Карл замолчал. Его лицо стало замкнутым. Я поежился и придвинулся поближе к нему, но он, казалось, даже не заметил этого. За темной рекой солнца было практически не видно, но оно поймало несколько обрывков облака и подсветило их как бумагу.

— Странное место, верно? Есть в нем что-то дикое. Из тех, что используешь для сноски, когда рисуешь карту — чтобы нанести контуры или что-то там еще.

— Карл, что ты хочешь сказать?

— Я нашел это место случайно. Дин не знал о нем, никто не знал. Эти заброшенные здания тогда были домами и мастерскими, сюда было гораздо труднее добраться. Я забирался сюда и смотрел, как садится солнце, чувствуя себя так, будто я последний человек на земле. Однажды, мне тогда было тринадцать, Дин прокрался за мной сюда. Один, без поддержки. Он доставал меня примерно месяц, не так долго по сравнению с тем, что вышло потом, но достаточно для того, чтобы меня начинало тошнить от одного его вида. Он сказал, что просто хочет поговорить. Но вместо этого, ничего не сказав, он прижал меня к дереву и положил руку мне между ног. Внезапно я вспомнил, как он смотрит на меня в душевой. Я не понимал, чего он хочет. Как бы то ни было, то был первый раз, когда мы наспех сделали это. И он поцеловал меня, и это было куда более интимным, чем все остальное. Я все еще не могу в это поверить.

Карл наклонился вперед, обхватив себя руками. Он был очень напряжен.

— Когда я увидел его в следующий раз, он снова был с дружками. Они загнали меня в ловушку под железнодорожным мостом, возле станции. Дин ударил меня в лицо, разбил губу. Он назвал меня Пэдди. Ты ебаный Пэдди, ебаный картофельный мудак. Я не знал, что делать. Подумал, что он убьет меня, если расскажу его дружкам, что было между нами. Через несколько дней я пришел сюда, он ждал меня. Один. Я велел ему уебывать. Но он остался. На этот раз мы зашли дальше — отсос, руками. Мы довольно долго не трахались. Все это время он продолжал нападать на меня, обзывать перед другими детьми. Иногда он делал мне больно — сбивал с ног, плевал на меня. Его дружки могли ударить меня, все что угодно. Но он никогда не бил меня, когда мы оставались вдвоем. Когда он причинял мне боль здесь, это было другое. Он брал меня сзади, у дерева или на земле, целуя, когда мы вместе кончали.

Карл замолчал. Он тяжело дышал, его лицо походило на тень.

— Мне стало казаться, что я спятил. Да так оно и было. Мой первый любовник. Он говорил мне, что я его подружка.

Карл бессмысленно рассмеялся сухим смехом.

— Дин был ниже меня, но тяжелее. Крепкий. Светлые волосы ежиком и голубые глаза, казавшиеся бесстрастными, пока ты не замечал страдание в глубине и начинал понимать, каким потерянным он был на самом деле. Мы были детьми. Я просто не хотел его потерять. Я сузил свой мир до этого места, где мы были вдвоем, я и он, и еще несколько мест, где мы делали это, а все остальное перестало быть реальным. Я никому не рассказывал, пока все не закончилось. Это было как… избиения и… наша связь была частью этого секрета. Я никогда не любил насилия, Дэвид, я никогда не хотел этого, но в итоге оно стало заводить меня. Оно завладело мной. Возможно, так было проще, чем поверить в боль.

Он беззвучно заплакал. Я обнял его, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Где-то на задворках моего сознания все еще звучал двенадцатитактовый блюз поезда, утешающий и отстраненный.

Примерно через минуту Карл перестал трястись и вытер лицо.

— Как это все закончилось? — спросил я.

Он смотрел в сторону. Вокруг нас листья превратились в силуэты, пространство между ними заполнилось дымом. Карл, казалось, прислушивался к чему-то. Образ внезапно возник из глубин моего сознания: лицо Роба в клубящемся свете клуба «Соловей». Роб был одним из первых моих бойфрендов, манерный мальчик, чей голод и страстное желание обрести опыт и пугали, и возбуждали меня. После того как мы с ним расстались, он подался в любители кожаных прикидов, подстригся и растолстел. Однажды я встретил его в «Соловье», стоявшего абсолютно неподвижно у стены туалета. Я подошел и сказал «привет», он даже не посмотрел на меня и ничего не сказал. Пот стекал по его лбу. Его парень, Дэнни, отвел меня в сторону и объяснил: «Робу не позволяется говорить ни с кем, пока его хозяин не даст разрешения. Его хозяин где-то здесь, пьет». Он посмотрел на бар, где три средних лет затянутых в кожу «королевы» стояли с пивными стаканами в руках. Стаканы потели так же, как пустое лицо Роба.

— Подвижный рынок труда, — в итоге сказал Карл. — Отец Дина получил повышение и был переведен в Лидс. Семья уехала вместе с ним. Типично для Дина, он даже не попрощался. В любом случае это должно было закончиться. В пятнадцать лет уже невозможно оставаться школьником-задирой. К тому времени у меня появились друзья. Джеймс и Стефан, ты их видел. Они — единственные люди, кому я сказал о Дине. У меня ушли годы на то, чтобы забыть его. Меня по-прежнему влекло к мужчинам… но я стал воспринимать это легче. И я никогда не говорил об этом Элейн. Не про драки. Про всю эту историю. Я не люблю боли. Так что можешь отложить зажимы для сосков подальше.

Я рассмеялся и взъерошил его волосы. У меня заболела спина.

— Когда ты знаешь, что такое насилие… в этом смысле, ты уже не можешь жить так, точно ты не ведаешь о нем, что его не существует. Ты понимаешь? — он пристально посмотрел на меня.

Я не мог вынести его взгляда. Мы поцеловались, восстанавливая равновесие в объятьях и чуть не соскользнули с развилки дерева.

— Нам лучше пошевеливаться, — сказал Карл. Его била дрожь. Мы преодолели тропинку между деревьями и прошли вдоль ручья к металлическому мостику над руслом. В канале ничего не отражалось.

— Я даже в темноте найду здесь дорогу, — сказал Карл. — Но я счастлив, что ты со мной.

Невдалеке было слышно журчание воды.

Мы пересекли Кэнэл-стрит и прошли задворками фабрики, разбитое стекло хрустело под ногами. Карл вдруг остановился.

— Ты в порядке? — прошептал он.

— Да. — ответил я.

А что еще я мог сказать? Я был не в силах помочь ему. Он неистово поцеловал меня.

— Это место разрывают на части, — сказал он. — Высотные дома, скоростные шоссе. Застраивают прошлое. Я рад. Я привык стоять здесь и думать, что ничего не меняется. Вот почему музыка для меня означает жизнь. Это способ избежать одиночества. Отправить послание. Без этого мы все окажемся во мраке, и все это пустое, значит. Ты понимаешь?

Я сжал его руку.

Был ранний вечер. Последние светлые часы воскресенья. Мы прошли вдоль шоссе к станции.

— Думаю, в «Рок-станции» сегодня будет кто-нибудь играть, — сказал Карл. — Не желаешь пару пинт сидра и порцию дрянного хэви-метала?

Старый потемневший железный мост нес железнодорожные пути над сужающейся дорогой. Три предвыборных плаката консервативной партии все еще свисали с металлической решетки. Карл остановился, засмотревшись на них.

— Ты удивляешься, как жертва могла запасть на обидчика и покорно сносить жестокое обращение, не пытаясь остановить его? Я готов биться об заклад, что вот эти засранцы знают ответ.

Мы прошли под мостом, безжизненный шум машин гулко разносился вокруг нас.

Глава 5

Эхо

Это твоя вторая натура, Так что не теряй времени даром. Felt
В мае кое-что случилось. Я потерял работу. У Карла случился роман, помимо меня, вот так. И «Треугольник» записали свой дебютный альбом — «Жесткие тени». Вообще-то «Релент Рекордз» прекратили свое существование еще в апреле, но нам об этом никто не сказал. Их офисами завладели «Фэнис Рекордз», новая компания с куда более серьезной финансовой поддержкой. Оглядываясь назад, можно сказать, что это был важный этап для нас. А в то время это показалось нежелательным вторжением внешнего мира в наш тесный мирок.

Алан Уинтер, глава «Фэнис Рекордз», был евреем, с торчащими ежиком волосами и в круглых очках, делавших его похожим на взбесившегося Бена Элтона [40]. Казалось, он никак не в силах решить, каким ему быть — жеманным или брутальным, поэтому шарахался от одного к другому. Мы с ним поладили, но было ощущение, что он настороженно относится к самой идее существования «Треугольника» — точно мрачность песен Карла представляла собой какую-то угрозу. Чего нельзя было сказать о Пите Стоуне, нашем новом продюсере. Он был валлиец, небритый и весьма неплохо технически подкованный, ему даже довелось поработать с Джоном Кейлом. Группы на сцене для него ничего не значили, но он был одержим властью студии — «эхо-камерой коллективного бессознательного», как он провозгласил после пары-тройки стаканов «Сазерн Комфорт». Естественно, они с Йеном сошлись на этом, как язычники возле капища.

Срок договора об аренде с «Кэнел Студиоз» истек, и Алан пристроил нас на студию в Дигбете. Это было жутковатое место, даже для трех здоровых парней со склонностью к насилию. Хай-стрит в Дигбете была застроена ирландскими пабами, от вычурных и фальшивых до самых убогих, вгоняющих в тоску мест, где отзвуки изгнания были столь же вездесущи, как запах мальта. Но едва ли кто-нибудь жил в Дигбете: это захудалый индустриальный район, чьи фабрики и свалки знавали лучшие дни. Дома, пабы и даже несколько церквей использовались для хранения запчастей и лесов. Старые железнодорожные пути пересекали улицы.

Наша студия находилась примерно в миле от остановки 50-го автобуса. Нашими единственными соседями были завод по переработке стекла и железнодорожное депо, и то и другое стояли закрытыми добрую половину недели. Это было столь же укромное место, как та студия в горах Уэльса, где по слухам прятались Stone Roses. Лето означало лишь одно — что у нас больше дневных часов: Дигбет оставался суровым и монохромным, немного похожим на музыку «Треугольника».

После дня или вечера в студии мы часто ходили в «Пушечное ядро», джазовый паб неподалеку от Хай-стрит, где иногда играли какие-нибудь музыканты. Темные стены подсвечены старыми фотографиями, звуки пианино плывут из спрятанных колонок. Паб находился на углу Верхней и Нижней Тринити-стрит, где почерневший виадук с тремя узкими арками пересекал обе дороги.

Другой излюбленный нами паб — «Железнодорожный», второй зал которого был популярной площадкой у хардкоровых музыкантов. Иногда там играл и «Свободный жребий». Там все было выкрашено в черное — и черепичный навес над сценой, и бар. Стена завешана фотографиями из 60-х в рамках: Хендрикс, Би Би Кинг, Animals, The Who. Там проходили дешевые концерты практически каждый вечер; забегая вперед, скажу, это было отличное место для встреч группы.

После одного из этих вечеров записей и выпивки я сделал техническую ошибку на работе. Такое могло случиться и в другое время, я не знаю. Но набор для анализов крови вернулся из Французского госпиталя с жалобой, что образец неправильно маркирован. Они использовали его и сделали какую-то ужасную ошибку. Иск они предъявлять не стали, но клиента в их лице мы потеряли. Реальная жизнь больше походит на выступление, чем на запись. Управляющий установил, что это я сделал ошибку и не дал моему помощнику проверить контейнер. Я не стал им говорить, что у меня было похмелье после изрядной порции «Смирнофф», это мне уж точно не помогло бы. Я получил уведомление об увольнении через месяц, всего лишь за несколько дней до намеченного отпуска. Унижение от отрабатывания срока до увольнения, когда пришлось выполнять основные задачи под бдительным надзором управляющего, все дважды перепроверяющего, отразилось на моей игре при записи альбома. Стиль у меня стал жестким и минималистичным. Как и моя речь.

После нашего выступления с The Family Cat местный музыкальный журнальчик под названием «Пустой треп» предложил проинтервьюировать «Треугольник».

Мы встретились с интервьюером, студенткой Бирмингемского политехнического по имени Дженис, в пабе «Бойцовые петухи» в Мозли. Говорил в основном Карл. «Наши песни о том, как мы трое живем и чувствуем», — сказал он. «Это ощущение в музыке, не только в словах. Я пишу песни всю свою жизнь, но мне никогда не удавалось найти правильное звучание. Теперь, работая с Дэвидом и Йеном, я слышу нечто, проходящее сквозь песни, точно голос, эхо».

— Для вас важно то, что в группе вас именно трое? — спросила Дженис. Волосы у нее были выкрашены в черные и красные полоски. — Быть «Треугольником»?

— Сложно сказать, — ответил я. — Когда мы записываемся, мы добавляем разные инструменты. Я бы не возражал, если бы у нас появились клавишные или, может быть, кларнет. В студии, по крайней мере.

Карл покачал головой:

— Тогда бы мы перестали быть «Треугольником».

— Ну да.

Он бросил на меня ледяной взгляд. Я пожал плечами и закусил губу. Она задала Карлу несколько вопросов о его стихах, его пристрастиях. В ответ на неизбежный вопрос о его сексуальной ориентации, он ответил, что был женат, но теперь у него есть бойфренд — я. Дженис посмотрела на меня, точно увидела в первый раз.

— Дэвид, ты играл в блюзовой группе, — сказала она. -Это ведь довольно мачистская музыка? Может быть, даже женоненавистническая?

— Как Бесси Смит? Или Нина Симон?

Интервью не заладилось.

— Послушайте… музыка — это одно дело, а люди, ее играющие — другое.

— Не уверен, что их можно разделить, — сказал Карл. — Но это как в диалектике. Люди меняют музыку, музыка меняет людей.

Дженис задумчиво глотнула ром-колы. Затем посмотрела на Йена.

— А как вы вписываетесь в эту картину?

— Я играю на ударных.

Когда интервью появилось в июньском номере «Пустого трепа» в 1992 году, оно сопровождалось сценической фотографией группы. Наши лица казались неровными, призрачными, рты широко открыты. Но это был всего лишь дефект дешевого ксерокса. Дженис объявилась, позвонила Карлу и спросила, не хотим ли мы с ним встретиться с ней и выпить в Сэтли. Я был расстроен из-за потери работы, поэтому извинился и позволил ему пойти одному. Больше меня не приглашали.

Я был у Карла в тот вечер, когда она позвонила. Он мало что сказал, но то, как он пробормотал «Дэвид здесь», и удушливая интимность его голоса сказали мне достаточно. Я напоил его, это никогда не составляло труда, и спросил, что произошло. Он, казалось, испытал облегчение, рассказав мне, точно теперь его обременяло на одну тайну меньше.

— Мы слишком близки с тобой, — сказал он. — Это для меня как предохранительный клапан. Для сохранения баланса.

Я закрыл глаза и услышал, как он вздохнул.

— Прости. Дэвид, посмотри, посмотри на меня.

Он стоял возле окна, подсвеченный рыжим закатом. Его спина казалась выточенной.

Споры всегда порождали во мне странную смесь желания и беспомощности. Я протянул руку и коснулся его плеча.

— Не надо меня дурачить, — сказал я. Воспоминания об Адриане нахлынули на меня. Я почувствовал себя сессионным музыкантом. Его рубашка натянулась под моей рукой.

— Не думай, что я останусь здесь, что бы ни случилось.

— Я не твоя собственность, Дэвид.

— Да, блядь, ты не моя собственность. Речь идет не о моногамии, все дело в доверии.

В силу привычки моя рука скользнула по его груди, погладила его сосок. Он тяжело дышал.

— Хорошо, послушай. Дженис — просто друг. Мои отношения с ней могут закончиться в любой момент. Если ты и впрямь этого хочешь, они закончатся прямо сейчас. Но что было, то было. Если ты хочешь остаться со мной… Я вовсе не собираюсь тебя дурачить. Я не хочу тебя потерять.

Мы быстро поцеловались, затем он посмотрел на меня. Его глаза походили на темные провалы.

— Я прощен?

— Не хрена испытывать на мне свои католические штучки. Ладно. Я хочу сказать… все нормально. Точно.

Он не знал, чего мне стоило сказать это. Когда я закрыл глаза, передо мной возникло лицо Адриана. Но Карл был другим. Он крепко обнял меня, точно его потрясла мысль, что я могу нуждаться в нем. На улице зажглись фонари. Мы отправились в постель и медленно трахнули друг друга. Когда мы лежали, обнявшись, наш пот смешался, я подумал, может быть, Карл завел этот роман, чтобы испытать мою верность — или свою.

Пару раз после этого он говорил мне, что встречался с Дженис. Они перестали видеться несколько недель спустя, хотя Карл не говорил мне до тех пор, пока мы не отправились в тур в конце лета, и я спросил, поедет ли с нами Дженис.

— Может быть, придет на одно из выступлений, — ответил он. — Но мы больше не встречаемся, все закончилось в июне.

Я подумал, ты должен был сказать мне. Но едва ли мне хотелось, чтобы он рыдал у меня на плече. Он так и не рассказал мне, почему они порвали, так что я решил, что это из-за меня или из-за группы. Теперь это слилось в единое.

Первыми вещами, что мы записали, стали «Город комендантского часа» и «Стоячая и текучая вода». Поначалу нам никак не удавалось воскресить энергетику живого выступления. Карл хотел, чтобы группа записывала все разом, но Пит продолжал твердить, что лучше работать над каждым элементом по отдельности.

— Ты ведь не смешиваешь краски, когда они уже на полотне. Все сведется, не волнуйся. Думай так: диск уже существует, он витает в воздухе. Мы должны ухватить его. Что-то вроде спиритического сеанса. И точно восприняв эту идею буквально, он наложил такое искусственное эхо на ударные Йена и гитару Карла, что звук почти потерялся в собственных отголосках.

В те времена использование странных звуковых эффектов было чуть ли не обязательным для любой инди-рок-группы, которая хотела, чтобы ее воспринимали всерьез. Таким образом они доказывали, что не невинны, не являются ссыкливым малышом в теплой курточке. Все группы, начинавшие на «Creation» или «4AD» с наивным, случайным, сырым звучанием, теперь записывали сюрреалистические, вдохновленные наркотиками пластинки с тщательно продуманным ощущением дезинтеграции. Карл был новичком в таких делах — ему нравились The Cocteau Twins, чьи записи мне всегда напоминали обои Уильяма Морриса — и, казалось, был рад тому, что его вокал утопили в волнах искажений.

Мне пришлось сказать: «Если никто не услышит слов, то на хрена писать приличные тексты?»

Другой крутой примочкой в то время считался грязный звук американского хардкорового «андерграунда». Благодаря таким группам, как Husker Du, Pixies, Nirvana масса довольно спорного материала обрела коммерческий потенциал. В основном то была вполне традиционная поп-музыка, сыгранная в буйном стиле с тяжелым басом и кучей шума. Для английских рок-групп это стало напоминанием о том, что музыка может ранить. Американская пресса не считала это музыкой, не воспринимала ее: ей пришлось превратить это в «явление», чтобы выбросить это из головы, так же британская пресса поступила с панк-роком. Каждый саунд был определен последующим. Даже в «серьезной» рок-журналистике, каждый новый саунд становился в каком-то смысле ядром — core: хардкор, слоукор, спидкор, сэдкор. Кто следующий? А Майкл Болтон тогда «мягкий кор»? А Мадонна — «эгокор»? Когда зацикливаешься на слове, оно лишается всякого смысла.

У гранджа, и особенно у Боба Моулда и Husker Du, Карл позаимствовал убеждение, что вокалист и группа находятся в некоем противостоянии. Я слышал это на их выступлении в «Кувшине эля»: «Треугольник» не аккомпанировал Карлу, он обрамлял его. Таким вот странным образом это ощущение отгороженности помогало ему вкладывать больше чувств в вокал. Слишком много записей начала девяностых представляли звуки и спецэффекты, но не песни — все эти вычурные сладости были порождением звука клаустрофобической студии, но не клаустрофобического мира. Таким образом, с помощью пост-панка, хард-кора и алкоголя Карл пытался обособить свою игру от игры группы. Вот так это работало, и Пит хотел, чтобы оно так работало, но ко всему примешивались и другие вещи.

Когда Пит и Карл реконструировали из компонентов «Стоячую и текучую воду», в ней по-прежнему не хватало той силы, что была в демо-версии; но было что-то еще, ощущение тихого безумия, вроде той дезориентации, что я испытывал несколько раз на сцене. Инструменты были сами но себе, но между ними проносилась искра. Не знаю, как это объяснить. «Город комендантского часа» получился бледным, недостаточно живым. «Нужно что-то еще», — сказал Пит. Через пару дней Карл вручил ему пленку с записью нескольких минут шума на ней. Звуки фабрики: гул машин, скрежет механизмов. Запись была не слишком качественная, но она помогла создать бэкграунд композиции. Мы никогда ее не играли. Следующие две недели мы почти не вылезали из студии. Я получил работу на неполный день в подвале («альтернативном» отделе) «Темпест Рекордз», с помощью работавшего там друга. Карл отпрашивался из магазина. Йен приходил настолько часто, насколько мог; иногда мы заменяли его партии драм-машиной, а потом записывали их поверх. Затем мы свели четыре трека, которые лучше всего звучали на сцене. Чтобы компенсировать замедленность остальных треков, мы записали «Третий пролет» как настоящий штурм, но Пит разобрал его до основания и сделал холодным и отстраненным. Карл решил, что его это вполне устраивает: «Так он звучит более болезненно, понимаешь?» Поскольку нам никак не удавалось, над «Его рот» мы с Карлом работали порознь: записали отдельные дорожки, а потом Пит свел их, вышло довольно грубо. В тихих фрагментах гитара Карла бросала нервные отсветы на мою бас-гитару. Пит нашел сессионного музыканта, чтобы записать мелодию на тенор-саксофоне, затем добавил пару тактов в начало и конец трека на едва слышном уровне.

На запись «Загадки незнакомца», возможно, лучшей песни Карла, мы потратили немало дней, пытаясь создать правильную смесь из мелодии и хаоса. Моя повторяющаяся партия была приглушена, а гитара и голос Карла выведены на передней план, заполняя разрывы. На записи обнаружились какие-то помехи, возможно, звуки из внешнего мира, хотя никто из нас ничего не слышал, когда мы записывались, и нам пришлось выбросить некоторые из лучших кусков. Тарелки Йена в начале трека звучали высоко и пронзительно, точно кто-то разбил груду тонкого стекла.

«Ответ» вышел даже лучше, меньше эффектов, чем на сингле, и более агрессивное звучание. Пит хотел размыть грани, наложив всевозможные призрачные эффекты, но я сказал ему, что не стоит этого делать. Но когда мы прослушивали запись, то услышали нечто странное на заднем плане, хотя Пит клялся, что ничего не добавлял. Некоторые звуки походили на искаженные эхом голоса. Мы сохранили их, но сделали приглушенными, так что вам понадобятся хорошие динамики, чтобы расслышать. Вокал Карла сдержанный и вместе с тем совершенно безумный. К этому времени я перестал вслушиваться в слова, они стали просто частью трека.

Иногда мы выходили из студии ранним вечером, когда закат превращал Дигбет в викторианский очаг. Свет сиял сквозь лишенные стекол окна и отражался от ржавых автомобильных остовов. Возле студии было кафе, где мы иногда перекусывали в дневное время вместе с молчаливыми заводскими рабочими и водителями грузовиков. Рядом находился склад утиля, на котором кто-то написал: «СОЦИАЛИЗМ ИЛИ ВАРВАРСТВО», а за ним — старая станция с толстыми викторианскими колоннами. У дальнего конца дороги — боксерский клуб, на рекламном щите нарисовано суровое, несокрушимое мужское лицо.

«Некуда идти» Карл написал как-то вечером в студии. Эта песня о человеке, отпущенном на поруки, он стоит посреди Дигбета и медленно распадается на части. Мы так никогда и не узнали, что же он натворил и действительно его кто-то преследовал или он это только вообразил. Скорее всего вообразил, но тихий голос Карла придал убедительности этой паранойе: «Осколки на мостовой/ Покажи мне, куда идти/ Церковные сторожевые псы/ Вели мне замолчать». Он почти не играл на этом треке, мы с Йеном обрамляли его голос мрачным, милитаристским битом. Еще одна новая песня, которую он написал для альбома, «Дорога в огонь», была совершенно иной: спокойная, почти фолковая история о путешествии через страны мертвых. Мелодия была взята из инструментальной композиции, которую мы играли несколько раз на концертах. Я сделал басовую партию как можно более жесткой, она звучала как гром. От последних строк этой песни мне всегда становилось не по себе: «Оставь огонь позади/ Поднимись по сломанной лестнице/ Туда, где ждет тебя любовь/ Дитя у нее на руках/ И пепел в волосах».

«Фуга» никогда особо не удавалась нам вживую — еще один случай, когда песня нуждалась в чем-то большем, чем мы трое могли сыграть. Пит исказил вокал Карла, превратив его в замогильный стон, затем вплел его между музыкальными фразами. Он использовал драм-машину, чтобы оттенить жесткую игру Йена. Он заставил нас с Карлом написать изящную партию для клавишных, а затем привел Мэтта Пирса, клавишника из «Молчаливого большинства», чтобы записать ее. Конечный результат получился настолько запутанным, что никто из нас не мог понять, кто же что играл. Мы больше никогда не играли эту песню на концертах.

Три трека из записанных мы не использовали. Один из них, «Кусок кожи», должен был войти во второй альбом. Последним треком на «Жестких тенях» мы записали «Издалека», аранжировка получилась самой простой из всех. Голос Карла звучит так устало и изнуренно, мы использовали последний вариант записи, сделанный в два часа ночи после огромного количества сигарет и крепкого пива. Пит вставил звук свистка поезда в последние несколько секунд. У нас еще оставался один день на запись, но мы все уже знали, что работа закончена.

Карл вернулся в мою квартиру и заснул так крепко, что его не удалось добудиться ни к завтраку, ни к обеду, его кофе совсем остыл. Он проснулся после полудня, заторможенный, с красными глазами. Немного поболтав ни о чем, он отправился повидать Дженис. Я испытал смутное облегчение, его опустошенность пугала меня. Мне вовсе не хотелось приколоть его тень к своей стене.

Два других события того времени засели у меня в голове. Первое — вечеринка у Натана и Стива, через десять дней после всеобщих выборов. Это была молодая пара, друзья Доминика, они жили на окраине города. Со всеми этими ребятами я познакомился в основном через Адриана, Карл знал только одного или двух из них. Мы пришли, когда уже стемнело. Их квартира находилась на третьем этаже небольшого частного дома, но музыку было слышно даже на улице. Данни Миноуг [41]. Несмотря на то, что фасад здания был со вкусом сложен из кирпича, выкрашенного в пепельный цвет, винтовая лестница была побеленная и убогая, как в любом пригородном доме.

Вот оно. Стены квартиры Натана и Стива были увешаны фотографиями в рамках из «Афины» или «Эйч-Эм-Ви»: Монро, Мадонна, Марк Уолберг, Миноуг-старшая. Свет давали розовые лампочки, вкрученные в модернистские стекловолоконные лампы на столах. В идеальной кухне на полках морозильника «Формика» поблескивали капельками влаги серебряные банки «Гролша» и бутылки сухого белого вина. Черные пластиковые миски с орешками, шоколадным печеньем и крендельками расставлены по всем поверхностям. Выглядело так, точно они только что въехали в квартиру, хотя на самом деле они жили здесь уже пару лет.

В тот день «Треугольник» записывали в студии «Третий пролет». Карл был в отличной форме, наполняя пение и игру жесткой энергией, мы с Йеном изо всех сил старались ему соответствовать. Между дублями он набрасывал текст и аккорды для новой композиции. Музыка полностью завладела им. Тем вечером, несмотря на то что он побрился и надел красную шелковую рубашку, в которой он походил на итальянца, он оставался в тени. Люди улыбались ему, но отсутствие реакции с его стороны расхолаживало их. В его взгляде была какая-то отстраненность — не подкупающий потерянный взгляд невинности, но смущение воителя, чей противник внезапно исчез. Я провел его на кухню, где он сразу же ухватил полбутылки водки и стакан.

Доминик привел свою подругу Салли, рыжеволосую девушку лет двадцати, которая безостановочно пила и говорила.

— Что мы здесь делаем? — сказала она девушке в плоском берете. — На хрена нужны эти празднования? Это же просто потребительское дерьмо… — она нетрезво помахала рукой в сторону кухни… — вся эта чушь, стиль жизни, поддержание буржуазии, в то время как давление нарастает. Что знают эти педики о женщинах? Они прославляют эту дерьмовую культуру: мужчины — герои, женщины — аксессуары… Я не могу работать, я не могу выходить по ночам, я даже не могу просто пройти по улице, не услышав оскорблений. А этим ублюдкам наплевать. — Ей никак не удавалось прикурить сигарету, пальцы слишком дрожали.

В гостиной Доминик разговаривал с недавно получившим диплом психотерапевтом по имени Гэри — возможно, единственным из присутствующих здесь, кому Доминик еще не рассказывал о своей личной жизни. Гэри спросил меня, как дела у группы, я рассказал ему об альбоме и о том, как после ощущения подавленности поначалу процесс записи стал пугающе возбуждающим. Доминик перестал грызть крендельки и высказался:

— Ты как-то сказал, что Карлу не нравится гей-тусовка. Это потому, что она не соответствует его имиджу рок-музыканта?

Этот удар был нацелен на Гэри, который дернулся и сказал:

— Не думаю, что эта роль имеет значение. Каждому парню хочется играть в рок-группе.

— Ну, мне не хочется, — игриво заявил Доминик. — Я бы хотел быть по-настоящему великим, великим композитором, как Стивен Сондхайм [42]…

— Или Эндрю Ллойд Уэббер [43]? — сказал Гэри.

— Ну, наверно, он тоже ничего. Иначе бы Элейн Пейдж [44] не стала записывать его песни.

В кухне Салли и ее обереченная приятельница над пачкой «Мальборо» продолжали жаловаться друг другу на жизнь, перечисляя друг другу нанесенные им обиды. Их гнев достиг такой стадии, что лучше было к ним не подходить. Я подумал о выборах. Что феминистки, что социалисты жили в пространстве, сузившемся после поражения. Большинство из них пытались жить дальше и дожидаться своего шанса. Но другие предпочитали задохнуться, лишь бы не дышать испорченным воздухом. Так что они боролись против всего вокруг, принимая боль как свидетельство борьбы. Кризис заморозил их жизнь. Я понимал это умом, но не мог прочувствовать.

Карл куда-то подевался. Я нашел его в спальне, где тусовались несколько человек. Кровать была завалена пальто. Карл и один из бывших дружков Доминика прикончили бутылку водки и принялись за пиво. Здесь уже создалась своя структура, и я не был в нее включен. Бывший Доминика выглядел лет на сорок, но он был высокого роста и хорошо сложен. Не во вкусе Карла, понадеялся я. У вина был слегка химический букет. Шато де Хрень с добавлением антифриза. Разбивает лед на куски. Я направился в туалет, под дверью которого нетерпеливо ждали с полдюжины человек.

— Марк там с телепродюсером из Ноттингема, — объяснил Стив. — Уже двадцать минут. Похоже, они там уже монтируют фильм.

Время шло. Я обнаружил еще одну комнату, где люди танцевали, альбом Erasure [45], доносившийся из колонок, сотрясал голый пол. Красная лампочка тускло светила сквозь китайский бумажный абажур, точно кровавая луна. Карл стоял у стены, присосавшись к бутылке «Будвайзера». Я вытащил его из угла, и мы принялись неуклюже танцевать вместе в окружении движущихся теней. Я чувствовал запах водки в его дыхании. Его темный рот прижался к моему, затем он поцеловал меня в шею, глубоко, его зубы впились в кожу. Он отступил и улыбнулся мне. Я знал, о чем он думает. Ему очень не нравилась эта вечеринка, но где еще мы могли бы вот так танцевать вместе. Его депрессия усиливалась.

Мы раздобыли еще алкоголя и устроились в углу спальни.

— Эти типы совершенно ебнутые, — прошептал он мне. — Маленькие принцы с альбомами Бетт Мидлер [46], ванными, полными косметики и маленькими, ничтожными карьерками. В них столько дерьма, что начни кого-нибудь из них трахать, он тут же изменит форму. Кроме этого Уильяма, того высокого парня. В нем даже дерьма нет, он просто пустой.

Я уже собирался спросить его, о чем это он, но тут я услышал звон разбитого стекла и вопли из соседней комнаты. Что-то с глухим стуком ударилось об стену. Затем донесся голос Салли: «Доминик! Помоги мне!» Груда пальто на кровати поднялась, точно болотное чудище, из-под нее выполз растрепанный Доминик и еще какой-то парень. Я прочел по губам слово «блядь» на бледном лице Доминика.

В кухне осколки разбитых стаканов рассыпались, точно драгоценности, по бледно-голубому линолеуму. Двое парней держали Салли за руки, а она вырывалась, пытаясь дотянуться до какого-то парня, вжавшегося в стену, это был Гэри.

— Ебаная женоненавистническая свинья, — орала она на него. — Так боишься женщин, что тебе приходится трахаться с мальчиками.

Гэри тряс головой, онемев от злости. В комнату влетел Стив, стекло хрустело у него под ногами.

— Пошли, — сказал он ей, — тебе пора уходить.

Салли вырвалась из рук, удерживавших ее, и Стив схватил ее за левую руку обеими руками. Ее черная шаль болталась, точно порванная паутина. Я в растерянности вышел вслед за ними в коридор.

Стив был страшно разъярен. Он распахнул входную дверь и вытолкал перепуганную Салли на винтовую лестницу, вопя: «Проваливай! Убирайся!» Она пыталась устоять на ногах, а он грубо толкал ее в грудь, так что ей пришлось податься назад. Наконец он дотолкал ее до входной двери. Задохнувшаяся от плача Салли выбежала из дома. Я последовал за ней, со смутным намерением помочь ей поймать такси, проверить, в порядке ли она. Но тут откуда-то сзади тихо вышел Карл, он схватил Стива, прежде чем тот успел захлопнуть дверь.

Карл развернул Стива, оторвав при этом верхние пуговицы на его рубашке и прижал его к стене.

— Не знал, что ты бьешь женщин, — сказал он. Голос у него был медленный и холодный. Карл не был особо силен, но он был выше Стива. Я никогда прежде не видел его таким разозленным и не хотел бы увидеть еще раз.

Стив пьяно посмотрел на него.

— Она чокнутая, — сказал он, — ебаная лунатичка.

— И ты решил ей помочь, сломав ей шею? Ты же видел, что она надралась. Ты козел. И трус.

— Ты тоже можешь уебывать, Мик. Какой мудак тебя сюда притащил?

Стив кинулся на Карла, ударив его по ребрам. Карл не шелохнулся. Я слышал плач Салли где-то за распахнутой дверью. Стив бросился на Карла, нанеся еще один удар. Он пришелся по лицу. Внезапно Карл взорвался. Он сильно ударил Стива в живот, а затем впечатал кулак в его рот. Еще три-четыре спокойных удара, и Стив тяжело рухнул в дверном проеме. Его лицо было залито кровью. Карл вышел на улицу, я последовал за ним, закрыв за собой дверь. Салли стояла на дороге с открытым ртом, лицо у нее было мертвенно-бледное. На улице цвета были неразличимы, только тусклый свет фонарей и плотная масса теней.

Я подошел к ней.

— Ты в порядке?

Она кивнула, уставившись на меня.

— Что случилось? — спросил я.

— Что случилось? На меня напали. Ты видел. Эта свинья спустила меня с лестницы. Я звоню в полицию, сейчас же.

Она посмотрела по сторонам, но телефонных будок поблизости не обнаружилось.

— Я так просто не уйду.

Шторы в окнах квартиры Натана и Стива были плотно задернуты.

До меня доносилась музыка, громыхавшая на третьем этаже, высокие ноты, оседлавшие басовые волны. Красное вино поднялось у меня в горле, мне пришлось закрыть глаза. Когда я их открыл, Карл стоял между нами. Он положил руки нам на плечи.

— Давайте уберемся отсюда, — сказал он. — Прежде чем он кинется за нами. Или они найдут его.

Мы быстро пошли по дороге в сторону Сноу-Хилла. Было немного за полночь, народ все еще толпился в очередях возле клубов, на дороге преобладали черные машины такси. Каждого из нас по одиночке можно сбить с ног, но вместе мы могли идти вперед. Карл, казалось, больше не испытывал тяги к насилию. Похоже, он с трудом понимал, где находится. Я сосредоточился на ритме ходьбы.

— Меня это так бесит, — возмутилась Салли, когда мы подошли к стоянке такси возле стеклянного здания почтамта. — Эти педики притворяются, что обожают женщин, хотя на самом деле они могут выносить только тупых сучек, которые ими восхищаются. Мудачье они все. — Она невесело рассмеялась. — Я не гомофоб, честное слово. Просто не понимаю мужчин, которые ненавидят женщин.

— Так что же там случилось? — спросил я.

Салли тупо посмотрела на меня, затем покачала головой.

— Просто тот парень оказался мудаком. Не помню, что я сказала. Он завелся по поводу… хрен знает чего. Я не знаю.

Я понял, что теперь уже невозможно разобраться, кто что кому сказал и что все это значило. Но было поздно. Завтра станет легче. Мне не нравятся мужчины, способные поднять руку на женщину И мне не нравится моя полная неспособность справиться с кризисной ситуацией, сегодня я в очередной раз в этом убедился. Такси Салли уехало, она скрючилась на заднем сидении, превратившись в невидимку. Карл стоял неподвижно.

— Поехали домой, — сказал он. — Нам завтра записываться.

В такси по дороге к дому Карла мы не касались друг друга.

Примерно через неделю после этого одна из сессий была сорвана. Мы записывали одну из тех композиций, что мы так никогда и не использовали, маленькая, холодная вещица о человеке, страдающем бессонницей, он выходит на прогулку посреди ночи и обнаруживает, что улицы заполнили зомби. Мы с Йеном старались придать ей драйва, а Карл упорно пытался разрушить структуру — привнести панику и смятение. Такой подход удачнее сработал в песнях, записанных для второго альбома, но здесь, даже после того как мы записали «Фугу», это казалось тупиком.

После долгих часов бесплодных попыток, я предложил Карлу использовать вокодер, чтобы достичь эффекта дезориентации, о котором он говорил. Карл посмотрел на меня так, будто я пытался впарить ему двойное остекление.

— Ты можешь хоть на одну долбаную минуту перестать думать, как машина? Вся техника на тебе, верно?

— Так и должно быть, — отрезал я.

Карл разъяренно уставился на меня, я уставился на него в ответ. Немногие на это были способны. Затем он рассмеялся, снял гитару и бережно поставил ее на пол.

— В паб, — сказал он и вышел за дверь, прежде чем Пит успел его остановить. Йен пробормотал что-то по поводу Рейчел, вечеринки с карри и отправился домой.

Солнце садилось, черные тени вытянулись, будто прутья клетки. Я нашел Карла в «Таверне Кузнеца», он пил виски, пялясь на стену, увешанную фотографиями индустриальных пейзажей.

— Замечал ли ты, как странно выглядит огонь на черно-белых фотографиях? Такой чистый, точно дым — это просто тень. Ни жара, ни пота. — Он осушил свой стакан, разгрыз ледышку. — Возьмешь мне еще выпить?

Мы сели и поговорили. Это был трудный разговор. Он извинился за этот спор, за сорванную запись, за Дженис и даже за Элейн; но я так и не смог заставить его сказать, что же его гложет.

— Песни не такие, — сказал он. — Они неправильно звучат. А может, с ними все в порядке, и ошибка только во мне. Ты как думаешь?

Я даже не стал пытаться ответить. Мы поговорили о том, как сделать так, чтобы слова соответствовали музыке, Карл все еще сомневался в своих способностях гитариста, но у меня не было настроения утешать его эго. Никто из нас не мог себе позволить постоянно покупать виски в барах, но сейчас у нас были наличные.

Я не знаю, что заставило его уйти из паба, не предупредив меня. Может, и ничего. Я вернулся из туалета, а он исчез. Спустя несколько минут, сбитый с толку и разозленный, я пошел искать его. Я почему-то был уверен, что он не поехал домой на автобусе.

Наступала ночь. Уличные фонари в Дигбете стоят не слишком часто, но небо было залито отраженным светом. Я шел наугад, высматривая одинокую фигуру. Впереди пересек дорогу высокий мужчина, но затем он склонил свою белую голову над кучей барахла, которую он охранял. Собака злобно металась за закрытыми воротами, ее лай разносился гулким эхом. Затем я увидел его на другой стороне пустынной парковки, он шел прочь. Я узнал его сгорбленную фигуру, неуверенную походку, волосы, закрывающие лицо.

Я последовал за ним на расстоянии примерно в сотню ярдов, пару раз свернув за угол, подбираясь поближе, но не окликая его, на случай, если он решит бежать. Знал ли он, что я преследую его? Хотел ли он этого? Наконец он подошел к железнодорожному мосту и остановился. Когда я подошел к нему сзади, у нас над головами прогремел поезд, на вагонах мерцали маленькие красные огоньки. Карл повернулся и вдруг оказалось, что это не он. Молодой парень, коренастый, светловолосый. Он пристально посмотрел на меня. Запаниковав, я спросил:

— Прикурить не найдется?

— Да. — Он сунул руку в карман и вытащил маленькую пластиковую зажигалку.

Я притворился, что обшариваю карманы куртки и штанов.

— Черт. Оставил сигареты в машине. Извините, что побеспокоил…

Он улыбнулся.

— Тебе не нужна зажигалка, верно? Я знаю, что тебе нужно. Вот это. — Отступив в тень моста, он начал расстегивать джинсы.

Павлов ошибался. Я покачал головой и бросился бежать, безо всякой цели сворачивая в переулки, инстинктивно сумев выбраться на задворки Фейзли-стрит, рядом со студией. Там был еще один железнодорожный мост, с окаменевшими червячками извести, сползающими из-под навеса. Отсюда было примерно с милю вниз под гору до центральной улицы Дигбета и остановки 50-го автобуса. Вместо этого я поднялся на холм. Огни сигнализации вспыхивали над кучами досок и автомобильных остовов, больше там ничего не было. Я добрался до узкого здания, которое «Фэрнис Рекордз» снимало под студию. Света в нем не было. Еле различимый ритм, возможно, отбивали станки на соседней фабрике.

Я решил войти и в темноте взобрался по лестнице. Музыка стала громче. Это была «Загадка незнакомца», без вокальной партии. Руки и уши помогли мне добраться до студии. Она была открыта. Я потянулся к выключателю, но не нажал на него. Музыка грохотала и расходилась волнами вокруг нас, ограда без стен. Я различил красную точку на пульте. Песня подошла к концу и с содроганием закончилась, без медленного постепенного затухания, которое мы добавили позже. Я услышал дыхание Карла. Он стоял возле стены рядом со мной.

— Карл, — сказал я. — Это я.

Он протянул руку и притянул меня к себе. Наши рты соединились с сухим хлопком, точно пустые ладони.

Глава 6

Помехи

Твои мечты рассыпаны по дороге, Бензин с дождем смешался, Лишь стоит спичку поднести. «Треугольник»
Алану Уинтеру очень понравился альбом. Он пригласил нас троих вместе с Рейчел на обед в китайский ресторан на Сент-Пол-сквер, неподалеку от здания «Фэрнис Рекордз». Хокли — район, целиком состоящий из закоулков. В своем поношенном темно-сером костюме, вечно небритый, Алан настолько удачно вписывался в слегка криминальную обстановку района, что мог бы здесь скрываться. А может, и скрывался. Мы ели за вращающимся столом, уставленным маленькими тарелочками.

— Эта запись пугает, — сказал он. — Она такая романтичная и такая жестокая. Прямо ебля кулаком в гондоле.

Карл тронул меня за колено под столом, наклонился и шепнул: «Позже». Было выпито немало красного вина и наговорено немало чуши о городском блюзе и городских призраках. Один из таких вечеров.

За кофе Алан начал набрасывать планы нового контракта, гастролей, записей. Он знал, что мы пока ничего не подписывали. Но его техника соблазнения была безукоризненна: продать нам идею, пока мы пьяны, протрезвев, мы обнаружили, что отказаться уже не так-то просто. Если все пойдет так замечательно, как он обещает, то мы надолго останемся с «Фэрнис Рекордз».

Но я знал, Карлу нравилась идея поддержать становление маленького лейбла. План на ближайшее время был таков: отправиться в короткое турне, прорекламировать альбом и опробовать новые песни, а затем уже, в октябре, когда выйдет альбом, — в настоящий большой тур по всей стране. Алан сказал, что мы можем выпустить сингл, он пристроит его в вечерний эфир на какой-нибудь радиостанции. Но какую песню?

Тут мы, разумеется, никак не могли достичь согласия. Карл предложил «Третий пролет», потому что ее всегда хорошо принимали на концертах. Я считал, что «Загадка незнакомца» более характерна и ее скорее заметят. Рейчел ратовала за «Его рот», потому что «она красивая и странная, точно татуировка на гениталиях». Йен, сонно моргая, пробормотал: «Фуга»… если услышишь ее, то уже не сможешь выбросить из головы», — затем вернулся к своим снам о космических барабанах. Алан сказал: «Дорога в огонь», и привел нам три довода, почему эта вещь сработает в качестве сингла. Не помню, какие именно, но звучали они убедительно. По крайней мере нам нравилось играть ее на концертах.

Около полуночи мы, пошатываясь, вывалились под теплый летний дождь. Сент-Пол-сквер походил на подземную пещеру, размытый свет и влажные камни. Рейчел подняла руки к небу:

— Звезды тают.

Карл обнял меня.

— Пошли домой, — сказал уверенно. — Это совсем не далеко… Черт, а где мы?

— Сент-Пол-сквер.

— По нашим стандартам, возможно. Но по их — сейчас очень суровые времена.

Окутанные влажной простыней ночи мы впятером, пошатываясь, забрались на Хокли-Хилл. Йен и Рейчел поймали такси, затем уехал Алан, помахав нам рукой сквозь темное окно. Мы с Карлом пошли по эстакаде: устремляющаяся ввысь каменная арка, точно застывшее изображение чего-то летящего. Дождь стучал по бледному, растрескавшемуся бетону.

Мы вернулись в студию днем, чтобы записать «Взорванную тишину», инструментальную композицию, которая должна была выйти на второй стороне сингла «Дорога в огонь». Алан вознаградил нас гастрольным автобусом: блестящей, компактной машиной, почти новой, цвета жженого сахара с затемненными окнами, похожими на солнцезащитные очки инопланетянина. Внутри, позади водительской кабинки, было три длинных сидения — хватит места для девяти тощих задниц или трех спальных мешков. Он закрывался герметично, точно египетская гробница. Скромный, неприметный, но это был, несомненно, гастрольный автобус рок-группы. Предыдущие владельцы оставили черные сигаретные ожоги на серой обшивке сидений, похожие на глаза мертвого насекомого, но нас это не слишком огорчило.

Карл уволился из своего магазина, я продолжал перебиваться случайными подработками. У Йена и Рейчел были кое-какие сбережения, к тому же она всегда зарабатывала больше него, так что обретение группой статуса «профессиональной» не вызвало у них затруднений. Не знаю, завидовал ли я стабильности их отношений. Может, и нет, для меня была невыносима мысль о том, что снова придется так много терять.

«Дорога в огонь» пошла лучше, чем «Ответ». Марк Рэдклифф ставил ее несколько раз в своем ночном шоу и прокомментировал: «Если бы вы когда-нибудь попытались пройти через Спагетти-Джанкшн ночью, когда Ангелы Ада устраивают свое ежегодное сборище… то вы скорее всего были бы уже покойником, а не слушали нас». «Мелоди Мейкер» назвал сингл «странным полуночным рассказом о путешествии, саундтреком к какому-то постиндустриальному дорожному фильму». «NME» отвесил двусмысленный комплимент: «Новый сингл «Треугольника» — это четырехминутная переделка «Одиссеи», звучит она очень чудно, как если бы Моррисси стал вокалистом The Jesus and Mary Chain. И если вы считаете, что такова формула успеха, стало быть, вы — маленький несчастный инди-задрот, и «Треугольник» станет новой любовью всей вашей не-жизни». Это нас порадовало, поскольку большинство читателей «NME» относились к журналу, как клиенты к строгой госпоже, — им требовалось унижение.

Местная станция под названием «Скрипучее радио», возглавляемая парочкой престарелых хиппи из Эрдингтона, ставила «Дорогу в огонь» в течение целого месяца. Мы с Карлом ходили в их довольно обшарпанную студию на ночное интервью. Мы рассказали им и всем слушателям о «Жестких тенях» и наших гастрольных планах. Позже, за бутылкой «Джек Дэниелс», мы неплохо поладили с Питом и Марком. Они давно жили вместе, их мачистское хвастовство было всего лишь типично бирмингемской иронией, которую прекрасно понимали постоянные слушатели. К тому же они были фанатами блюза — скорее электричество, чем акустика, скорее сталь, чем хлопок. Марк знал Саймона Макки из «Голубого нигде», сейчас тот жил в Бристоле, записывался в студии с разными людьми и курил слишком много гаша, тщетно пытаясь завязать с выпивкой.

Саймон был вокалистом, лидер-гитаристом и автором песен «Голубого Нигде». Высокий парень с большими руками и волнистыми черными волосами, способный добавить скорости и яда в самую вялую композицию, или же, напротив, замедлить все до полного затишья. Он не был великим певцом, но гитара была его истинным голосом — воющая и стонущая, точно тенор-саксофон с разбитой бутылкой внутри. Я преклонялся перед ним, но не старался сблизиться, нас объединяли только музыка и выпивка. Кроме одной ночи, когда он остался у меня и я дважды отсосал ему. Он даже ответил взаимностью, он был достаточно чувствителен и не изображал из себя крутого мужика. В то время у него не было подружки, такое бывало нечасто. Я почти не рассказывал о нем Карлу. Мне нравилась саймонова легкость в отношениях: «Это ушло в прошлое/ Еще до того, как случилось».

Карл очень нервничал из-за тура. Его не вдохновляла перспектива переезжать с места на место, жить от концерта до концерта, «точно весь мир — всего лишь закулисье. И негде спрятаться, если все пойдет наперекосяк». То была широкоформатная версия страха сцены, она изрядно омрачала его общение с группой. Я начал понимать, почему он так долго выжидал, прежде чем войти в мир музыкального бизнеса. Он боялся, что им завладеет кто-то или что-то — звукозаписывающая компания, публика, сама музыка. Йен, казалось, совершенно спокойно воспринимал эти гастроли, несмотря на заявления Рейчел, что у него начнется джетлаг, если он уедет дальше Хейлсоуэна. Я же сосредоточился на своей игре и прочих практических вещах, стараясь не задумываться о тонких материях.

Эта фаза подготовки к туру получилась удивительно статичной. Дни стояли жаркие и влажные — предчувствие шторма, который так и не начался. Ночи были слишком душными для сна или секса, так что оставалась одна альтернатива — хорошо охлажденный алкоголь. Вечера же, ну, по крайней мере, в кинотеатрах было прохладно. Йен достал нам с Карлом несколько билетов в «Треугольник», в том числе на «Сталкера» и «Жестокую игру» [47], которые мы посчитали одними из лучших фильмов, что мы когда-либо видели. Стресс обостряет способность получать удовольствие от разных вещей — от фильмов и музыки в особенности. Ты слушаешь и смотришь более внимательно, не понимая до конца, что здесь реальность, а что — твое воображение. Этот момент перехода — самое близкое приближение к правде, которого ты можешь достичь. Что бы ни случилось после.

За два дня до начала гастролей я позвонил Карлу в три утра. Он моментально ответил:

— Алло?

— Карл, это я. Твой ненормальный.

Шорох простыней.

— В чем дело, Дэвид?

— Не мог заснуть. Слишком жарко. Так что я встал и посмотрел на карту. Подумал о туре, семь дат. Бристоль. Рединг. Кембридж. Ноттингем. Шеффилд. Престон. Стоук.

— Ты знаешь, который час?

— Я задумался, почему Престон? Там же ничего нет, кроме закрытых фабрик и жалких пабов. Затем я увидел его. Семь площадок. Это ведь треугольник, с Бирмингемом в центре.

— Или Стоурбриджем. Да. Это идея Йена, не моя.

— Почему ты мне не сказал?

— Мы подумали, вдруг у тебя какие-нибудь суеверия на этот счет.

— Что за фигня. Меня это совсем не колышет. — Похмелье накрыло меня неожиданно рано. — Да мне наплевать, даже если мы будем двигаться по треугольнику против часовой стрелки. Это просто глупость, Карл. Полная…

Кто это? Я услышал чей-то голос, кто-то был рядом с телефонной трубкой. Женский голос. Снова шорох простыней.

— Послушай, Дэвид. Я сейчас не могу говорить. Уже поздно, а мне еще нужно со многим разобраться. Поговорим завтра, хорошо?

Щелчок трубки, и я слышу только помехи на линии.

«Свободный жребий» поехали с нами в качестве разогревающей группы. У них была своя машина, выкрашенный в черный цвет фургон с неулыбающимся «смайликом» на задней дверце. Лицо раскрывалось, открывая покрытое пятнами металлическое нутро с подушками, инструментами и бутылками, разбросанными в уютном беспорядке. Энди, ударник, провел дополнительный динамик аудиосистемы в заднюю часть фургона, при закрытых дверях, когда «Где бы я ни скитался» [48] сотрясала тускло освещенные стены, возникало ощущение, что ты оказался в голове непонятого тинейджера.

Наша дорожная группа была невелика: два молодых парня из «Фэрнис Рекордз» по имени Джим и Алекс. Плюс Мартин, всего одиннадцать человек. Джим, с красными волосами и лицом счастливой белки, был гениальным гитарным настройщиком. Алекс, здоровый парень с длинными черными волосами, взял на себя заботу о свете и звуке. Эти двое, плюс Карл и Энди, создали настоящий совет для обсуждения технических вопросов. А в кризисных ситуациях — и для решения возникающих проблем. Я никогда не разделял интереса Карла к теории звукопередачи и воспроизведения, а во время этого тура он, казалось, выходил за пределы анального отверстия в тонкий кишечник. Это была составляющая его борьбы со страхом сцены.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно в то время Карл и Мартин начали ссориться. По дороге на первое выступление, в бристольском клубе «Руно и бочонок» Мартин сказал нам, что добыл для всех нас отдельные номера в отеле.

— Я нынче щедрый.

Мы с Карлом переглянулись.

— Ты должен был нас предупредить, — сказал Карл.

— Почему?

— Потому что мы не хотим отдельные номера. Мы хотим быть вместе, ты, тупая пизда.

— Ну, так вышло. В другой раз, может быть, вы с Дэвидом сможете получить двойной номер. Можете сдвинуть кровати вместе.

Оказалось, что у Карла в номере двуспальная кровать, так что мы с легкостью могли спать на ней вместе. Мы трахнулись утром и спустились вниз слишком поздно, опоздав на завтрак и испытывая смутную неловкость. Хотя гастроли вынуждали нас быть вместе практически все время, но только ночь и раннее утро были единственным временем, когда мы могли побыть действительно вместе. Мы использовали это время, чтобы выяснить, что мы чувствуем, создавая свой кусочек дома в мире закулисья. Это помогало Карлу избавиться от маниакального состояния, сопровождавшего выступления, и унылой опустошенности, что подчас следовала за ним. Я был рад помочь, не из-за всей этой чуши типа хозяин/раб, но потому что я понимал, насколько он в этом нуждается.

Во время переездов он предпочитал свернуться калачиком на заднем сидении с блокнотом или каким-нибудь детективом. Он притащил с дюжину романов Корнелла Вулрича [49], сплошь издания семидесятых годов в черных бумажных обложках. Как-то ночью, будучи пьяным, он зачитал мне несколько страниц из истории об убийце, который бежит от полиции. Его попытки скрыть свое преступление приводят лишь к тому, что его объявляют в розыск, и он начинает воображать, что все, кто видит его, это свидетели и должны замолчать навеки. После того, как он совершил четыре бессмысленных убийства, его застрелил полицейский. Он знает, что умирает. Истекая кровью под пиджаком, но не желая обращаться за помощью, он ловит такси и просит водителя повозить его вокруг парка. Водитель едет и включает радио. Музыка, как всегда, немного облегчила боль.

После выступлений Карл напивался как сумасшедший. Казалось, он стремится погрузиться в тишину, пытаясь заглушить музыку в своей голове, даже если это означает заглушить все остальное. Но насколько бы он ни был пьян, он всегда мог ходить, всегда мог функционировать на механическом уровне. Ритм сохранялся, но вокальный трек проебан. В одну особенно бестолковую ночь — кажется, в Рединге — я потерял его в переполненном ночном клубе. Через двадцать минут я нашел его возле входа. Он стоял, прислонившись к стене, подергиваясь отчасти точно в танце, отчасти от неприкрытого беспокойства.

— Привет, — брякнул он. — Гуляешь?

— Вообще-то, Карл, я искал тебя. Ты в порядке?

— Дэвид, гуляешь? — он показал рукой на бар. — Все в порядке, щас принесу. — Глаза у него были покрасневшие, но трезвые. — Чистая водка и побольше льда?

В некоторые из этих затянувшихся ночей, когда Карл погружался в замкнутый мир в своей голове, я беседовал с Дайан. Она была спокойным, сдержанным человеком, в пении больше полагалась на сконцентрированную силу, чем на спонтанную ярость. Ее суховатая ирония была для меня своего рода отдушиной после глубокой печали Карла и мистической ерунды Йена.

— Я себя не слишком уютно чувствую со всей этой божественно вдохновленной ерундой, — сказала она мне. — Если ты думаешь, что то, что происходит в твоей голове пришло от ангелов, демонов, духов Земли или чего там еще, значит, ты просто пытаешься спрятаться от понимания того, что ты сам сотворил это. Ты работаешь, даже когда спишь. Написание песен это тоже работа, а вовсе не магия.

Карл ее беспокоил: «Он как будто не может стоять на ногах, все время падает. Он опирается на людей, чтобы обрести равновесие, а затем, пошатываясь, уходит от них прочь, рассчитывая, что они по-прежнему будут стоять сзади, чтобы поддержать его в случае падения. У него нет ощущения себя. Ему нужны люди, но он в них не нуждается. Как поется в старой песне: Она хочет, но она не хочет меня. Не понимаю, что это значит. Вот из-за чего мы на самом деле расстались. А еще то, что он заразил меня сифилисом. Но я уверена, он рассказал тебе об этом».

На сцене «Свободный жребий» стали держаться лучше, чем прежде. Чувство пространства Дайан преодолевало грубые хэви-металлические ритмы двух гитаристов. Мэтт, лидер-гитарист, охотно давал ей вести песню, его риффы оттеняли ее голос, точно крики боли от ударов. Перед каждым сетом и между песнями Дайан оставалась спокойной и тихой. Слова вырывались из ее горла, а она пристально всматривалась в темноту, точно сама удивляясь своему голосу. «Ты смотришь на своих детей/ Ты говоришь/ Они видят твои глаза/ У тебя на затылке». Я мог понять, почему она так привлекала Карла. В ней была глубина без противоречий: она была постоянной и неизменной.

«Треугольник» выступал вполне успешно. Случались кое-какие технические проблемы: гул от перегревшихся усилителей и помехи заставляли Карла с горечью говорить, что было бы неплохо, если бы мы прославились настолько, что могли бы играть акустические концерты на MTV. В большинстве клубов, где мы играли, сцена была настолько узкой, что звук отражался от задней стены. Выехав за пределы Бирмингема, мы начали понимать, кто такие наши фаны: люди, которые покупают майку на одном концерте и приходят в ней на другой. Неудивительно, «Дорога в огонь» всегда принималась хорошо. Мне стало казаться, что она о гастролях и о том, что Карл чувствует на сцене. «Они идут с тобой по дороге/ Их голоса, их лица, их руки/ Говорят тебе, что ты один». Поскольку это была спокойная песня, без агрессии «Третьего пролета» или «Города комендантского часа», возникало ощущение, что он немного теряется в ней. Нас радовало то, что у нас уже есть законченный альбом, — точно песни уже сыграны помимо нас и все, что нам оставалось, — это пропустить их через себя; казалось, это заставляло Карла чувствовать себя более обособленным от группы. Точно он боялся музыки. Выступления стали хаотичными, то, что должно было быть единым, все больше походило на вопрос и ответ.

Мартина беспокоил звук.

— Он слишком холодный, вы не пробираете публику. Никому не хочется уйти после концерта с ощущением холода и пустоты внутри.

Но на Дайан, которую не волновали коммерческие вопросы, наше шоу произвело впечатление.

— Мне не нравится твой лирический герой, — сказала она Карлу. — Я лучше послушаю The Fall или U2. Но это хорошо, когда напоминают, что на самом деле все гораздо сложнее, чем кажется.

Наша публика была полна энтузиазма, но немногочисленна. Мы играли в рок-клубах, иногда в залах над пабами, сотня человек в зале в лучшем случае. Мартин сказал, что переход на меньшие площадки не поможет, поскольку толпа обычно приходит вместе с площадкой.

— Вы должны сделать себя заметными.

Публика казалась моложе, чем в Бирмингеме. Мы ощущали свой возраст, разумеется, Карлу было двадцать восемь, а нам с Йеном по двадцать шесть. Теперь, когда «Треугольник» начал подниматься, мы стали понимать, сколько времени мы растратили впустую. Как все быстро движется. Фаны рассказывали нам о новых группах, которых мы почти не знали: Marion [50], Strangelove [51], Tindersticks [52]. Новая кровь, в ожидании подписания контрактов.

Мне запомнился один момент, когда возникло ощущение, что потерянное время застыло вокруг нас. Мы приехали в Ноттингем поздно, из-за того что у фургона «Свободного жребия» возникли проблемы с двигателем, пока мы ползли по раскаленной M1. Мы болтались по округе, уставшие и полураздетые. Возле запертых дверей ноттингемского «Рок-сити» уже собралось несколько фанатов. Когда мы припарковались, юная парочка помахала нам руками из тени дверного проема. Им было лет по восемнадцать; несмотря на жару, на них были черные, под цвет волос, кардиганы. Карл посмотрел на них и тронул меня за руку. — Мы стареем, — сказал он.

Я остро ощутил тоску по утраченной невинности, укол зависти.

Лучшим концертом тура стал последний: на «Сцене» в Хэнли, в Стоуке. Мы приехали вовремя, поселились в маленьком греческом отеле и сходили поесть пиццы. В Хэнли множество старых зданий, многие из них заброшены или назначены под снос. Дороги кривые и узкие, повсюду пробки на перекрестках. Возле клуба мы увидели постер «Треугольника» среди множества других на заложенном кирпичами окне церкви. Часы на невысокой башне застыли на без одной минуты три.

Пока «Свободный жребий» проводили саунд-чек, мы свалили из раздевалки в более приятную тень соседнего паба. «Дверь на сцену» — старинный театральный паб, сотни пожелтевших сигаретных карточек с портретами кинозвезд сороковых и пятидесятых без особого порядка развешаны по стенам. Единственная связь с соседним клубом — музыкальный автомат, в котором было столько металла, что пришлось бы использовать электромагнит, чтобы заставить его выдать джаз. Йен выбрал пять песен «Металлики», в том числе «Непрощенный» и «Друг страдания» — последнюю, возможно, для того, чтобы поддеть Карла, который молчал весь вечер. Он уже довольно давно пребывал в странном настроении, доставая Мартина тем, что все время слушал в автобусе The Pogues и Кристи Мур, да еще песню Шинед О’Коннор о том, что она покидает Англию, чтобы ее ребенок не вырос англичанином.

Бесконечные переезды — не лучший способ подготовиться к выступлению. Группа становится твоим миром: вы не можете общаться ни с кем другим и не можете побыть в одиночестве. Теряешь ощущение, что же для тебя самое главное. Становишься одержим техникой и оборудованием, как любовники, забывшие о романтике. Карл же изо всех сил держался за музыку, замкнувшись в своей скорлупе. Ему было наплевать, что это бесит всех остальных.

Ирония судьбы, в «Сцене» была невероятно маленькая для клубной площадки сцена. В двух футах от ударной установки была шлакобетонная стена с тремя наружными вентиляторами, сквозь которые можно было разглядеть мрачные задворки улицы. Саунд-чек показал, что бас-гитара и ударные немилосердно фонят, точно весь зал превратился в громкоговоритель. Это было настоящее наказание для нас. Клуб медленно заполнялся тощими, апатичными подростками в майках с Ride и Primal Scream. Мы купили выпить и сели сзади у бара. Я узнал несколько лиц, из тех, что видел на предыдущих выступлениях, но нас никто не заметил. Если верить Мартину, здесь всегда собирается изрядная толпа. А что еще нам оставалось делать?

«Свободный жребий» отыграли довольно мрачный сет, взорвавшись яростью, а затем спустившись по спирали в меланхолию. Барабаны Энди грохотали во мраке, точно гром, шипение фидбека расползалось в тишине, как дождь. «Линии мертвы» были наводнены электронными эффектами, угрожавшими заглушить песню. В «Даре», новой песне, которую они отрабатывали на сцене, гитара дико завывала между куплетами, которые сопровождало лишь медленное постукивание барабанов. «Этот дар, его голос темен/ Я пыталась вернуть его/ Этот дар пришел от тебя/ Я прежде не видала ничего подобного». Они все время пытались походить на «Треугольник». Но они не заимствовали наши мелодии или риффы, это было общее сходство, холодность, вибрация страха, которая, казалось, отравила и их тоже. Все равно что видеть, как чугун превращается в разбитое стекло.

Когда зажглись огни, мы поспешно бросились в раздевалку и быстро переписали наш сет-лист. Карл решил, что он хочет начать с «Города комендантского часа», а не с «Третьего пролета», поскольку эта песня казалась более соответствующей такому городу, как Хенли. Мы решили придержать «Третий пролет», чтобы сыграть его, если публика начнет скучать и болтать, а если выступление пройдет успешно, то оставим его на бис. Разобравшись с этим вопросом, мы нервозно смотрели, как напиваются «Свободный жребий». После нехарактерного для них меланхоличного выступления, они поспешно вернулись к своему привычному образу и принялись импровизировать непристойные версии текстов «Треугольника», сопровождая это насмешливой имитацией минета, вдохновленной Дэвидом Боуи и Миком Ронсоном. Пока Мэтт и Джерри валялись в посткоитальном восторге на полу раздевалки, Дайан и Энди обменивались поцелуями, смешанными с «Сазерн Комфорт».

Карл, чей страх сцены, казалось, ушел до поры до времени, устало зааплодировал.

— Как мило они смотрятся, — пробормотал он мне, — прямо гитара с двумя грифами.

Дайан бросила ему бутылку Карл покорно схватился за горлышко открытой бутылки с виски и сделал большой глоток. Он передернулся, когда оно прошло в горло, затем посмотрел на меня глазами, полными темного огня.

— Ты готов?

Иногда он так говорил мне в постели.

Пробравшись на узкую сцену, мы постояли там несколько секунд подсвеченные сзади. Белый свет мигнул и покраснел. Детишки в майках сгрудились возле сцены: толпа любителей потолкаться в ожидании, когда ее заведут. Йен отбил сухие вступительные такты «Города комендантского часа». Гитара Карла забормотала, он прочистил глотку и начал петь. Его голое следовал за мелодией, чувствительной и меланхолической. Рука коснулась моего затылка — но то были всего лишь вибрации колонок. Публика с трудом раскачивалась. «Мы лежим во мраке/ И считаем звезды в своей крови/ Окна разбиты/ Дети взывают к Богу». Песня закончилась, шипение помех заглушало аплодисменты.

Следующей мы сыграли задумчивую версию «Загадки незнакомца». Карл стоял практически неподвижно, сосредоточив свою ярость на какой-то незримой фигуре прямо перед собой. Звук был плотный, он казался громче, чем был на самом деле. Несмотря на ту работу над мелодией, что мы проделали в студии, я ощущал скрытую агрессию группы, готовую вырваться из клетки. Карл пел так, будто его преследовали демоны, его игра была еще более неровной, чем обычно, но это не имело значения. Мы с Йеном сохраняли структуру, плотная стена ритма, на которой мог стоять Карл, проклиная небо. Когда мы с содроганием остановились, я увидел, что он вытирает пот с лица. Толпа подалась вперед, оставив заднюю часть клуба пустой.

Чтобы дать Карлу передохнуть, мы сыграли «Разбитую тишину» — быстро и жестко. Йен и Карл создали странный эффект, похожий на звук стрельбы и разбивающегося стекла. Какой-то парень вылез на сцену и задергался в бледном свете, затем он бросился со сцены обратно в первый ряд. Они поймали его и переправили назад, невредимого. Так бывало не всегда. Иногда они позволяли тебе упасть. Безо всякой паузы мы перешли к «Ответу». Во время его медленного вступления публика не издала ни звука. Мигали красные и зеленые огни. Спина Карла подергивалась, а голова совсем ушла в плечи, он показался мне похожим на пытающегося боксировать тинейджера. «Возьми меня с собой, куда бы ты ни шел/ Но ответа ты не получишь/ Ведь он тебе не нужен». Хрупкое, ломкое начало переросло в ураганные риффы. Толпа начала бесноваться, она колыхалась и содрогалась, как монстр, пытающийся разорвать сам себя на части. Аккорды тонули в ярости, слишком темной, чтобы назвать ее белым шумом. Мы отыграли еще пару минут, затем смолкли.

Далее была мощная, паническая версия «Некуда идти». Карл вышел под свет прожектора, точно оказавшись под наблюдением. Он сыграл несколько резких аккордов в конце: импульсы энергии, слишком пронзительные для эхо. Затем «Его рот», медленная и мечтательная, звучание гитары нежнее, чем когда бы то ни было. Неумышленная, но неожиданно уместная волна фидбека разрезала басовую партию напополам, Карл напрягся, но не потерял нити. Его голос колыхался, как и его тень. Голубые огни вспыхивали, гасли, загорались снова.

Пока Карл менял гитару, я услышал голоса, донесшиеся из публики. Масса тел перед сценой разбилась на группки. Я знаками спросил у Карла, играем ли мы «Третий пролет», но он покачал головой.

— Эта песня о возвращении домой, — сказал он. — Вам кажется, так будет лучше. Но ничего не меняется.

Мы начали «Стоячую и текущую воду», песню, требующую бережного обращения. Но Карл повел ее как Ник Кейв, завывая слова и жертвуя мелодией ради ритма. Перекличка бас и лидер-гитары, обычно постепенно раскаляющаяся до страсти, превратилась в грязную отчаянную еблю. Вот так мы должны сыграть «Его рот», осенило меня. Господи, мы должны трахаться вот так. Карл порвал струну, попытался продолжить играть, затем схватил микрофон и закричал: «Стоячая вода неглубока» — затем сымпровизировал строчку: «Но кровь глубока / Как давно я здесь лежу / Ты никогда не уснешь». Он пропустил последний припев и наклонился глотнуть пива из маленькой бутылки.

Мы закончили «На расстоянии». После жесткости предыдущей композиции, она звучала вяло и неуместно. Голубое медленно растворилось в черном, когда Алекс свел уровень звука на всех микрофонах до дыхания тишины. Только барабаны Йена продолжали отстукивать сухой бит, похожий на стук сердца. Затем ничего.

— Привет. Спокойной ночи.

Когда мы пробирались по узкому коридору в раздевалку, Карл пробормотал:

— А теперь покажем этим долбоебам, как надо пить.

«Свободный жребий» сидели в углу на полу, с каким-то сонным, вороватым видом. Мэтт теребил в руке какой-то клочок фольги. Бутылка «Сазерн Комфорт» стояла на столе. Карл открыл ее и разлил половину содержимого по трем стаканам, мы осушили их за то время, пока стихали аплодисменты. Возможно, они вовсе не хотят продолжения, внезапно подумал я. Было около одиннадцати, бар закроется с минуты на минуту. Не стоит обижаться на них. Когда от виски начало покалывать в губах, пальцах и яйцах, я услышал, как толпа начала топать ногами. Их голоса плыли, точно звук машин в туннеле, далекие и разрозненные. Йен подхватил свои палочки, но Карл сидел неподвижно, уставившись в свой пустой стакан. Он явно был затрахан.

Наступила тишина. Затем Карл посмотрел на меня.

— Вперед, — сказал он. — Я иду за вами.

Мы с Йеном снова вышли на темную сцену, бегло окинув взглядом выжидающие лица в толпе. Мы не могли начать играть «Третий пролет» без гитары Карла. К нашему облегчению, он оказался между нами через несколько бездеятельных секунд и дождался сигнала Йена, чтобы разорвать тишину надвое. Мы создали напряжение с помощью тревожных риффов и фрагментов повторяющегося нойза, плавно заполняя промежутки между текстом Карла. Затем дали звуку раствориться, сделали передышку и отсчитали до трех. Рваный пульс сотряс толпу, как тормозной механизм поезда. Руки взмыли вверх в свете прожекторов. Едва различимые лица казались изумленными и встревоженными. Эти инди-крошки, ссыкливые детишки, не ожидали ничего подобного.

Чего они ожидали, так это, наверно, «Дорогу в огонь», жесткая басовая партия и нежная лирика, проходящая через ужас на пути к искуплению. Студийная версия была слишком «пафосной» и Ш-образной на мой вкус, но это была достойная нота для завершения. Карл несколько невнятно проговаривал слова и синхронность была слегка нарушена, что придало песне странное, ранимое ощущение. Не Ад, но Чистилище. Будь осторожен. Все закончилось. Никакой нужды в разбивании гитар и тому подобном ребячестве. Да и в любом случае, мы не могли себе этого позволить.

За сценой «Свободный жребий» слопали почти всю нашу жратву; но наше бухло они не тронули. На тот случай, если им пришла бы в голову такая мысль, Карл выдал им карту Стоука-на-Тренте, где красными крестиками были отмечены все больницы. Через несколько минут в раздевалке собрались все участники тура, плюс несколько незнакомых лиц. Джим притащил трех юнцов из публики — парня и двух девчонок, все одеты в черное. Мартин пришел в сопровождении высокого худого парня в очках, которого он сразу представил нам: Это Майк Уэст.

Карл нахмурился. «Следуй за той звездой?» Мы знали, кто он: бывший гитарист из Шотландии, недавно ставший штатным сотрудником «NME», он писал едкие рецензии на те группы, которые журнал обычно превозносил. Карл переместил стакан в правую руку и поднял левую для рукопожатия.

— Привет.

Уэст, запинаясь, проговорил что-то о том, как его потряс концерт. Он говорил с сильным акцентом. Мартин всучил ему стакан с выпивкой.

К полуночи мы все собрались в гостиничном баре. Два парня из «Сцены» — диджей и звукоинженер —присоединились к нам. Энди и Дайан уснули, свернувшись вместе калачиком на диване, как дети. Карл пил «Бушмиллз» медленно, сосредоточенно, и похоже, что останавливаться он не собирался. Джим разыгрывал извечную пьесу перед одной из девчонок, которая при каждом удобном случае поминала своего бойфренда. Она была очень пьяна, и Джим (несколько наивно) расценивал это как зеленый свет. Ее друзья — парочка, говорившая с мягким, мелодичным акцентом, но не слишком дружелюбно настроенная, холодно посматривала на нее. Хотел бы я в их возрасте разбираться в музыке хотя бы в десять раз хуже, чем они.

Последний час ночи оказался размыт, хотя я не уверен, было ли это у меня в голове или реальность была размыта. Диджей пригласил нас на вечеринку у себя дома следующим вечером, мы все пообещали прийти, хотя планировали вернуться в Бирмингем к обеду. Мартин продолжал покупать всем выпивку, уверяя, что «Фэрнис Рекордз» платит за все. Мы устроили соревнование по придумыванию слогана для «Фэрнис Рекордз», основанного на песне: Жарче, чем июль. Плавильная чаша. Ночь в огне. Горячее, чем киска. Сгорая от любви. Королева и солдат. И тому подобное. Заикание Майка прошло от алкоголя, он стал относиться к нам с большим доверием, мы беседовали о его гастролях с блюзовым певцом Джекки Левеном, была рассказана уйма дурацких историй, связанных с пьянками. Типично для шотландцев. Шотландцы любят откровенничать о своих алкогольных подвигах, ирландцы — о сексуальных. Трахаются и напиваются они одинаково, но чувство вины разнится. Должно быть, по-разному настроен компас. Меж тем, надежно защищенный от чувства вины англосаксонским свободомыслием, Джим продолжал уламывать темноволосую девицу, нежно нашептывая ей что-то. Наконец их лица сблизились, точно готовясь к поцелую. Было похоже, что они поддерживают друг друга, не давая упасть. Двое других подростков решили отправиться домой и забрать с собой свою подружку. Она охотно отклеилась от Джима, который мрачно плюхнулся в кресло и принялся настраивать воображаемую гитару. Материализовалось еще виски. Ночь приобрела цвет и консистенцию янтаря.

На следующее утро мы с Карлом обнаружили, что продолжаем сжимать в руках стаканы. Мы воспользовались ими, чтобы выпить воды. Много воды. Мы отрубились в нашем двухместном номере, одетые, только без ботинок. На завтрак мы опоздали, я прикончил пачку печенья, а Карл — пачку сигарет. День постепенно собирался в фокус, точно с трудом уловимая радиоволна в гастрольном автобусе посреди ночи. Лицо Карла покрылось тенью щетины. Мы посмотрели друг на друга и дали торжественную клятву больше никогда так не напиваться — ритуал, ставший к этому времени чисто ироническим.

Позвонил Мартин и сказал, что Нейл, диджей, готов пустить нас к себе, если мы хотим задержаться на вечеринку.

— Ну такого беспредела там не будет. Он не особо бухает.

Мы все собрались в холле, избегая зеркал и яркого света. «Свободный жребий» были бы не прочь остаться, но Йен хотел ехать домой.

— Тебе понравится Нейл, — сказал Мартин. — Он фанат шаманской музыки, бас и ударные, ритм космоса. Вся эта хренотень.