– Ты не оставил мне выбора…

– Я лишь велел использовать меч. Это ты решила, будто есть только один вариант.

– Когда я уточнила, что мне с ним делать, ты… ты спросил, для чего, по-моему, нужны мечи, – тихо закончила я.

Он не давал конкретных указаний.

Амар поднял оружие с пола и направил клинок на мрамор:

– Мечом можно также и освобождать. Ты могла перерубить цепь вокруг птичьей лапки и отпустить ее. Да, как орудие убийства он тоже годится, но ведь не обязательно убивать птицу. Разве не милосерднее было бы направить меч против угнетателя?

– То есть заколоть тебя?

– Почему нет? Все зависит от толкования. И так ты и будешь править, – подытожил он, протягивая мне рукоять меча. – Поразмысли над тем, что увидела сегодня. Но не позволяй мне на тебя влиять. Твоя воля только твоя.

Я уставилась на сверкающий даже в темноте клинок.

– Могу пообещать, что не забуду этого.

Помолчав, Амар заговорил очень тихо:

– Память – штука загадочная. Я бы на твоем месте поостерегся давать обещания, которые не сможешь сдержать.

Я направилась к двери, но он остановил меня, качнув головой:

– Через минуту явится Гупта и проводит тебя. – Затем расправил манжеты своего шервани. – У меня тоже есть обязанности, так что вынужден откланяться.

– Куда? – выпалила я, не сдержавшись.

Амар замер и шагнул ко мне. Тьма, плавная и тяжелая, обволакивала комнату, но я разглядела в тени капюшона ленивую кошачью улыбку.

– Будешь скучать по мне?

– Я спросила из любопытства, и только, – откликнулась я, но сама себе не поверила.

– Даже если так, нет большего соблазна, чем остаться рядом с тобой.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался хор голосов – серебристых и невнятных, словно шепот сквозь стиснутые зубы. Амар помедлил секунду, открыл рот, будто собираясь что-то сказать…

А потом сложил руки вместе и подул на них. Когда он раскрыл ладони, в воздух оттуда поднялся нераспустившийся цветок и поплыл через зал. Сияние его прогнало тени.

– Я никогда не брошу тебя в темноте.

С этими словами Амар ушел.

* * *

Дождавшись, когда дверь за ним закроется, и рухнув на трон, я спрятала лицо в ладонях и надавила на глаза. Когда Амар обещал мне власть тысячи королей, я совсем не на такое рассчитывала. Это неправильно. Мне предлагали менять судьбы людей, словно это искривившиеся конструкции, а не жизни, полные мечтаний, причуд и амбиций. Мои размышления прервал стук в дверь.

– Готовы переодеться к ужину? – спросил Гупта.

Я хмуро уставилась в окна тронного зала. Я была уверена, что, когда вошла сюда, снаружи царил солнечный день, теперь же прозрачные, как кожа призраков, облака ползли по багряному небу.

– Да, – ответила я, все еще пытаясь разобраться с потерянным временем.

По дороге из тронного зала обратно в мои покои Гупта не проронил ни слова, но в молчании его не было чопорности или неловкости. Он улыбался сам себе, а порой, перехватывая мой взгляд, буквально сиял.

– Я подожду вас здесь.

– Нет нужды, я помню путь в обеденный зал.

Гупта покачал головой:

– Я настаиваю.

– Ну если настаиваете, – немного раздраженно протянула я и скрылась в комнате.

В глаза сразу бросилось новое сари, изящно сложенное на кровати, – ярды серо-голубого шелка, усыпанного жемчугом. Я быстро переоделась, вернулась к Гупте, и мы направились в обеденный зал. Зеркала-порталы вдоль коридорных стен сверкали странными отражениями. Мимо меня мелькали сочные зеленые холмы, испещренные синими цветочками; усеянный огоньками лес и храм из белой кости, балансирующий на краю скалистого обрыва. Но внимание мое привлекло нечто иное, притаившееся в углу коридора, которого я прежде не видела: дверь, обугленная по краям и увитая железными цепями.

При виде нее сердце отчего-то сжалось. А затем тишину прорезала песня, как легкий шорох:

Столь сладких грез мы не вкушали преждеЖемчужной плоти, скрытой под одеждой.Ах, королева, если б ты только знала,Сердце свое бы раскромсала.

Я замерла:

– Гупта, что это за дверь?

– Дверь? Какая дверь? – нахмурился книжник, обернувшись, а затем резко спросил: – Как она выглядела?

Я засомневалась. В голове эхом вспыхнули слова матушки Дхины: «Сохрани некоторые секреты при себе». Ответ застрял в горле, и я решила, что этот секрет, только этот, оставлю при себе, пока его не разгадаю. Я провела в Акаране всего день, не стоило совсем ослаблять бдительность. И этот голос… казалось, он пел для меня одной.

– Не помню, – солгала я.

Гупта пожал плечами.

Пока мы шли, я все оборачивалась, надеясь хоть краем глаза еще раз увидеть закованную в цепи дверь. Но она так и не появилась.

Обеденный зал со вчерашнего дня изменился. Сегодня на ковре красовалось стадо слонов, шагающих сквозь джунгли. Тарелки оказались серебряными, подушки – перламутровыми, а не шафрановыми и лежали они на стульях, а не на полу. К моим ногам словно бросили все богатство Акарана. Но никакие чудеса не спасали от холода, пронизывающего комнату. Я обхватила себя руками. Рядом что-то было… Я чувствовала его, будто чужое дыхание на моей шее.

Амар не пришел, и стул для меня выдвинул Гупта.

– Прошу, присаживайтесь, – сказал он. – Амар не сможет сегодня поужинать с нами.

– О. – Меня охватило разочарование. – Почему?

– Он должен срочно решить вопрос с возвращением…

– Возвращением чего?

Гупта напрягся и захрипел, а когда снова смог дышать, молча указал на ночное небо с призрачным серпом луны.

– Точно, – буркнула я.

Я все время забывала правила Иномирья – ни слова о тайнах Акарана до новолуния.

Я гневно уставилась на луну.

Гупта покаянно покачал головой и указал на стол:

– Прошу, поешьте.

Расправляясь с едой, я искоса поглядывала на книжника. Он что-то яростно писал, перо скрипело по пергаменту, заполняя строчку за строчкой чернильными символами.

– Чем ты занят?

Гупта поднял глаза, перо зависло в воздухе, а затем постучало по свитку:

– Веду учет. Ничто не определено, пока чернила не высохнут.

– Что не определено?

– Жизнь, – обыденно ответил он.

На меня недовольно зыркали тарелки с недоеденной пищей. Впервые в жизни у меня странным образом пропал аппетит.

– Когда закончите, у вас будет свободный вечер, – сообщил Гупта, разглядывая свитки. – Я с удовольствием покажу вам свою коллекцию учетных записей по распределению листьев на ветках. Это одно из моих самых примечательных достижений.

Я посмотрела в сторону коридора, откуда вновь доносился шелестящий голос из-за обугленной двери. Воздух шипел от невидимого жара и магии. Гупта все говорил и говорил, но слова его переплетались со стихами, которые я толком не могла разобрать, как ни напрягалась…



О, вероломная луна, о, дорогая королева, я умоляю…



– Я же вам еще не рассказывал о том, как опрашивал моллюска? Очаровательный…



…отыщи, освободи меня из древа, коль ты…



– …постоянно голодный, а значит…

Пульс замедлился. Из-за внезапной боли цвета стали невыносимо яркими, тошнотворными. Я даже ковра под ногами не чувствовала. Пальцы будто погружались во влажный песок. О лодыжки билась вода. В горле клокотало имя. Имя, которое я должна была кричать, но не могла вспомнить. Голос за обугленной дверью звал, и я знала только, что надо немедленно уйти отсюда. Надо найти дверь.

Я встала, опрокинув стул.

Какое бы заклинание боли на меня ни наложили, оно мгновенно рассеялось. Я посмотрела вниз и увидела лишь шелковый ковер. Гупта взирал на меня растерянно. Мне нужно было выбраться отсюда. Нужно было как-то его отвлечь.

– Может, поиграем в загадки? – вдруг выпалила я. – Я задам вопрос, а сама подожду снаружи, чтобы ты спокойно все обдумал. Когда будешь готов, назови мое имя. Идет?

Гупта распрямился и по-птичьи склонил голову набок.

– Какой вопрос?

– Я загадаю тебе целых три загадки. Ты в них, похоже, мастер.

Он просиял:

– Я славился…

– Отлично, – перебила я. – Я кошмар для большинства и мечта для сломленных – кто я? Вторая загадка: я твое будущее – кто я?

Гупта беззвучно повторил вопросы.

– И последняя?

– Я прячу звезды, но боюсь солнца. Я не ночь, кто же я?

– Восхитительно! – захлопал книжник в ладоши. – Вы подождете снаружи?

Я улыбнулась:

– Конечно.

Он рассеянно кивнул, и я выскользнула из трапезной.

Жгучее как огонь любопытство пробежало по спине. Я пыталась позвать таинственный голос, но тщетно. Стоя там в одиночестве, я уже начала думать, что все это лишь чудачества дворца. Амар и Гупта предупреждали, что он попробует меня испытать. Возможно, это и была проверка.

Я огляделась. Величественные коридоры Акарана разбегались передо мной точно каменный лабиринт, и я устремилась по одной из его тропинок, касаясь пальцами стен и фресок. Лунный свет затопил дворец, лишив его торжественности и наполнив холодной мерцающей красотой.

Гупта был прав вчера. Мне не нравилась тишина. Она казалась слишком подавляющей. О дворце он говорил как о разумном существе, которое может двигаться и меняться, дерзить и хмуриться. Я не поверила, но теперь начинала понимать. Все здесь повиновалось чьей-то воле.

Некоторые зеркала вокруг меня светились жизнью. В других крепко спали города, и серп луны оберегал их сон. А потом появились зеркала с мрачными картинами…

В них отражались войны и флаги незнакомых мне стран. И запах гари струился в Акаран через серебристые порталы. Людей я разглядеть не могла – вид был словно с высоты птичьего полета, – но видела пожары. И мельком – лошадей, что били копытами землю и мчались прочь, куда-то далеко за границы зеркал.

Впереди мрамор дворцовых полов уступал место блестящему лакированному дереву. Я шла все дальше, уверенная, что услышу голос Гупты, если он позовет. В отличие от каменных стен тронного зала или главных коридоров, здесь стены сами по себе были гигантскими зеркалами, потемневшими от времени и облупившимися, так что стало видно серебро нижнего слоя.

Что-то сверкнуло в тени огромной арки. Я вгляделась в темноту, но увидела лишь, как открывается бледная деревянная дверь. По холодному камню под моими ногами заскользили лучики света, сливаясь в серебристые лужи, а затем озарили комнату передо мной целиком. Глаза мои расширились…

То был мерцающий сад. Но вместо растений в горшках и увядающих цветов каждый полупрозрачный листок и лепесток в этом саду переливался, будто сделанный из стекла. Я подалась вперед… тут и правда все было из стекла. От величавого баньяна с волнистой листвой до кустов ашвагандхи с ярко-красными плодами – все из стекла и хрусталя. Я зачарованно шла по лабиринту хрустальных растений, слегка касаясь прохладных стеблей. Поглаживала стеклянные завитки амлы и смеялась, когда изумрудные лозы в ответ сверкали и скользили по коже.

Но прекраснее всего были даже не сами хрустальные заросли, а хрупкое сияние, мелькающее среди прозрачных лиан и лепестков. Вокруг ветвей, бутонов и плодов мерцали и кружились тысячи огней, и казалось, что все вокруг соткано из света и стекла. Великолепное зрелище. Я повертела головой, любуясь невероятным садом. Преломленный в хрустале лунный свет сгладил острые углы моего мира, и впервые с момента прибытия в Акаран я ощутила покой.

– Что ты здесь делаешь? – прогремело за спиной.

Я чуть не подпрыгнула. Но оборачиваться не стала, и без того узнав голос.

Амар.

12. Сад из стекла

Я воззрилась на него, вскинув подбородок. У меня не было причин нервничать. В конце концов, Амар сам сказал, что Акаран принадлежит мне так же, как и ему. И дверь в сад была открыта. Но все же жар смущения опалил щеки.

– Я гуляла.

– Где Гупта?

– В обеденном зале, – пробормотала я и тут же добавила, обороняясь: – Я лишь чуть-чуть прошлась по коридорам.

Амар стиснул зубы.

– Я предупреждал, что из-за расположения королевства здесь опасно.

– А Гупта сказал, что двери в опасные места будут заперты, – возразила я. – Эта комната была открыта.

– И все же… Они могут взывать к тебе песней, несмотря на оковы. Лучше не ходить без сопровождения.

– Как видишь, я не пострадала, прогулявшись из одного зала в другой.

– Сегодня, – процедил Амар. – Сегодня не пострадала. А что будет завтра? Послезавтра и еще через день? Никогда не относись к своей жизни столь легкомысленно.

– Я и не отношусь.

Вдруг вспомнился пузырек с ядом мандрагоры. Именно жизнь привела меня сюда. Жизнь и желание жить.

В комнату ворвался задыхающийся Гупта и уперся руками в колени:

– Ох, чудесно!

Он выглядел так, словно пробежал из одного конца королевства в другой, и я вновь вспыхнула, на сей раз от чувства вины.

Гупта повернулся к Амару:

– Прошу прощения. Я увлекся загадками.

– Можешь идти, друг мой, – отозвался тот. – Со мной она в безопасности.

Книжник перевел глаза с него на меня и обратно, начал что-то говорить, но осекся. На мерцающие вокруг огоньки он смотрел с сочувствием. Наконец, окинув сад последним взглядом, Гупта ушел.

Амар тяжело вздохнул:

– Знаешь, я ведь понимаю.

Я подняла глаза.

– Вынужденная тишина… голоса во дворце…

Какое-то время мы молчали. Я слишком остро осознавала разделяющее нас пространство. И пусть голова была забита тайнами и загадками Акарана, я не могла игнорировать охватившее меня чувство. Близость Амара влияла на меня. Словно мой центр сместился, освобождая для него место.

– Ты совсем мне не доверяешь, не так ли?

– Да, – призналась я. Лгать причин не было. – Как я и сказала на Ночном базаре, доверие завоевывается временем и делами. Не словами.

– Я хочу твоего доверия.

– Одно твое желание ничего не изменит. Как тебе доверять? Я даже не…

Я проглотила остаток фразы. «Я даже не видела твоего лица». Вдруг Гупта солгал и у Амара и впрямь там уродливый шрам. Он подошел так близко, что между нами только ладонь бы и протиснулась.

– Даже не… что? – не то спросил, не то прорычал Амар.

– Я даже не видела твоего лица.

Вокруг него все еще клубился странный холод, точно дым, и даже сонм сияющих огоньков не спас стеклянный сад от мрачных теней.

– Ты этого хочешь? И сразу начнешь мне доверять?

– Это стало бы неплохим первым шагом.

– Тебе невозможно угодить.

Я не ответила. Амар наклонился вперед, и шелковые края его капюшона скользнули по моей шее. Дыхание перехватило.

– Тебе правда это нужно? Незащищенный взор может выдать тысячу секретов.

– Я все равно их узнаю, – невозмутимо откликнулась я.

Я ждала возражений и споров, а когда Амар промолчал, протянула руку. Он стоял неподвижно, мышцы под одеждой напряглись. Я слышала его дыхание, видела, как вздымается и опускается грудь, чувствовала исходивший от него запах мяты и дыма. Медленно я развязала тесьму серо-голубого капюшона. Мелкие жемчужины цеплялись за шелк его накидки.

Внезапно Амар сжал мои запястья.

– Я доверяю тебе, – сказал он.

Капюшон упал на пол, шелк прошуршал по стеклу. Я подняла взгляд на лицо Амара. Он оказался молод, но в чертах притаилась какая-то усталость.

Я рассматривала строгие линии носа, гладкую смуглую кожу. Веяло от него неким смертоносным изяществом, словно от хищника в покое – бронзовая челюсть сужалась под острым как нож углом, губы кривились в едва заметной улыбке, а тяжелые брови отбрасывали на глаза мрачные тени.

При виде этого лица что-то во мне дрогнуло. Будто узнавание, порожденное мечтами; как в миг перед пробуждением, когда сон размывает истинный мир, и тебе все еще чудятся монстры с острыми клыками и прекрасные крылатые создания.

Амар перехватил мой взгляд, и в глазах его полыхало необузданное пламя.

– Ну что? – спросил он без всякого упрека, лишь с любопытством.

– Я не увидела никаких секретов в твоем взоре, – ответила я.

«Я увидела в тебе только ночь и дым, сны и стекло, угли и крылья. И другого тебя мне не надо».

– Я твою просьбу выполнил, могу ли и сам попросить?

– Мне, в отличие от тебя, скрывать нечего.

Амар улыбнулся, и я изумленно на него уставилась. Улыбка преображала его суровое лицо так, что хотелось смотреть на него вечно.

– Напротив. У меня в этом вопросе выбора нет, а вот у тебя – очень даже.

– Чего ты хочешь?

Потянувшись, он скользнул пальцами по моим волосам.

– Несколько прядей твоих волос.

В Бхарате некоторые придворные на время путешествий наматывали на запястья волосы своих жен. То был знак любви и веры. Попытка сохранить связь с любимым человеком, даже если это всего лишь браслет из локонов.

– Ты позволишь? – спросил Амар.

Я кивнула. Небольшим кинжалом он ловко срезал пару прядей и, быстро скрутив их, надел на запястье. Там же виднелся еще один браслет, которого я прежде не замечала. Простой ремешок из черной кожи, завязанный элегантным узлом.

– Спасибо, – поблагодарил Амар, прикрывая второй браслет рукавом.

Я постаралась ответить легко и непринужденно:

– Пустяк.

– И все же я за этот пустяк отдал бы что угодно. – В голосе его не было насмешки, лишь странная прямота, будто Амар за всю жизнь не говорил ничего искреннее.

– Значит, мое добровольное согласие должно принести тебе облегчение.

– Изумление, – пробормотал он, все еще разглядывая скрученные локоны. Затем поднял глаза на меня, и сердце в груди затрепетало. – Не облегчение. Облегчение испытываешь, когда хочешь, чтобы что-то прекратилось.

Между нами вспыхнул и тут же исчез крошечный огонек.

– Что это?

Амар проследил за моим взглядом.

– Желания.

Я округлила глаза:

– Огоньки исполняют желания?

– Увы, нет. Это уже загаданные желания.

– О чем они?

– Или о ком?

– Это еще одна тайна, которую скрывает от меня луна?

– Нет, – усмехнулся Амар. – Эту тайну от тебя скрываю я.

– Почему ты не хочешь рассказать?

– Потому что тогда пропадет все веселье.

Я закатила глаза и отвернулась, но он поймал меня за запястье.

– Разве ты не хочешь знать, что я загадал?

По щеке скользнуло теплое дыхание.

– Нет.

Я не могла отвести взгляд от мерцающих огоньков. Как же их было много. И почему Амар сказал «о ком», когда речь зашла о его желаниях?

– Я не выношу обмана.

– Тогда перестань себе льстить.

Он рассмеялся и отпустил меня.

– Я скажу, чего пожелал, если ты меня поцелуешь.

Я повернулась к нему:

– Ты можешь солгать, даже если я соглашусь. Как потом доказать, загадывал ли ты то, о чем расскажешь?

– Как всегда умна, – улыбнулся Амар.

– Или просто не хочу тебя целовать.

– Опять врешь, – хмыкнул он.

Затем вытянул руку, и на ладони его заплясала пригоршня огней.

– Поцелуй меня и поймешь, что я говорю правду.

Он наклонился, огоньки озарили смуглое лицо. В их сиянии оно казалось пропитанным медом. Но я не собиралась так легко сдаваться и, быстро ткнувшись губами в теплую щеку, отступила. Амар, так и не распрямившись, на миг округлил глаза, а потом вдруг расхохотался.

– Глупый оптимизм.

Я пропустила слова мимо ушей.

– Ну и что там с желаниями?

– Сама смотри. – Он раскрыл ладонь.

Уже пустую. Целая треть огней вокруг нас погасла. Я вглядывалась в темноту, ожидая, когда они вспыхнуть вновь, но напрасно.

– Исполнившись, желание исчезает навсегда.

– И вот это ты загадал? – недоверчиво спросила я. – Поцелуй в щеку?

– Нет.

– Что тогда?

– Это. – Амар указал на разделяющее нас пространство. – Шанс быть рядом с тобой.

Мы молча смотрели друг на друга. Между нами зарождалось нечто новое. Хрупкое, неуклюжее. Я не знала, что делать. Ничто из подслушанного в святилище Бхараты не научило меня такому. Ничто из увиденного в гареме не подготовило меня к подобным чувствам. Они мощным потоком гремели на глубине, сложные, опасные. Я не могла так легко от них избавиться… да и не хотела.

– Майя, я… – начал Амар, но его прервал другой голос.

В арке дверного проема, скорчив извиняющуюся гримасу, стоял Гупта.

– Я сдерживал его, сколько мог.

Амар отступил, лицо его закаменело.

Леж Юрий. На свободу — с чистой совестью

– Я буду через минуту. Отведи ее обратно в комнату.

В живот словно вонзился осколок льда – напоминанием, что лучше подавлять свои чувства и держаться подальше от Амара.

– Прости, – сказал он.

Но в глаза мне не посмотрел. И ушел прежде, чем я успела открыть рот.

* * *

А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, — тут иностранец прищурился на Берлиоза, — пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет — поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита» «Оставь, не жалей ни о чем, Летай пока горячо, Пока за полеты не просят плату. Но все же ночною порой Мне снится конвой и солдаты…» Г. и В. Самойловы, «Агата Кристи».
Той ночью я мечтала провалиться в спокойный сон без сновидений, но без конца вскакивала. Стоило задремать, как я оказывалась в серой, искаженной версии стеклянного сада, и ко мне поворачивался монстр с пятью размытыми лицами:

I

 …- Дед, а дед, а может, это ангел господний? С неба же он…

– Ты в своем саду ничего странного не заметила?

Озорная, задорная и, казалось бы, никого и ничего не боящаяся Анютка робко жалась за спиной Афанасия Лукича, стоящего в десятке шагов от таинственного пришельца с небес с ружьем наизготовку.

— Дура ты, Нюрка, — рассудительно ответил через плечо старик. — Ангелы-то, небось, с неба нисходят, а этот — вишь, как брякнулся, до сих пор дымится…

Из каждого рта доносился отдельный голос. Кожа от страха похолодела. Я могла бы сказать о множестве странностей, не последней из которых стало ожившее многоликое чудище в моем сне, но держала рот на замке. Монстр не отводил от меня расколотого лица.

За спиной выбравшегося из аварийной капсулы Геннадия Антиохова парила разогретая тормозными двигателями земля.

— Да и рожа-то у него вовсе не ангельская, — добавил, как отрезал, дед и прикрикнул на пришельца небесных сфер: — А ну, руки выше держи! Пущай с тобой в милиции разбираются, какой ты ангел и откуда здесь взялся…

– В этом дворце нет ничего живого, да?

Геннадий, ошеломленный аварией, мгновенным, как ему показалось, забросом в капсулу, длительным, в три с половиной витка, торможением и вовсе даже не мягким, как обычно показывают в кино, приземлением, старательно улыбался, пытаясь не показывать при этом зубы, и разводил в стороны руки, демонстрируя отсутствие оружия. Так положено было при внезапном контакте с аборигенами, Геннадий отрывки из предполетного, нудного инструктажа кое-как вспомнить смог, но вот, что делать дальше — сообразить не получалось. Очень уж неожиданно прозвучала вполне понятная, родная речь на чужой планете, да и мужик в поношенных, измазанных землей сапогах, неуловимого цвета широких штанах и потертой, штопаной телогрейке с ружьем в руках, и девчонка, прячущаяся за ним, в легкой косынке, бесформенном то ли сарафане, то ли платье, казалось, только-только вышли со страниц учебника истории.

«Ладно, пойдем в эту, как её… милицию, — подумал Геннадий, подчиняясь движению ружейного ствола и выходя на узенькую, едва приметную тропку. — Там чего-нибудь соображу… Я ведь случайно здесь оказался…»



13. Комната, полная звезд

Дальнейшие события, ну, совершенно выбили Антиохова из состояния относительного душевного равновесия, в которое он, кажется, все-таки ухитрился попасть, несмотря на аварию, вовсе не предусмотренный его личным расписанием сброс на непонятную планету, негостеприимную встречу. Конечно, митинга, цветов и рукоплесканий он и не ожидал от аборигенов, все-таки визит его был непреднамеренным и совершенно неофициальным, но скорейшая встреча с кем-то, являющимся местным начальством, представлялась Геннадию обязательной.

Проснулась я резко. В голове огнем полыхали слова из кошмара. Ведь и правда не было в мраморных залах Акарана ни единого цветка или деревца. Даже сад здешний создали из стекла. Вспомнился вдруг другой сад, на Ночном базаре, волшебный и, бесспорно, прекрасный. Но также опасный. Заманивающий в свои сети. Я видела не только сияющую будто звезды суглинистую почву с разноцветными деревьями и драгоценными фруктами. Что-то шевелилось в липком мраке среди ветвей.

А вместо этого — тесная каморка с маленьким, едва различимым оконцем в углу, у самого потолка, без света, без бытовых удобств, их заменяло простое ведро в углу, с тарелкой непонятной каши три раза в день, и хмурое лицо местного милиционера. «Чем богаты, тем и рады, — ворчал тот, препровождая космического пришельца в камеру. — Это для своих, пришлых у нас тут не бывает… сиди, жди, горе-злосчастье…»

На вполне резонный вопрос Геннадия, почему это он оказался «горем-злосчастьем», милиционер вздохнул глубоко-глубоко: «Да как бы из-за тебя, мил человек, и мне не оказаться там, куда Макар телят не гонял…»

Снаружи послышалось какое-то движение, и я закрыла глаза, притворяясь спящей. Кровать просела, когда рядом опустился Амар. Скользнул по моей щеке кончиками теплых пальцев, смахивая со лба волосы, отчего вдоль спины промчались колкие искорки. Слегка коснулся губами виска.

Через двое суток, если судить по восходам и закатам местного солнца, за Геннадием прибыл воняющий бензином и разогретым металлом грузовичок с необъяснимой жестяной коробкой вместо кузова, в которую пришелец и был препровожден не менее, чем местный милиционер, хмурыми, невыспавшимися в дороге конвоирами в длиннополых шинелях, помятых фуражках с синими верхом и красным околышем, с яркими малиновыми петлицами и показавшимися Антиохову громадными винтовками.

– Скоро, джаани.

А еще через сутки езды по бесконечным ухабам, с жутким завыванием мотора, с матерком конвоиров и редкими, всего-то трижды за весь путь, выводками арестанта по нужде, Антиохова вывели из «воронка» и, не давая отдохнуть ни минутки, только заведя по дороге в жутко воняющий хлоркой сортир, отконвоировали в заставленную раритетной мебелью комнатку, казалось бы, навсегда пропахшую табачным перегаром и сильнейшим запахом гуталина.

Здесь пришельца уже поджидал старший майор госбезопасности Силантьев, его следователь, прокурор, адвокат и судья высшей инстанции в одном лице.

Я дождалась, когда шаги его стихнут в коридоре, и только потом открыла глаза. Без Амара в комнате будто похолодало. Я потянулась к лицу, стараясь не размазать по коже след его губ. Он назвал меня «джаани» – «моя жизнь». Я уставилась на закрытую дверь. Там, где Амар коснулся меня, кожа стала гладкой, освященной словами, что так и повисли в воздухе. «Джаани, джаани, джаани». Хотелось, чтобы он вновь это произнес. Хотелось, чтобы прошептал это слово у самого уха, у шеи… у моих губ.

Невысокий, с расплывшейся уже немного от кабинетной работы фигурой, с бледным, усталым лицом и покрасневшими от недосыпания глазами старший майор производил впечатление трудяги, дотошного и аккуратного в исполнении своих обязанностей. Конечно, с гораздо большим бы интересом чекист занялся разоблачением, а может, чем черт не шутит, и организацией оперативной игры с каким-нибудь германским, английским или французским шпионом или их пособником, это ведь, по сути, и было его основным занятием, но, к сожалению, ни на какого шпиона, диверсанта или вредителя Геннадий Антиохов не тянул. Но вот в то, что был он не местным, старший майор поверил сразу: очень уж отличалось сытое, ухоженное, безмятежное и безбоязненное лицо пришельца от подавляющего большинства лиц аборигенов. Правда, ничего интересного и нового для себя или страны в целом Силантьев от этой встречи не ожидал, может быть, поэтому не стал особо выспрашивать у Антиохова подробностей о межпланетных сообщениях, о жизни в иных мирах, а постарался быстренько оформить появление пришельца в их мире.

В память вдруг хлынули остатки минувшего сна, прогоняя тепло.

— Ты ж сам рассуди, — по-доброму, как малому ребенку, втолковывал он Геннадию, ошеломленному фактом собственного нахождения под следствием вместо торжественной встречи, ну, или, на худой конец, общения с местными учеными и политиками высочайшего ранга. — Границу страны ты пересек незаконно, раз… пусть и непреднамеренно, без злого умысла, это суд обязательно учтет. Антисоветскую пропаганду и агитацию проводил уже одним своим внешним видом, да еще и попытками обращения к окружающим «господин», «сударыня», и как ты там еще говорил?.. У нас-то все господа давно в Черном море перетоплены, а люди теперь что думать будут? Что на других планетах капитализм процветает?..

Попытки Геннадия рассказать о постиндустриальном обществе, технических достижениях, космических полетах и собственной ценности, как носителя знаний, старший майор пресек моментально.

Не только магии мне стоило опасаться.

— А ну-ка, — кивнул он на обычную настольную лампу под зеленым абажуром, сиротливо стоящую почему-то на стуле в углу комнату. — Ну-ка, почини мне лампочку, а, гражданин пришелец?..

— Тут… это… — замялся Антиохов. — Надо специалиста вызвать, я ведь… просто контролер седьмого уровня второй сети…

Как и вчера, когда я вернулась после умывания, кровать была застелена, и на покрывале лежало новое сари. На сей раз насыщенно-янтарное, усыпанное топазами и крошечными зеркалами, так что при каждом движении цвета переливались, будто одалживая у солнца частичку сияния. Рядом ждал набор подходящих украшений.

— Не можешь, значит, — с легким удовлетворением констатировал старший майор. — Лампочку починить не можешь, как космический корабль устроен, рассказать тоже не можешь, только в общих чертах, как из атома энергию извлекать, ты слышал, но тоже не знаешь…

Но мне по-прежнему претило надевать что-то, кроме маминого ожерелья. Мысли неизбежно обратились к Гаури. Кто теперь рассказывал ей сказки в темноте?

Окончательно растерявшийся Геннадий ошалело слушал старшего майора, где-то, в глубине души, сознавая его правоту, но в то же время, ну, никак не желая признать собственной никчемности в практической жизни аборигенов.

— … вот отпущу я тебя сейчас на все четыре стороны, — деловито рассуждал Силантьев, сопровождая свои слова вялыми жестами. — И куда ты пойдешь, даже и со справкой от нас, что в вине своей нечаянной раскаялся и опасности для страны не представляешь? Чем на жизнь зарабатывать будешь, раз ничего ты не умеешь руками делать? У нас тут пока не коммунизм, задарма никого кормить не станут… да и граждане теперь в большинстве своем сознательные, бдительные стали. Тут же ведь на тебя сигналы пойдут… а их, сигналы-то эти, проверять надо, значит, будут и милицейские, да и наши сотрудники, кто не посвящен, от дел отвлекаться и вместо того, чтобы шпионов ловить и вредителей обезвреживать, будут тобой заниматься. Кому это надо?..

За дверью меня встретил Гупта. В воздухе разливалось напряжение. Словно кто-то зажал дворцу рот, заставил замолчать, мол, наблюдай… и жди. Едва шагнув из комнаты, я замерла. Мне что-то послышалось. Голос? Мое имя?

Антиохов сочувственно и растерянно кивал, соглашаясь со здравыми рассуждениями старшего майора, но не понимая, куда же он клонит.

Тряхнув головой, я двинулась за книжником в обеденный зал по знакомому коридору. Сегодня мне не было дела до красот, отраженных в зеркалах, – взгляд мой не отрывался от мелькающих тут и там дверей. Где сейчас та, обугленная? Что с ней стало? Дворец постепенно наполнялся спутанными голосами.

— …лучше определю я тебя, без обид, так сказать, за незаконное пересечение границы, антисоветскую пропаганду и так далее, в лагерь лет на двадцать пять… Стоп, — предупредил сразу возможный взрыв возмущения со стороны подследственного Силантьев. — Я ж говорю — по-хорошему, по обоюдному, так сказать, согласию. Там ведь, в лагере, тебя и кормить-поить будут, и одевать-обувать, может, еще и научат, что руками делать, да и среди своих-то привычнее тебе будет…

Лукавил, ох, лукавил старший майор, пользуясь тем, что не знает пришелец местных законов. Не могла «особая тройка» к таким срокам приговаривать, до пяти лет с конфискацией — вот её предел, ну, так ведь это лишь к гражданам своей страны относится… в самом деле, не посвящать же еще и судей, хоть военных, хоть гражданских, в такое вот секретные вопросы…

Порой слова их были бессвязны, но вдруг до меня донеслась речь, звонкая и бурная, словно древний ручей:

— Меня искать будут… — не очень уверенно возразил Геннадий и тут же, спохватившись, спросил: — А как это — среди своих?..

Ты можешь держать его, только не удержать,Он золото дарит, но холодна кровать,Ты видишь его глаза, но его шпионов не увидать.Кто же он?

— А ты думал — единственный здесь, кто с неба-то упал, — рассмеялся старший майор. — Эх, ты, пришелец, даже и не заметил, что привезли тебя аж за двести верст именно ко мне… не ты, дружок ситный, первый, не ты и последний у нас… для того и спецлагерь организовали, чтоб и народ не смущать, и вы все в одном месте и при деле были…

Склонившись над разложенными по столу бумагами, Силантьев быстро, привычно заскрипел пером, то и дело обмакивая его в чернильницу-непроливайку и продолжая при этом говорить:

– Амар, – выдохнула я.

— А что искать будут, верю, понимаю, что просто так у вас, там, людьми не раскидываются, даже и контролерами седьмого уровня второй сети… Как место аварии найдут. На нас непременно выйдут, так тебя тут никто и лишней минутки не задержит… или думаешь, у нас головной боли, кроме тебя, и нету?.. Вот, давай, распишись здесь, здесь и здесь…

Гупта оглянулся:

Старший майор притянул Геннадию химический карандаш и поинтересовался:

— Что писать-то знаешь? «С моих слов записано верно», потом дата и подпись… и вот здесь «С приговором ознакомлен» и тоже — дата, подпись… да ты карандаш-то послюни, послюни…

– Вы что-то сказали?