Мерри. — Желаю вам хорошо провести время на озере Луизы.

В ту зиму он летал на сто одинадцатых «Хенкелях», получил внеочередное ранение, дальше четыре месяца валялся в лазарете, вышел, записал на свой счет два сбитых истребителя, потерял машину (с трудом дотянул до своих, выбросился с парашютом, вывихнул ногу), и — все-таки дождался.

В июле венгры получили дюжину «Штук» серии D-3. Старушки «Доры», — на таких же Шандор летал над Украиной, — они уже были изрядно потрепаны в боях и никак не относились к последнему слову техники уничтожения людей и материальных ценностей.

— А тебе — счастливого пути в Монтану, — сказал Сэм.

К августу сорок третьего эскадрилья пикировщиков \"Кокосовый орех\" с майором Корошем во главе прибыла на восточный фронт.

* * *

В небе над СССР оставалось мало места для подуставших «юнкерсов». За два прошедших года истребительная авиация иванов набрала силу, а зенитки нынче ховались в каждой лощине.

В течение трех недель они потеряли четыре «Штуки». И Дебречени с Корошем, как и всем остальным, невзирая на полученный во время стажировки в Люфтваффе опыт, постоянно приходилось латать пулевые пробоины в своих машинах. Стрелок Шандора сбил два МиГа и был убит ответной пулей. Новый, Ласло, сбил четыре истребителя, и тоже был убит.

Он погиб как раз в тот несчастливый день, когда Шандора подожгли под Киевом. Шандор опять прыгал. Он видел на земле войска большевиков, он знал, что ветер нынче с запада, — и проклинал то и другое. Впрочем, он всегда брал с собой пистолет с одним патроном. Потому до плена дело не дойдет.

Так он считал.

Очевидно, русский истребитель считал так же. Он проводил «Штуку» Шандора до столкновения с землей и вернулся. А вернувшись, расстрелял по беспомощному парашютисту остаток боеприпаса.

Черт его знает, родился ли Шандор в рубашке, или же, наоборот, довлел над ним тяжелый рок, только его не убило. Он получил пару пуль и потерял сознание.

Очнулся уже в ежовых рукавицах СМЕРШа.

Это была не столько поездка в гости, сколько паломничество. А для женщин, которые встречали ее на автобусной остановке, это была не просто встреча, а признание. Они представились и отправили все необходимые ритуалы учтивости, но под покровом спокойствия бурлили донные потоки, водовороты, пучины. Мерри встречала Эллен, ее бабушка, мать отца, и еще в машине, завернувшись в одеяло, хотя было еще лето и довольно тепло, сидела старуха, невероятно древняя, прабабушка Мерри — Марта. С ними была Минни, смуглокожая индеанка-полукровка, их служанка.

Как говорится, опустим, право, завесу жалости над этой сценой.

Была кровь и боль, а если вам нужны подробности — почитайте что-нибудь вроде \"Молота ведьм\" или Яна Потоцкого.

Они ехали по Мейн-стрит, где на протяжении двух кварталов располагались магазины, почта и гараж. Гараж Хаусмена. Бабушка рассказала ей, что они купили этот гараж в тридцатые годы, во время Великой депрессии. Сэм купил. «Это был твой дедушка. Он умер», пояснила она. Но перед смертью он скупил чуть ли не весь Спун-Гэп. Они держали контрольный пакет акций почти каждого городского бизнеса. Он начал со скобяной и продуктовой лавки, а потом все расширял ее, и все покупал и покупал, а потом умер, предоставив женщинам возможность наслаждаться плодами его труда.

Прошло четыре дня. Шандор числился в пропавших без вести; немцы понемногу отступали.

Как говорится — \"с ожесточенными боями\".

Но в городе они не остановились. Машина мчалась по дороге сквозь ущелье к холмам, на старое ранчо, где жили теперь женщины.

И тут из зелено-бурой азиатской орды перед изумленными арийцами возник страшный призрак. Был он бледен и небрит, весь в синяках и ссадинах; раны его сочились сукровицей, а в глазах застыло отчаяние.

— Это ранчо основал твой прапрадед. Он получил его по закону о гомстедах[25]. Его тоже звали Амос Хаусмен.

Аппариция сия рванула вперед по кочкам, воронкам и брошенным окопам, преследуемая ожесточенным огнем легкого стрелкового оружия коммунистов, — и не зацепило ее, как призраки неуязвимы есть для пуль, и добралась она к своим условно-жива и в последние полчаса невредима, и завопила от счастья диким голосом, и ударилась оземь бездыханна.

— Почему тоже?

Это был Шандор Дебречени. Его не отправили в тыл, не расстреляли, и как-то же удалось ему бежать, удалось добраться до фронта и перейти его. Не изловили, не подранили — дошел до своих.

— Ведь твоего отца зовут Амос. Разве ты не знала этого, малышка?

И угодил прямо в ласковые руки отряда эсэсовцев. Оправясь от ошаления, те особо разбираться не стали и сломали Шандору еще пару ребер.

— Нет, — ответила она. — Не знала.

— Ну, теперь знаешь, — сказала Эллен.

Но СС, знаете ли, это все-таки не СМЕРШ, — их параноидальные задвиги несколько сдерживались знаменитым Дойче Орднунгом. Шандору впору бы назначить этого Орднунга главным божком своего личного пантеона, поскольку только благодаря ему он и остался жив еще на некоторое время. (Чему в тот момент не очень-то обрадовался.)

— Да, — сказала глубокая старуха, завернутая в одеяло.

Конечно же, на орехи ему перепало, что вашей белочке; церемониться с потенциальным диверсантом никто не собирался — не то было время. Но все ж командир подразделения — их славное штурмбанфюрерство — сделал запрос, озаботился прояснением ситуации, а установив факты с некоторой степенью достоверности, даже и соизволил принести Шандору извинения за некоторую несдержанность своих людей: \"Но, герр капитан, вы, я надеюсь, понимаете, что рисковать мы просто не имеем права — слишком многое поставлено на карту\".

Мерри кивнула и улыбнулась.

Шандора наскоро заштопали, и в октябре сорок третьего он вернулся в свою эскадрилью. Больше не летал: «Kokuszdio» уже отбывал с фронта. Восемь из двенадцати «Штук» были потеряны, в живых остались всего пятеро из летного состава. Скорее, четверо. Эйфория побега прошла у Шандора в первые же мгновения пребывания у эсэсовцев, — и отнюдь не из-за одних лишь вдумчивых арийских побоев, — да так и не вернулась. Даже самая простая радость быть живым, даже самое естественное для него — желание летать — и те не появлялись больше. Он валялся на койке куском мертвечины, и с извращенным удовольствием ощупывал грубый надлом внутри себя.

Автомобиль свернул с проселка, въехал в каменные ворота и запрыгал по гравию аллеи, ведущей к дому. Дом был хорошо отремонтирован или, точнее сказать, восстановлен заново. Чтобы поддерживать его в порядке, за многие годы пришлось потратить уйму денег. В доме была современная кухня и сантехника была самая современная. Гостиная имела первозданный вид с огромным каменным камином во всю стену. Из окна открывался чудесный вид на ближние горы: две вершины и третья между ними чуть подальше.

Ему казалось, что капитана Шандора Дебречени кто-то убил.

* * *

Мерри прожила с ними десять дней. Говорили они редко, ибо по сути дела ее мало что связывало с этими двумя женщинами и говорить с ними было не о чем, да и им с ней тоже. Но ей было хорошо здесь, и подспудно она ощущала тесную близость к ним. Она не могла этого никак объяснить, не могла понять, в чем же это ощущение вызвано — ведь она совсем ничего не знала об их жизни, никогда не слышала историю про Амоса Хаусмена и незнакомца, который приехал в Спун-Гэп, зачал Сэма и умер от руки Амоса. Как не знала она ничего и об Эллен, которая, деля с Сэмом кров, была приучена жить по закону праведности и мести. Но теперь для них обеих все кончилось. Они достаточно настрадались от своих мужчин, но стерпели все и доживали свой век без них. А в Мерри они узнали самих себя — вновь помолодевших, вновь красивых, вновь хрупких и слабых. И отнеслись к ней с какой-то особой нежностью и даже уважением, а она воздала им тем же, даже сама не зная, почему и каким образом ее душа переполнилась этими чувствами.

Сержант Советской Армии Алексей Корчук был скорее оптимистом.

— Теперь фашистам пизда! — любил говаривать он на привале своим боевым товарищам.

Мерри с удовольствием обнаружила, что чувство близости, которое она к ним испытывала, оказалось взаимным. Как-то вечером они сидели в гостиной около камина. Мерри перелистывала журнал, Эллен вязала шарф, вывязывая отдельные квадратики и время от времени складывая готовые в большую корзину. Марта уставилась на огонь.

— Базара нет, — степенно подтверждали боевые товарищи, воспринимая внутрь комиссарские сто.

Закончив очередной квадратик, Эллен спросила у Мерри, не хочет ли она завтра утром съездить с ней к Хопгудам.

* * *

— Фрэнсис ожидает, — объяснила она.

Двадцать четвертого декабря капитан Шандор Дебречени повесился.

— Нас?

Какой-то летеха пошел в нужник, через полминуты прискакал назад оглашенный, и: \"Шандор! Шандор!\" — глаза страшные, кричит, объяснить не может. Побежали, там висит, дергается, дерьмо в сапог стекает. Синий.

Ну, срезали, позвоночник цел оказался.

— Ну, и нас тоже. Она ждет ребенка. Это будет уже шестой, — Эллен объяснила, что Биллу Хопгуду, возможно, придется принимать роды самому. Роды ожидались со дня на день, и даже ранним сентябрем снегопады могут неожиданно заблокировать высокогорные дороги.

Выкарабкался. В полку много об этом говорили. То «трус», то «сломался», — то \"что же, прав он\". Всякое говорили, и злословили, и сочувствовали.

— А почему она не ляжет в больницу?

Шандор в это время опять лежал в лазарете. Он твердо решил, что когда его отпустят — убьет себя, только на этот раз будет рассчетливей. После этого, — по его мнению, действительно стыдного, — эпизода он даже в полк возвратиться не мог.

— И оставит пятерых малышей и Билла? Нет, она этого не сделает. Да и больница отсюда в восьмидесяти пяти милях. Они туда и не доберутся.

Не срослось. Шандору вообще не сильно везло в реализации его планов. То ли пресловутый хаос войны, то ли наследственное что-то — неумение предвидеть и создавать собственное будущее. Но только никак ему не получалось жить (и умирать) по задумке.

— Но ведь можно вызвать врача на дом.

Прямо из госпиталя Шандора под конвоем доставили к генералу от авиации Вальтеру Гофману. Трое сопровождающих были вежливы, корректны, предупредительны, и больше походили не на тюремщиков, а на добрых дурдомовских санитаров. Шандора это задевало, но он делал скидку на то, что по какой-то неведомой причине жизнь его стала цениться в высших эшелонах.

— Нет, ждать — слишком большой риск. В шестой или даже в пятый раз роды проходят очень быстро.

В тряском фургоне до летного поля, затем ночной перелет на транспортном «Хенкеле», поездка по берлинским пригородам в черном «хорьхе» с занавешенными окнами. И вот уж он — почетный пленник либо хранимое сокровище — вступает в скромный кабинет человека, имевшего славу гениального до безумия.

Спицы Эллен снова засновали, и будничный тон, которым она изложила свои доводы, поразил Мерри даже больше, чем сами эти доводы. И еще поразило Мерри отношение к тому, что она сочла за варварские условия здешнего существования, и покорность, с которой принимали жизненные тяготы эти люди.

Гофман выглядел отошедшим от дел старичком. Маленький, плешивенький, весь какой-то дрожащий, с мышьим личиком и просительной улыбкой, никак не подобающей генералу непобедимого рейха; военная форма висела на нем мешком, и был он тут совершенно, как сказали бы англичане, out of place.

— Здравствуйте, здравствуйте, капитан! Очень наслышан о вас, очень наслышан! — Гофман с энтузиазмом вскочил из-за письменного стола и подбежал к гостю, виляя, как под пулеметным огнем.

— А что вы сделаете?

И вот же за этой несерьезной, неловкой даже повадкой Шандор — невеликий знаток душ человеческих — мгновенно и безошибочно угадал настоящего генерала Гофмана.

— Я возьму у местного фельдшера саквояж с необходимыми инструментами. Стерильные ножницы, пластырь — все, что понадобится Биллу. И книгу какую-нибудь. Не для него. Вряд ли она ему понадобится. Это же все равно, когда рожает овца или лошадь.

Да он и не скрывался. Повадка та — так, игрушка, мишура.

— А что случилось в прошлый раз? С пятым?

Гофман не был полководцем (это искусство вообще его не занимало). Но исключительную свою внутреннюю энергию он направлял на развитие самых разнообразных прожектов — и всегда доводил их до триумфального завершения. Вопреки всем и всяческим прогнозам.

— Это было летом. И дороги были хорошие. Так что врач смог приехать.

Такое качество принесло ему протекцию человека, противится которому в открытую не смел никто. Что Вальтера Гофмана несказанно радовало, ибо он был рыбой крупной, хищной, но находился в окружении сущих акул, если не левиафанов.

— Ясно.

Его прототип сверхтяжелого цеппелина на реактивной тяге произвел настоящий фурор в научно-технических кругах третьего рейха. И хотя на данной стадии технологического развития получить практическую выгоду от такой разработки не представлялось возможным, все соглашались, что в самом недалеком будущем подобные машины будут царить во пятом океане.

— Так ты поедешь?

— Вальтер, я, право, не понимаю до сих пор, как же вам это удается? — спрашивал Гофмана один из поклонников-соперников-врагов.

— Да, я поеду.

— Ах, мой милый Августин! — отвечал тот с несколько ядовитой улыбкой. — Работать, работать и не жалеть никаких сил на достижение поставленной цели.

Эллен ничего больше не сказала, но у Мерри было такое чувство, что в эту поездку ее пригласили не просто для развлечения и не только для того, чтобы бабушке не было скучно в дороге. Она поняла без дополнительных объяснений, что Эллен хочет показать ей, как они здесь живут. И Мерри сгорала от любопытства.

Августин (а вернее — Герман) тихо ярился и не мог взять в толк — откуда у этого старого сморчка столько пробивной силы?

На следующее утро после завтрака они отправились в дорогу. Их путь лежал в горы по тропе, которая вилась по долинам и часто бежала вдоль горных ручьев. Горы громоздились вокруг гигантскими грядами — окружающий пейзаж был исполнен величия и мощи, но вместе с тем здесь царила удивительная свежесть и покой.

Друзья (но лишь самые близкие) шутили иногда: \"Вальтер, только не вздумайте скакать по люстрам! Вас, увы, не поймут\".

Впрочем, злоупотреблять этой шуткой не рекомендовалось, поскольку энергия Вальтера выплескивалась временами в самых странных формах.

Ранчо Хопгудов оказалось большим лугом, раскинувшимся в широкой долине меж двух гор. Дом, амбар, курятник и прочие хозяйственные постройки поражали неухоженным, запущенным видом. Дом давно нуждался в покраске, но внутри было уютно и чисто. В кухне стояла старинная нефтяная печка, а старшие Хопгуды — детей нигде не было видно — сидели за кухонным столом и пили кофе, наливая себе из эмалированного кофейника. Они чинно поприветствовали гостей, и Эллен передала им книгу и саквояж. Они долго благодарили ее за то, что она везла все это в такую даль. А Эллен говорила, что это пустяки и что она с удовольствием воспользовалась случаем повезти Мерри в горы.

— Ты плохо знаешь деревенскую жизнь? — спросил мистер Хопгуд.

Благодаря такой своей живости Гофман — а было ему уже под семьдесят — до сих пор пользовался успехом у женщин, в том числе профессиональных. И если вы знакомы с этой публикой, то понимаете прекрасно, что пользоваться у них успехом совсем непросто; как непросто очаровать мастерством торга опытного багдадского купца.

— Я городская девушка, — ответила Мерри и, чуть помолчав, добавила. — Увы.

Одна данцигская шлюха цинично говаривала своей товарке о Вальтере: \"Выебать, может, и не выебет, но удовольствия масса\".

Хотя давайте же вернемся в кабинет этого живчика, ведь там сейчас происходит одна из ключевых сцен моего рассказа.

— Садитесь, герр Дебречени, — сказал генерал, тряся руку Шандора. — Кофе? Коньяк? Шнапс, быть может?

— У меня ноги болят от ваших тротуаров, — проворчал мистер Хопгуд. — Но кому-то они нравятся.

Шандор отказался.

— Без околичностей, — генерал сделал короткую паузу. — Известно ли вам, дорогой Шандор, об используемой нашими дальневосточными союзниками тактике Kamikaze?

Они сидели и молча пили кофе, а потом мистер Хопгуд встал из-за стола.

Шандор прочистил горло.

— Посиди здесь и поболтай немного с Фрэнсис. А то у меня кобыла жеребится в сарае.

— Kamikaze? Извините, герр генерал, впервые слышу, — он все еще не привык к своему новому голосу. Голосовые связки здорово повредились.

— Кобыла? — переспросила Мерри, широко раскрыв глаза.

— Это очень интересно. Они берут устаревшие и неисправные самолеты, грузят их взрывчаткой, и… летят в сторону солнца, — генерал лучезарно улыбнулся: \"Я вижу вас насквозь, Шандор\".

— Ну да. Хочешь посмотреть? Можно, миссис Хаусмен? Вы не возражаете, если она пойдет со мной в сарай?

— Простите?

— Мы вместе пойдем.

— Представьте себе, один Kamikaze способен уничтожить целый авианосец.

— Конечно.

— Точность должна быть невелика, да и выбрасываться с парашютом над морем… попасть в плен почти наверняка… Плюс шанс не успеть — а тогда верная гибель, — Шандор кашлянул. — Это нелепица, извините.

— А они не выбрасываются, Шандор. Понимаете, они не выбрасываются.

Он повел их к сараю. Эллен вошла, за ней следом Мерри. Они не стали слишком близко подходить к кобыле, чтобы не встревожить животное. Кобыла лежала на полу, и Мерри даже на расстоянии двадцати шагов могла слышать ее тяжкое дыхание. Время от времени тело животного сотрясалось от схваток.

— Вот как.

— Еще не скоро, — сказал мистер Хопгуд, словно извиняясь, что им придется постоять и подождать.

В бункере ватная тишина. Еле слышно нарезают время напольные часы, да за дверью, где-то далеко, раздается невнятное бормотанье.

— Тогда мы сходим к Фрэнсис. А потом опять заглянем, — сказала Эллен.

Шандор потер щеки.

— Ну и отлично.

— Фанатики-самоубийцы?

— Вас это не шокирует?

Они вернулись в кухню и просидели еще час. Потом Эллен сказала, что им пора. В машине она объяснила, что не хотела оставаться дольше, иначе Хопгуды стали бы предлагать им пообедать, а она не может вводить их в лишние расходы. Мерри пожалела, что не увидела, как жеребится кобыла.

— Да, это занятное зрелище, — сказала Эллен.

Накануне отъезда Мерри бабушка снова отвезла ее к Хопгудам. Фрэнсис еще не родила, но кобыла ожеребилась, и Мерри пошла посмотреть на голенастого тонконогого жеребенка. Он как раз сосал мать. Это зрелище умилило Мерри чуть ли не до слез.

— Нет, пожалуй, нет. Нисколько, герр генерал.

— Как же мне хочется такого малыша! — сказала она вечером за ужином.

— За жеребятами надо ухаживать. Нельзя их оставлять без присмотра. Их надо выгуливать каждый день. Им нужна тренировка.

— У нас скопилось множество старья… летающий металлолом. Мы, конечно, передаем его союзникам, но… это неэффективно. Извините, если вас это задевает.

— Знаю, но могу же я помечтать.

— Не задевает, герр генерал.

— Мечтать мы все можем, — сказала Эллен.

Уже в автобусе, вспоминая этот разговор, она, кажется, поняла, чего на самом деле хочется Мерри.

— Мы хотели бы создать экспериментальное подразделение. У нас достаточно старых «Ю-87», у нас есть взрывчатка. У нас есть летчики — настоящие патриоты Рейха. И у нас есть опытные пилоты, которые, к сожалению, по тем или иным причинам не могут служить… в обычных частях. Такие как вы.

* * *

— Звучит заманчиво, — хмуро сказал Шандор.

— Мы предполагаем использовать вас прежде всего в качестве инструктора. Ну а там… Кто знает? Это будет очень просто для вас, Шандор, — улыбнулся Гофман, — делаете все, как обычно, только из пике не выходите. А дальше — бумм! — и наши враги повержены.

В Скидморе все было по-другому. Или, может быть, Мерри стала другая. Но жизнь там была совсем не такая, к какой она привыкла в Мэзерской школе. Тут даже можно было не ходить на занятия. Никому не было дела до того, где ты — лишь бы к одиннадцати вернулась в общагу. И жизнь Мерри тоже переменилась. Возможно, оттого, что девочки в колледже были более воспитанными и рафинированными, — не то что в приготовительной школе. А может быть, просто Мерри приехала сюда, имея уже достаточно высокое мнение о себе, и отлично знала, чего она стоит и чего она хочет — словом, прежняя неловкость и натянутость в отношениях с другими исчезла. Теперь ей было все равно, что думали про нее другие, восхищались ли они славой и обаянием ее отца, и ее сходством с ним. Или ее красотой. Теперь это ее совсем не волновало.

— А мне — почет и слава.

Жила она в общежитии Фоли, и это было здорово, потому что в Фоли жили не только «первачки», но и второкурсницы и третьекурсницы. Мерри подружилась со многими третьекурсницами. Нет, она вовсе не старалась взобраться по социальной лестнице — ведь не говорят же о сбивающихся в стаи птицах, что они взбираются по социальной лестнице. Просто с девочками старшего возраста у нее было больше общего, с ними было интересно. Они уже пожили самостоятельной жизнью и кое-что знали, даже больше, чем просто «кое-что». Они знали больше Мерри — некоторые, во всяком случае. Большинство же первокурсниц были, как выразилась Сара Уотсон, «глупыми целками», и Мерри пришлось с этим согласиться.

— А вам — почет и слава.

Сара была отличной, потрясающей девчонкой, толковой, но ужасно ленивой — она и сама так считала. Но она была достаточно одаренной и выработала для себя такой план действий, чтобы получше реализовать свои природные данные.

Вальтер тихо смеется. А в бункере — ватная тишина…

— Роберт Фрост[26] считает, что студент, если он на что-то годен, не станет делать домашние задания, а лучше возьмется за что-то другое такой же трудности, — говорила она. — И я буду придерживаться этого правила.

По крайней мере, Сара придерживалась первой половины этого правила: она не делала домашних заданий. Но со свойственным ей циничным практицизмом посоветовала Мерри хоть что-то делать вначале.

— Я согласен, герр генерал, — сказал Шандор.

— Как только преподаватели поймут, что ты не полная дура, уже будет неважно, делаешь ты домашние задания или нет. К тебе станут относиться так, точно ты неиссякаемый природный источник. Они ни за что тебя не завалят на экзамене, даже если твои отметки в семестре были так себе. Тебе надо просто создать себе определенную репутацию — и все. А на втором или третьем курсе тебе в начале семестра вообще ничего делать не придется. Ведь у тебя будет определенная репутация. Они же только о нас и говорят все время. Господи, вот дураки! Но раз у тебя репутация, им только и остается эту репутацию поддерживать…

Он был не дурак — про себя он думал то же самое, что Алексей Корчук любил говаривать своим боевым товарищам на привале. Но что, черт возьми, ему было терять? Да нет, Шандор, быть может, и сам не вполне понимал, отчего он согласился на это странное предложение. То ли действительно Гофману удалось сыграть на его суицидальных настроениях, — даром что замысел этот был очевиден, — то ли что-то иное совсем вынудило его пойти на такой шаг. Он хотел бы считать, что ему просто все равно. А для нас эти рассуждения играют малую роль. Нам важно то, что господа офицеры вполне друг друга поняли, и достигли согласия влет, без колебаний.

И говорить тут больше не о чем.

Сара, которой не надо было много заниматься, каждый вечер ходила в коктейль-бар или в гриль-бар под названием «Ноу-нейм» и пила там с кем-нибудь. Мерри частенько составляла ей компанию. Иногда они ходили в «Андреас» поесть пиццу и попить пива. Жизнь была прекрасна, но скоро Мерри стала замечать, что старая одежда стала ей тесновата. Она располнела! Она рассказала об этом Саре, а та научила ее римскому способу еды и питья — использовать перышко.

Гофман кивком отпустил Шандора, и тот направился к выходу.

— Перышко?

— Капитан Дебречени, — Шандор уже приотворил дверь, когда голос Гофмана ударил по нему.

— Ну да. Надо пощекотать перышком нёбо у корня языка. И сблевать.

— Слушаю, герр генерал! — манера Гофмана переменилась. Он буравил Шандора глазами, а губы его сошлись в тоненькую линию.

— Терпеть не могу блевать.

— Придется привыкнуть. Кроме того, тебе надо выбирать. Либо кончай жрать, либо махни рукой на фигуру, либо научись блевать.

— Не вздумайте болтать, капитан. Это мой вам дружеский совет.

— Яволь, герр генерал! — Шандор щелкнул каблуками, пытаясь не показать лицом начавшуюся внутри матерщину.

И Мерри научилась. Сара не уточнила, что, вероятно, если бы Мерри покончила со жратвой и питьем, ей пришлось бы также положить конец дружбе с Сарой, но это обстоятельство тоже сыграло свою роль. Так что каждый вечер после похода в «Ноу-нейм», или в «Андреас», или даже просто в закусочную «Колониэл», где они брали трехслойный бутерброд с гамбургером, беконом, зеленым салатом и помидором и еще стакан молочного коктейля, она возвращалась к себе в ванную и засовывала в рот перышко, купленное в универмаге. И извергала обратно все съеденное и выпитое. Так она сохранила фигуру и привыкла к рвоте.

Никаких шуток. No shit, как сказали бы американеры.

Уикенды были ужасно скучными, потому что Сара уезжала в Нью-Йорк на свидание с каким-то мужиком. Мер: и даже и думать не могла, чтобы пойти на вечеринку в Дартмут или Уильямсовский колледж, и в Нью-Йорк ей тоже не хотелось. Поэтому она оставалась в Скидморе, где за два дня выполняла все задания, которые накапливались за пять предыдущих дней. И поскольку она была девушка смышленая и все делала быстро, она хорошо успевала и могла бы продолжать в том же духе и дальше, но однажды воскресным вечером Сара из Нью-Йорка не вернулась.

Ебаный параноик.

Абсурд. Абсурд. Абсурд. \"Ты сам виноват, болван, ты выбросил себя самого в пространство бреда\".

Все произошло молниеносно. Сара бросила Скидмор, вышла замуж за польского графа и укатила в Рим. Вам! Вот и все. Мерри не особенно горевала, но была несколько шокирована. Сара пропала из ее жизни в середине второго курса. И она подумала, что если бы Сара сумела проучиться в колледже все четыре года, то она, конечно, проучилась бы и уж как-нибудь подождала бы с замужеством. Но и у Мерри не было никаких особенных причин оставаться в колледже, кроме того соображения, что это может оказаться ей полезным в жизни. А может, и нет. Если она и вправду хотела попытать счастья на сцене, то четыре года в Скидморе окажутся пустой тратой времени, и когда она отсюда выйдет, ей уже будет двадцать один и, возможно, она уже опоздает сыграть некоторые роли, произвести сенсацию, поймать свой шанс, который ей, может быть, больше никогда не подвернется.

Когда это началось? Со СМЕРШа? С волшебного перехода через линию фронта? В лазарете? С того момента, когда больше всего на свете ему хотелось дышать, когда он чувствовал, как что-то с треском рвется внутри его глаз? С Мышонка Вальтера?

Она знала парней и девчонок своего возраста, которые уже прочно встали на ноги, сделали себе имя и зарабатывали миллионы долларов. И уж себе-то она могла признаться: единственной причиной, удерживающей ее в Скидморе, была попытка оттянуть насколько возможно вступление в этот опасный бизнес, отсрочить начало большой игры, в которой она рисковала проиграть вчистую. Она пыталась уговаривать себя, что учится в Скидморском колледже только потому, что здесь интересно. Но теперь, когда Сара бросила учебу, она поняла, что ей уже здесь интересно не будет.

Какая вам разница, Шандор? Здесь не действуют известные вам законы, но кто сказал, что они действовали когда-либо раньше? Война для вас закончилась, и началось безумие, — но была ли вообще та война?

Идите, Шандор, работайте. Делайте то, что не может быть несделанным. Разве вы желали когда-либо иного?

Мерри попыталась целиком посвятить себя учебе, но без особого успеха. Скидмор был совсем не то, что сонная Мэзерская школа — тут невозможно было затаиться. Надо было серьезно работать. Она вспомнила совет Сары: постараться произвести впечатление. Но ей это пока не удалось. Она пока даже и не пыталась. Более того, она боялась завалить историю искусства, потому что у нее не было времени часами сидеть и изучать сотни и сотни слайдов с изображением всех этих египетских фресок, греческих колонн и статуй, римских барельефов. И тогда она сделала лучшее, что могла придумать, — попросила мистера Кэнфилда, преподавателя истории искусств, дать ей консультацию после занятий: она надеялась уговорить его помочь ей подготовиться к экзамену, сославшись на проблемы личного характера. Это был стандартный прием, который, по словам Сары, всегда действовал безотказно. Воспользовавшись таким маневром, студентка могла показать преподавателю, что ей хотя бы чуть-чуть интересен предмет, а это для многих преподавателей было высшим знаком внимания, так как студентки главным образом выказывали интерес к мальчикам или к верховым лошадям. Мерри попросила мистера Кэнфилда назначить ей консультацию, он согласился, и она об этом сразу же забыла. Об этом теперь можно было не думать.

Итак, вот оно, новое назначение. Почетная, блядь, задача. Они стояли в нескольких десятках километров от линии фронта (которая перемещалась с отвратительной быстротой). На грунтовом аэродроме расположились три десятка древних «Штук». Ржавье, хлам. Их переделывали прямо на месте. Снимали оружие, часть навигационных приборов. Урезали кое-как топливные баки (они текли, но кого это волновало?)

В длинном дощатом сарае стояли грузовики с аматолом.

Но вот настал назначенный день и час, это произошло очень неожиданно, и ей, даже невзирая на забывчивость, надо было за десять минут сбегать в общежитие, переодеться в платье с достаточно глубоким вырезом (Кэнфилд был знаменит тем, что любил заглядывать студенткам под одежду — как сверху, так и снизу) и вернуться в здание художественных дисциплин, где располагался его похожий на келью кабинет. Кэнфилд был молодой преподаватель с коричневой бородкой, которую он вечно теребил. Некоторые из девчонок находили его привлекательным, но большинство, в том числе и Мерри, считали, что он смахивает на птицу. Но занудой назвать его было нельзя, потому что он был остроумный, язвительный и даже немного надменный. Он преподавал в Скидморе только из необходимости работать неподалеку от Нью-Йорка, чтобы иметь возможность закончить докторскую диссертацию — не то о Грезе, не то еще о ком-то. Мерри точно не помнила. По всему колледжу о нем рассказывали всякие истории, которые не казались неправдоподобными, коль скоро речь шла о молодом холостяке. Но, думала Мерри, скоро ей самой предстоит убедиться, каков этот парень вне аудитории, где он читает историю искусства.

У Ю-87 с \"боевым грузом V0a-7d\" изменялась центровка. Машина так и норовила задрать нос и свалиться. Летать на этой сволочи было непросто даже для опытного пилота. А опытных пилотов на смерть так просто не посылают; для почетной задачи должны найтись другие — расходный материал в самом прямом значении выраженья.

— Входите, входите, — сказал он. — Садитесь, пожалуйста.

Шандор вместе с тремя другими инструкторами целыми днями обучал чокнутых югендовцев.

Дверь его кабинета была открыта, и он услышал ее шаги, когда она шла по коридору. Она села в деревянное кресло рядом с письменным столом.

Они снова стояли на Украине: четыре аса и стадо зеленых юнцов, которые быстро продвигались по пути в могилу.

— Спасибо, что согласились принять меня после занятий, — сказала она.

\"Фениксами Гофмана\" командовал оберст Герман Хеншель. Типичный солдафон, глыба мяса с сержантским голоском и лицом оттенка \"Кровавой Мэри\", он питал слабость к контролируемой истерике и рукоприкладству — а прикладывать было что. Летал, впрочем, отменно, хотя и перевалил за пятый десяток.

— Это моя работа, — ответил он. Начало было отнюдь не многообещающим. — Итак, что с вами случилось?

Молодняком он занимался мало, потому что брезговал.

— Я… Ну, мне кажется, я не очень хорошо успеваю по вашему предмету.

Кроме него и Шандора, был среди них еще гауптман Эрнст Бах, — отличный бомбер, воевал в Испании и во всех последующих кампаниях, но выдвинуться не сумел, поскольку был аполитичен, подозрительно мягок манерою и вообще совершенно не соответствовал образу неустрашимого и безжалостного арийского война. Чертами лица он сильно напоминал одного великого композитора, но не своего однофамильца, — что было бы, согласитесь, уже немного чересчур, — а не менее прославленного Людвига ван.

— Не очень, — согласился он. Теперь ей стало казаться, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

И Генрих… Хотя о нем не надо. На восьмой день он полез в машину курсанта на место стрелка. Перспектива эта была для него весьма необычной, и перехватить управление в случае чего он не мог, но: \"Все-таки поспокойнее будет за этого болвана безмозглого\", — как он сам сказал.

— И я… я просто хотела, чтобы вы знали, что… это не от моей неприложности. Для меня это был очень трудный семестр. И… я бы хотела узнать, может быть, я могу как-то нагнать, наверстать…

— Конечно, можете. Вам надо чуть больше работать.

На высоте в пятьсот пятьдесят метров болван безмозглый свалилися в штопор. От паники болван забыл все, чему его учили в летной школе (хотя какая там школа в гитлерюгенде), и впаялся в землю самым премилым образом.

Останки не искали, воронка была метров двадцати в диаметре. Останки; откуда там останки? пыль, все пыль. Прах и тлен.

Да, никакой надежды. И все же, раз уж она заварила эту кашу, попросила его провести консультацию, раз уж она на это решилась, то нет смысла просто встать и уйти. Она слегка подалась вперед, чтобы под вырезом платья он мог явственно увидеть белую ложбинку меж ее грудей. И наклонившись к нему, заговорила с предельной искренностью, на которую только была способна:

Хеншель орал:

— У вас что, вообще у всех мозгов нет?! Почему летали с боевой нагрузкой?! Не знаете, что такое балласт?! Не могли воды ему накачать? Кретины! Я командую стадом кретинов!

— Я-то стараюсь, но все ведь зависит от того, что называть работой. Я хочу сказать, что, например, в физике, если вы бьетесь о каменную стену, то никакой работы не производится, происходит лишь растрачивание энергии. Я трачу много сил, но ничего у меня не получается, так что в этом смысле, наверное, я мало работаю. Мне то становится интересно рассматривать какой-нибудь слайд, то я просто перебираю их все подряд, стараясь запомнить отдельные детали произведений, о которых мы говорили на лекции и которые нам нужно знать. И вот один может оказаться таким захватывающим, что у меня уходит масса времени, чтобы его рассмотреть, а другой… ну, совсем не оставляет никакого впечатления, и я о нем забываю сразу же, когда кладу обратно в коробку.

— Герр оберст, какая разница? Генрих все равно гробанулся бы…

— Понятно, — сказал он. И то ли ему действительно стало что-то ясно, то ли нет, во всяком случае, он пристально смотрел на нее, и она впервые почувствовала, что, может быть, из всего этого что-то и выйдет, во всяком случае немного воспряла духом после столь неудачного начала консультации. Не мог же мистер Кэнфилд все свое внимание сконцентрировать только на их беседе, если он так пожирает глазами обнажившуюся долину между двумя холмами, домысливая все остальное в этом пейзаже…

— К дьяволу Генриха!.. — орал Хеншель.

А он разглагольствовал о важности привести в порядок свои мысли, о печальной необходимости пользоваться произведениями искусства как «материалом» для изучения истории, однако продолжительные паузы между фразами и сама его манера разговора — словно он произносил первые пришедшие ему на ум слова, желая поскорее от них отделаться и освободить свой мыслительный аппарат, чтобы перейти на другую тему, — заинтересовало ее даже больше, чем то, что он ей говорил. Или пытался сказать. Потому что он и сам, видимо, понимал, что несет какую-то околесицу. Он замолчал, но она вернула его к предмету их беседы.

Так что Генриха не будем и упоминать.

\"Как вы думаете, Генрих кричал?\" — \"Не знаю. Но я на его месте точно кричал бы\".

Она сидела теперь выпрямившись и рассказывала ему, как много раз видела на разных слайдах одну и ту же статую, пока не сообразила, что она ей знакома не по слайдам. Она видела ее в музее в Базеле — эту самую статую, но сначала не могла ничего понять, а под конец даже разозлилась, потому что это была совсем другая статуя: та фигура в музее казалась внутренне напряженной, точно сжатая пружина, — как он и описывал ее на лекции, — а на слайде ничего подобного она не ощутила.

Три недели спустя начались первые боевые вылеты. «Штуки» не работали. (Эрнст сказал Шандору: \"Полный провал\".) Своих истребителей в небе почти что не оставалось, и медлительные пикировщики не успевали даже зайти на цель.

Мерри далеко отклонилась от первоначальной темы их беседы, но отклонившись столь далеко, она могла затронуть массу других тем — что она прекрасно понимала и именно по этой причине и завела разговор о статуе. Но он не стал прерывать ее. Он порассуждал немного о неадекватности вторичных источников информации — репродукций, слайдов, самого курса истории искусства. Она его внимательно слушала и даже чуть наклонилась вперед, чтобы ловить каждое его слово, и видела, как он тоже подался вперед, чтобы лучше рассмотреть то, что открывалось у нее под вырезом платья.