Колин Маккалоу

Неприкрытая жестокость

1968

Со вторника, 24 сентября, по понедельник, 14 октября

Вышагивая вдоль Персимон-стрит, в Кэрью — одном из самых спокойных районов города Холломена, штат Коннектикут, — Didus ineptus позволил себе легкую усмешку. Однако когда он подошел к окончательной цели своего маршрута — двухквартирному дому, от веселья не осталось и следа. В этот вторник, 24 сентября 1968 года от Рождества Христова, около пяти часов дня солнце по-прежнему сияло, а улицы были сравнительно пустынны. Еще полчаса — и поток студентов и выпускников известнейшего Университета Чабба наводнит тротуары; молодые люди выплеснутся из классов и лабораторий Сайнс-Хилл, а обочины дорог заполнятся «жуками-фольксвагенами» и другими старыми автомобилями, чьи владельцы живут слишком далеко от парковок.

Никто не обратил внимания, как он свернул с тротуара и уверенно направился вдоль торца выбранного дома к заднему входу, как всегда открытому. Скользнув внутрь, он остановился у двери на первый этаж и прислушался. Оттуда раздавались вопли ребенка и раздраженный голос матери — беспокоиться не о чем. Он тихо поднялся вверх по обитым резиновым покрытием ступенькам на крошечную лестничную площадку, которой Мэгги никогда не пользовалась, — она входила через переднюю дверь, всегда. Конечно, Мэгги делила второй этаж с другой девушкой, но Кэрол сейчас на семинаре в Чикаго и вернуться должна только дня через четыре, не раньше.

У двери в ход пошли отмычки. Уверенные движения рук — и через минуту он вошел внутрь. Теперь он мог снять рюкзак — какое облегчение; из-за дополнительного снаряжения, которое он вообще-то не планировал использовать, тот был довольно тяжел. Сначала он изучил обстановку каждой комнаты, дабы удостовериться, что ничего не изменилось; особое внимание уделил расположению вещей возле входной двери. Мэгги войдет, положит свой дипломат здесь же на рабочий стол, а потом направится в ванную, пописать и ополоснуться. Его женщины всегда терпели до дома, брезгуя воспользоваться общественным туалетом. Как он и решил во время своих предыдущих визитов, лучше всего будет спрятаться здесь, за высоким креслом с подголовником, которое привезено в Холломен Мэгги или Кэрол — такими вещами домовладельцы не обставляют сдаваемые внаем квартиры. Что такого важного было в этом кресле для хозяйки, что она тащила его за собой тысячу миль?

Решив сделать первый ход в своей сладостной игре, Didus ineptus понес свой рюкзак в спальню Мэгги. Выдержанная в немного необычной цветовой гамме — он не любил экстравагантных женщин, — спальня радовала чистотой и порядком: двуспальная кровать заправлена так же идеально, как койка новобранца, на туалетном столике все аккуратно расставлено, двери встроенного шкафа плотно закрыты, а ящики тумбочки задвинуты. О, как же она опрятна!

Возле стены стоял комод с абсолютно не заставленной поверхностью — он идеально подходил для его целей. Гость быстро разложил свои инструменты в определенном порядке, отрезал пятнадцатисантиметровую полоску синей изоленты, а затем еще отхватил около метра толстой бечевки. Все готово. Он прошел в гостиную, где висело большое зеркало, привел себя в порядок и наконец расположился за креслом.

Ее ключ завозился в замке точно в определенное время — разница всегда составляла не больше трех минут до или после шести часов. У нее был удачный день. Он мог с уверенностью сказать это, потому что не слышал ее на лестнице; в плохие дни Мэгги тащилась вверх, глухо стуча каблуками по ступенькам. Она вошла, держа дипломат в левой руке, и пересекла комнату, чтобы положить его на стол, намереваясь еще поработать вечером. Затем молодая женщина направилась в ванную…

Изолента, до этого слегка приклеенная к задней выпуклой части спинки кресла, закрыла ей рот прежде, чем у Мэгги возникла мысль закричать. В ту же секунду одним движением он завел ей руки за спину и до того сильно стянул их бечевкой, что лицо девушки исказила гримаса боли. Теперь она была беспомощна!

Только сейчас он развернул ее, и только сейчас Мэгги увидела мужчину, который расправился с ней так быстро, что у нее не было ни единого шанса к сопротивлению. Он был полностью обнажен: высокий, стройное тело без единого волоска и набухший возбужденный член. В глазах женщины билось отчаяние. В течение всего лишь минуты он полностью подчинил ее, и она чувствовала себя совершенно беспомощной. Он заставил Мэгги пойти в ванную, спустил с нее трусы и усадил на унитаз. Мочевой пузырь словно прорвало; она позволила накопившейся моче покинуть тело, пронзенная ужасающей мыслью: мужчина знал, что ей нужно в туалет!

Сдернув ее с унитаза, он заставил женщину пойти в спальню, с силой лупя по ягодицам, пихнул на кровать, срезал одежду жуткими портновскими ножницами, надел на ноги белые хлопковые носки и зафиксировал их клейкой лентой на щиколотках. Затем, перевернув Мэгги на живот, мужчина сел на край кровати и под корень обстриг ей ногти на руках специальными кусачками, не обращая внимания на кровь, выступившую там, где он обрезал слишком коротко. Краем глаза она видела, как его руки собирают обрезанные кусочки ногтей и складывают их в маленький полиэтиленовый пакет, и еще заметила, что на нем тончайшие хирургические перчатки.

Didus ineptus снова перевернул ее. Превозмогая страх, Мэгги всмотрелась в его лицо, скрытое под черным шелковым капюшоном, который был надежно завязан на шее, — она даже не смогла бы сказать, какого цвета у него волосы. Расположившись между ног брыкающейся женщины, он щипал и тискал ее грудь, живот, бедра. Она продолжала сопротивляться, но силы быстро иссякли.

Вдруг у нее на шее затянулась какая-то веревка; мир вокруг поплыл, в глазах потемнело, а тело пронзила сильная боль — его член грубо проник во влагалище. Он обращался с веревкой как с неким музыкальным инструментом: перекрывал дыхание, потом ослаблял, чтобы Мэгги могла сделать один, два или несколько судорожных вдохов, затем снова затягивал эту удавку, и тогда женщина погружалась во тьму. Она не знала, кончил ли он, но только через некоторое время, показавшееся ей вечностью, мужчина оставил ее. Но не ушел. Мэгги слышала, как он перемещался по кухне, открыл дверь холодильника, потом звуки шагов донеслись из гостиной. Он вернулся с книгой, сел в ее кресло и стал читать — если только действительно мог что-то увидеть через пару узких щелочек в капюшоне. И хотя глаза опухли от слез, она смогла рассмотреть время на будильнике — 18:40. Десять минут, чтобы полностью ее подчинить, и около тридцати на изнасилование и удушение.

В семь часов он изнасиловал ее во второй раз. Боль! Боль!

В восемь настал черед третьего раза, в девять — четвертого.

Тут она начала впадать в беспамятство — веревка на шее делала свое дело все быстрее. Он убьет ее! О Боже, пусть это случится быстро! И поскорее!

Между изнасилованиями он садился в ее кресло и читал книгу — ее книгу, так как на корешке карандашом были нанесены ее инициалы. Он казался ей более голым, чем все виденные ранее мужчины, из-за гладкой кожи и отсутствия волос на теле. И ни шрама, ни родинки, ни прыщика — нигде. «О, Кэрол, зачем ты уехала на этот семинар? Он знал, он все знал! И нет ничего, чего бы он обо мне не знал».

В десять часов он подошел к кровати с новыми намерениями, и * Мэгги, закрыв глаза, приготовилась к смерти. Но он перевернул ее на живот и изнасиловал в задний проход. Невыносимое мучение все продолжалось и продолжалось, но на сей раз насильник не воспользовался веревкой, и сознание отказалось покидать тело.

В одиннадцать он изнасиловал ее так во второй раз, но, как ей подумалось, уже с помощью кулака: она чувствовала, как рвутся внутри ткани, и испытывала неимоверную боль. Как она сможет жить дальше, если он не убьет ее?

Наконец все закончилось, он перевернул ее на спину.

— Пожалуйста, убей меня, — невнятно стонала она. — Пожалуйста, не надо больше, пожалуйста, пожалуйста!

Он поднял что-то с кровати и поднес к ней, чтобы она смогла увидеть. Перед ее глазами была аккуратно напечатанная записка.


СКАЖЕШЬ КОМУ-НИБУДЬ — УМРЕШЬ.
Я — DIDUS INEPTUS


Записка исчезла. Мэгги лежала и слушала, как он уходит, несмотря на то что по Персимон-стрит в этот поздний вечер еще гуляли люди. Было 23:40.

Она подождала еще минут пять, потом слезла с кровати и заставила себя доковылять до входной двери, там повернулась к ней спиной и с трудом открыла единственный замок, слегка разведя кисти связанных рук. Сделав это, она упала на колени и поползла на кухню, где имелось вытяжное отверстие от ее газовой печи, объединявшееся с вытяжкой из кухни первого этажа. Передохнув, Мэгги встала на ноги, ухватила связанными руками топорик для рубки мяса, привстала на цыпочки и стала бить им по вытяжке.

Когда Боб Симпсон с первого этажа обнаружил, что дверь соседки открыта и зашел внутрь квартиры, она все еще стучала по вытяжке, но уже большой деревянной колотушкой — вся побитая, связанная, с заклеенным ртом и абсолютно голая. Записка с угрозой на миг вспыхнула у нее перед глазами, когда Боб стал звонить в полицию, но Мэгги Драммонд было все равно. Она хотела, чтобы Didus ineptus поймали, да… Но еще больше она хотела другого: она хотела, чтобы он был мертв, как додо.



Капитан Кармайн Дельмонико увидел ее в отделении Скорой хирургической помощи клиники Университета Чабба.

— Ее били, душили и изнасиловали шесть раз: четыре раза вагинально, а два — анально, — сказал ему старший ординатор. — Без участия посторонних предметов, за исключением, как мы думаем, кулака во время последнего анального акта, так как внутренние ткани сильно порвались, и теперь необходимо хирургическое вмешательство. Это очень плохо, капитан, но, принимая все во внимание, она проявляет выдающуюся выдержку.

— Могу я ее увидеть? Хотя из ваших слов выходит, что не стоит…

— Вам придется увидеть ее, иначе она не даст нам покоя. Она каждые две минуты спрашивает, не пришел ли полицейский.



Лицо молодой женщины еще было опухшим от слез, а багровая полоса на шее поведала Кармайну, что насильник использовал тонкую гладкую веревку, чтобы добиться асфиксии; но либо она уже пережила эту самую страшную из мук, либо в отличие от большинства женщин имела более жесткий стержень. Капитан обратил внимание на ясные серые глаза и лицо, которое при нормальных обстоятельствах большинство мужчин сочли бы привлекательным.

— Нет смысла спрашивать, как вы, мисс Драммонд, — сказал он, усаживаясь, и его крупное мускулистое тело стало казаться меньше. — Вы чрезвычайно смелы.

— Сейчас я не чувствую себя смелой, — ответила она, взяв стакан с водой. Сделав глоток через соломинку, она продолжила: — Тогда я… я оцепенела. Я действительно думала, что он собирается меня убить.

— Что такого важного вы хотели рассказать, что извели весь медперсонал своими требованиями пообщаться с полицией?

— Я должна все рассказать, пока события еще свежи в моей памяти, капитан. Веревка вокруг шеи заставляла меня так часто терять сознание, и я боюсь, что асфиксия может иметь латентный эффект — вплоть до аноксии головного мозга, вы же знаете.

Кармайн выгнул бровь:

— Говорите как медик?

— Нет, но я — физиолог, хоть и специализируюсь на птицах. Еще и поэтому я хотела поговорить с вами сегодня. Понимаете, он назвался Didus ineptus.

— Что это?

— Старое латинское название додо[1], — пояснила Мэгги Драммонд. — На научном языке додо сейчас называется Raphus cucullatus. Я предполагаю, что тот монстр, изнасиловавший меня, пытается показать себя более образованным, чем есть на самом деле. Он выкопал это название из очень старой энциклопедии… Я бы сказала, выпущенной еще до Первой мировой войны.

— Поверьте мне, мисс Драммонд, удавка этого монстра не причинила никакого вреда вашим мозгам, — пораженно заметил Кармайн. — Вы сделали настоящее дедуктивное заключение, и довольно весомое. Думаете, из старой энциклопедии?

— Источник в любом случае должен быть старым. Додо называют Raphus cucullatus уже довольно давно.

Внимательно изучив лицо Мэгги, которое, что примечательно, стало выглядеть заметно лучше, Кармайн решил задержаться еще на пару вопросов. Какая удивительная женщина!

— Didus ineptus или Raphus cucullatus — и то и другое довольно странные имена для насильника. Я имею в виду сам выбор птицы додо.

— Согласна, — с готовностью откликнулась Мэгги. — В поисках ответа я систематизировала в уме все свои знания о птицах, но так ничего и не поняла. Додо были именно такими, какими их считали, — они были до безобразия глупы. Все животные склонны доверять человеку при первой встрече, но довольно быстро они выучиваются убегать, прятаться и защищаться — основа выживания видов. Но только не додо! Эти птицы попросту были съедены или истреблены.

— На Маскаренских островах, верно?

— Да.

— Значит, он называет себя невероятным глупцом. Но почему он думает, что невероятно глуп?

— Не меня спрашивайте. Я — всего лишь физиолог, специализирующийся на птицах, — сухо ответила она.

— Еще один вопрос: во что он был одет?

— Черный шелковый капюшон на голове, и больше ничего.

— Хотите сказать, он был голым? — В голосе Кармайна слышалось недоверие.

— И не просто голым. Нигде ни единого волоска, даже вокруг гениталий, и совершенно идеальная кожа: никаких родинок, пятен, бородавок, веснушек или шрамов.

— Совсем ничего?

— Я ничего не смогла увидеть. И это каким-то образом делало его вид особенно неприличным. Он насиловал меня четко каждый час, а каждый акт длился полчаса. В промежутках он читал книгу.

— Вы видели название книги?

— Нет, но это — моя книга. На корешке я видела свои инициалы — она была без обложки. Я всегда снимаю обложки.

— Какой у него голос?

— Он не говорил. Даже не прокашлялся ни разу.

— Тогда откуда вы знаете его имя?

— Оно было на записке с предостережением: я не должна никому ничего говорить, иначе он убьет меня. А в конце подпись — Didus ineptus.

— Записка по-прежнему в вашей квартире?

— Сомневаюсь. Для этого он вел себя слишком организованно.

— Скажите, он достиг оргазма? Можете не отвечать, если не хотите.

Мэгги поморщилась.

— Как отвратительно! Я не знаю, капитан. Честно. Он вообще никаких звуков не издавал. Насколько я поняла, здешние врачи не нашли никаких следов спермы. Я… — женщина сильно покраснела, — я безумно хотела в туалет, когда вошла домой. И тут он меня связал, а потом оттащил в ванную, стянул трусы и усадил на унитаз, словно знал, что мне нужно.

— Что-нибудь еще, мисс Драммонд?

— Он был уже у меня дома, когда я вошла, и набросился на меня. Я сопротивлялась, но безрезультатно. Он вымотал меня. А когда набросил на шею веревку, то я вообще не могла бороться. Ужасно!

— Судя по вашему рассказу, Додо — будем так его называть — уже некоторое время следил за вами, прежде чем предпринять активные действия. Он знал ваши привычки, даже то, что вам понадобится пойти в туалет.

Кармайн встал.

— Мисс Драммонд, — сказал он, адресуя женщине улыбку, — мои английские коллеги назвали бы вас — «молоток». И это высшая похвала из их уст! Попробуйте отдохнуть и не беспокойтесь об аноксии головного мозга. С вашей головой все в порядке, можно только позавидовать столь ясному уму.



Поговорив еще немного с Мэгги — она была полна решимости рассказать ему обо всем, что лишь доказывало наличие у нее хорошей памяти и недюжинного ума, — Кармайн ушел из больницы в скверном настроении. Его согревала только одна мысль: Додо выбрал жертву, которая готова продолжить борьбу и после случившегося. Мэгги Драммонд будет со всем пылом свидетельствовать против него в суде. Но она не может быть первой жертвой Додо — слишком точны и выверены его действия. Сколько их было, чересчур напуганных, чтобы заявить в полицию? И что же это за имя для насильника — Додо! Почему он его выбрал?

— Сколько их уже пострадало? — спросил он на следующее утро своих сержантов, Ника Джефферсона и Делию Карстерс.

— Ответ на этот вопрос в конце концов и стал истинной целью создания «джентльменского патруля», — сказал Ник нахмурившись. — Чья-нибудь подружка отсюда, из Кэрью, слишком напугана, чтобы обратиться в полицию, — вот и возник «джентльменский патруль».

— Мы должны убедить других жертв обратиться в полицию, — вступила Делия. — А для этого лучше всего будет, чтобы как можно меньше мужчин-полицейских участвовали в расследовании. Дайте мне Хелен Макинтош, и я быстренько научу, как ей не сболтнуть своим аристократическим язычком лишнего. Я сегодня отправлюсь на дневную передачу Люка Корби, а завтра — на утреннее шоу Майти Майк. Гарантирую, что к полудню завтрашнего дня я вытащу для вас почти всех жертв из Кэрью. Между этими двумя программами я вполне могу охватить все возрастные группы Холломена.

— О, брось, Дил! — воскликнул Ник. — Возьмешь мадам Макинтош себе в помощники — себе же сделаешь хуже.

— Пусть каждый занимается своим делом, — довольно самоуверенно заявила Делия.

— Побереги силы, Ник, — посоветовал Кармайн. — Сегодня за обедом в «Мальволио» сбор нашей команды, вот тогда настанет и твоя очередь пообщаться со стажером. Хелен ушла из департамента полиции Нью-Йорка восемь месяцев назад и с тех пор живет в Кэрью, в Талисман-тауэрс, а следовательно, знает достаточно и о происходящем в этом районе, и о «джентльменском патруле».

— Didus ineptus! Звучит несколько убого, — заметила Делия. — Мы до сих пор говорим: мертв, как додо. Он этого хочет добиться? Желает громкой смерти — быть застреленным во время совершения насилия?

— Пока не поймаем ублюдка, не узнаем, — ответил Кармайн.

— Да он смеется нам в лицо, — возмутился Ник. — Типа говорит: поймайте меня, если сможете. С трудом верится, что он уже проделывал такое раньше и никто не заявил в полицию.

— Думаю, Мэгги Драммонд досталось больше всех, Ник, — добавил Кармайн. — И это еще одна причина, почему мы должны найти предыдущих жертв. Пока не увидим, как он прогрессировал, ничего о нем не узнаем. Делия, когда у тебя будет свободное время, поговори с доктором Лиз Мейерс из клиники Чабба. Уверен, в ближайшее время работы у нее прибавится.

— Голый насильник! — воскликнула Делия. — Это редкость! Обычно нападающие остаются в одежде, чтобы жертва их не поранила. Человек без одежды так уязвим, а этот парень, похоже, ничего не боится. Он был обут?

— Мисс Драммонд сказала, что нет.

— Его уверенность в себе поражает, — отметила Делия.

— Он прекрасно позаботился о том, чтобы его не поцарапали, — продолжил Кармайн. — Носки на ногах жертвы, обрезанные и собранные ногти. Мисс Драммонд описала его тело: вообще без изъянов, даже веснушек нет. Высокий и отличного телосложения. По ее словам, как у Марлона Брандо.

— И никаких волос, даже вокруг гениталий? — спросил Ник.

— Именно так она и сказала.

— Значит, волосы были выщипаны, — уверенно сделала вывод Делия. — Кожа там слишком нежная для депиляторов, а бритвой сложно добиться хорошего результата.

— Кто в Холломене занимается депиляцией? — спросил Кармайн. — Обязательно пошли бы разговоры. Но я никогда не слышал, чтобы Нетти Марчиано упоминала о посещении зала таким смельчаком.

— Нью-Йорк, — предположила Делия. — Тайное сообщество гомосексуалистов. Они сейчас начинают заявлять о своих наклонностях, но далеко не все. Если Додо делал депиляцию в течение нескольких лет подряд, то теперь отрастает совсем немного. Тогда все, что ему нужно, — это время от времени выщипывать отдельные волоски. Да и вряд ли кто-то из их мира согласится сотрудничать с полицией.

Лицо Кармайна исказила гримаса отвращения, он даже сплюнул.

— Этот парень не гомосексуалист. Но и не натурал. Он единственный в своем роде. — Капитан кивнул, разрешая всем разойтись. — В первой половине дня каждый работает по утвержденному плану. Только… Ник, не пытайся пока встретиться с кем-либо из «джентльменского патруля». Встречаемся за обедом в «Мальволио», договорились?



Его время этим утром было занято двумя лейтенантами. Эйб Голдберг всеми силами старался передать дело об ограблении в придорожном кафе «Тиннеквей» Бостонскому департаменту полиции и продолжал заниматься серией вооруженных ограблений на заправочных станциях, во время которых были убиты два человека. С этими убийствами все было не до конца ясно. Эйб и два его сержанта — Лиам Коннор и Тони Черутти — работали единой слаженной командой; Кармайн, будучи добросовестным капитаном, немного волновался за них, поскольку они находились непосредственно в его подчинении и временами были слишком безрассудны.

С лейтенантом Кори Маршаллом дело обстояло по-другому. Он и Эйб раньше были сержантами в подразделении Кармайна и пошли на повышение только девять месяцев назад. Эйб легко справлялся с новыми обязанностями, для Кори же они стали непосильной ношей. Морти Джонс достался Кори в наследство от предыдущего лейтенанта, который с самого начала ущемлял его. Базз Дженовезе присоединился, когда умер его сорокалетний напарник; и хотя Базз был отличным парнем, они с Кори не сошлись во взглядах. Нельзя сказать, что Кори ценил Морти больше, просто Морти работал так, словно мог все сделать сам, без посторонней помощи.

— До меня дошли слухи, — сказал Кармайн Кори в кабинете последнего, — что Морти в депрессии и запил.

— Хотел бы я знать, кто стал твоим доносчиком в подразделении, — ответил Кори с непроницаемым лицом. — Мне бы доставило неимоверное удовольствие сказать парню, как он не прав. Мы оба знаем, что Ава Джонс — потаскушка, которая путается со всеми полицейскими Холломена, но она ведет себя так уже в течение пятнадцати лет. Для Морти в этом нет ничего нового.

— Что-то там происходит, Кор, — не согласился Кармайн.

— Вранье! — фыркнул Кори. — Я говорил с Лари Пизано еще до его ухода на пенсию, и он сказал, что у Морти периодически случаются срывы из-за Авы. Сейчас происходит как раз это. Придет время — и он выплывет. Если Морти решает выпить в свое свободное время, это его личное дело. Он не пьет на работе.

— Ты уверен? — продолжал настаивать Кармайн.

— Ради Бога, что ты хочешь от меня услышать? Я уверен!

— Каждый четверг ты, я и Эйб встречаемся утром, чтобы обсудить текущие дела, Кор. Предполагается, что мы за это время анализируем и обсуждаем накопившиеся проблемы. Ты приходишь каждый четверг. С какой целью, Кор? Ради чего? Если я вижу, что Морти спивается, ты тоже должен это видеть. Если нет, то ты плохо выполняешь свою работу.

Сверкнув своими черными глазами, Кори уставился на поверхность стола. Теперь он не поднимал головы и не говорил ни слова.

Кармайн было замолчал, но тут же продолжил:

— Я пытаюсь серьезно поговорить с тобой с тех пор, как ты вернулся из отпуска в конце июля, Кор. Но ты все время уклоняешься от разговора. Почему?

— Давай ты просто скажешь все начистоту, Кармайн. — Кори фыркнул.

— Сказать что? — удивленно спросил Дельмонико.

— Скажи мне в лицо, что я — неровня Эйбу Голдбергу.

— Что?

— Ты меня слышал! Держу пари, что ты не третируешь Эйба так, как меня: мои отчеты малосодержательны, мои люди пьют, табели я сдаю слишком поздно. Я знаю, что ты думаешь об Эйбе и что — обо мне.

Кори весь ссутулился, чуть ли не вжав голову в плечи.

— Я ничего этого не слышал, Кори. — Голос Кармайна был совершенно ровным и спокойным. — Тем не менее надеюсь, что ты обратишь внимание на мои слова. Присматривай за Морти Джонсом — он болен. И наведи порядок в своей части подразделения. Твои отчеты действительно выглядят жалко, а Пейролл ждет табели. Хочешь, чтобы у меня состоялся разговор с комиссаром?

— Почему бы и нет? — с горечью ответил Маршалл. — Он — твой кузен. Один раз отстранит, потом второй… Разве я смогу отработать?

Кармайн поднялся и вышел из кабинета. В голове постоянно крутилось это обвинение: он ценит Эйба больше, чем Кори. Неправда, неправда! У каждого из них свои сильные и слабые стороны. Проблема была в ином: Эйб не перестал отлично исполнять свои обязанности, став лейтенантом, а Кори перестал. Он, Кармайн, никогда не ставил одного выше другого!

Конечно, это слова Морин — жены Маршалла. Она-то и была корнем всех его проблем; из-за нее он пил и с легкостью признавал это. Желчная, завистливая и амбициозная чернокожая женщина, к тому же весьма непреклонная. Она всегда вредила их рабочим отношениям. И если прежде, когда они были в одной команде, все было легко решить, то теперь Кори от него несколько отдалился и нелюбовь Морин к боссу мужа распустилась буйным цветом. И здесь Кармайн ничего не мог поделать.

* * *

По возвращении в офис ему пришлось столкнуться с другими женщинами и решать совершенно иные проблемы, женские.

Комиссар Джон Сильвестри всегда мечтал о стажерской программе как о возможности освежить подразделение молодой кровью. Существовали строгие критерии, по которым допускалось принятие облаченных в мундиры мужчин или женщин в ряды сотрудников сыскной полиции: им должно быть не менее тридцати лет, и они должны отлично сдать экзамены на сержанта. Сильвестри утверждал, что полиция упускает множество преимуществ, которые даруют молодые умы. Изводя Хартфорд своими идеями, он допускал, что детективом может стать как отучившийся два года полицейский, так и стажер, который помимо обязательных занятий еще приобретет полезный опыт работы. Сильвестри третировал Хартфорд в течение двадцати лет, но никто не ожидал увидеть результат его усилий. Случаются же иногда странные вещи…

В их маленьком скромном Холломене не было ни одного человека, который не знал бы о самом его влиятельном горожанине — Моусоне Макинтоше, президенте Университета Чабба. У ММ, как его обычно называли, был подающий большие надежды сын, Мансфилд, который никогда не допускал ошибок. Сейчас он работал в округе Вашингтон в юридической конторе, известной тем, что она выпускала в свет будущих политиков. ММ был убежден, что однажды и Мансфилд тоже станет президентом — только уже президентом США.

К несчастью, дочь ММ — Хелен — оказалась совсем иной. Она унаследовала высокий интеллект и привлекательную внешность, но была упрямой, неуправляемой и немного сумасшедшей. С отличием окончив Гарвард, Хелен оказалась в Академии департамента полиции Нью-Йорка; по окончании академии, где она была лучшей, ее тотчас отправили на пост регулирования движения в район Куинс. Хелен продержалась там два года, после чего ушла, заявив о половой дискриминации. Работа вне Коннектикута оказалась ошибкой — папино влияние сильно ослабевало за границами штата, ведь ньюйоркцев нельзя считать настоящими янки.

Хелен подала заявление на зачисление в отделение сыскной полиции Холломена, однако ей было вежливо, но довольно твердо отказано. Тогда она обратилась за помощью к отцу, и тут все зашевелились, включая губернатора.

Наконец, после беседы с ММ, с комиссаром Джоном Сильвестри, во время которой последний в красках описал возможную гибель неопытной и молодой Хелен Макинтош в трущобах Холломена, эти двое мужчин быстренько придумали план, благодаря которому двадцатилетняя мечта комиссара обрела реальность: мисс Макинтош стала первым стажером сыскной полиции Холломена. ММ пообещал выбить деньги из Хартфорда и гарантировал, что программа не прекратится и после того, как Хелен ее закончит. Сильвестри же пообещал, что Кармайн Дельмонико и его команда проведут обучение и стажировку по высшему разряду, сколько бы она ни длилась — три месяца или год.

Хелен не была сильно этому рада, но когда отец разъяснил, что единственный способ стать детективом — это побыть стажером, сошла с небес на землю и согласилась.

Сейчас, после трех недель стажировки, в течение которых ей пришлось знакомиться не только с работой детективов, но и криминалистов, патологоанатомов и юристов, Хелен Макинтош потихоньку начала притираться. Не без боли. Ник Джефферсон, единственный чернокожий полицейский Холломена, невзлюбил ее почти так же сильно, как и лейтенант Кори Маршалл и его двое подчиненных. Делия Карстерс, которая была племянницей комиссара и к тому же англичанкой, проявила некоторое участие и выступила в роли наставника Хелен, обернувшееся, к негодованию последней, дополнительными обязанностями для нее. Что касается капитана Кармайна Дельмонико, то Хелен не знала, что о нем думать. За исключением одного ужасного факта — он был копией ее отца.



Когда ровно в полдень Кармайн вошел в «Мальволио» на Сидар-стрит, то был рад увидеть в одной из кабинок объект его утренних размышлений. Сейчас ему оставалось только надеяться, что она не потратила первую половину дня на пререкания с судьей Дугласом Уилбером Твайтесом, сущим кошмаром судов Холломена.

Капитан Дельмонико хотел бы, чтобы Хелен Макинтош ему нравилась, но до настоящего времени она не проявила себя как вызывающая симпатию личность. Достаточно вспомнить ее первый день! Она пришла на работу, одетая как Брижит Бардо или любая другая сексуальная кошечка — так ведь называют похожих персон. Ее одежда была настолько неуместна, что Кармайну пришлось детально описать облачение женщины-детектива — от обуви, которая не должна мешать, если случится преследовать преступника, до юбки, длина которой не должна сводить мужчин с ума, вызывая желание рассмотреть цвет нижнего белья. Она подчинилась и с тех пор одевалась соответственно, но не более того. Хелен не видела необходимости проводить больше времени с полицейскими, чтобы разобраться, как функционирует департамент полиции Холломена на всех уровнях, и возмущалась, что ей ограничили доступ к расследованию, — Кармайн запретил это, пока она не будет лучше подготовлена. И хуже всего то, что она раздражала мужчин. Всего три недели, а капитан Дельмонико уже отчаялся.

Сейчас Хелен сосредоточенно что-то писала в своей записной книжке — она называла ее журналом, отказываясь считать дневником.

— Как прошло утро? — спросил Кармайн, садясь напротив нее и кивком приветствуя официантку, которая, улыбнувшись в ответ, принялась наливать ему кофе.

— Трудно, но зато нескучно. Судья — такой интересный. Я знаю его всю свою жизнь, но занятия с ним юриспруденцией стали для меня настоящим открытием.

— И он — ночной кошмар для правонарушителей. Помни это.

Хелен рассмеялась. Смех у нее был приятный: не притворный и довольно мелодичный.

— Пока я не привыкла к нему, все время говорила невпопад, теперь же дела обстоят намного лучше. Как бы мне хотелось, чтобы учителя в полицейской академии были такими же профессионалами.

— О да! Он забыл законов больше, чем они когда-либо знали.

В кафе вошла Делия.

Кармайн приглашающе похлопал по сиденью рядом с собой. «Я всегда думаю, — пришло ему в голову, — что сегодня на ней самый худший наряд, пока не увижу завтрашние». Сегодняшняя кофта была в оранжевую, зеленую, розовую и кислотно-желтую клетку, поверх красовался ярко-алый жилет. Как обычно, юбка заканчивалась намного выше колен, открывая ноги, которым позавидовали бы многие девушки. Ее волосы — спасибо богам, что они были, — украшали бордовые, зеленые и обесцвеченные пряди, а из-под челки, похожей на спутанные черные проводки, сверкали карие глаза. В полицейском управлении всегда дискутировали на тему, где Делия ухитряется находить такую одежду; но даже Нетти Марчиано, которая знала все сплетни, так и не смогла выяснить. Сам Кармайн думал, что на барахолках Нью-Йорка.

В течение всех трех недель Дельмонико ждал, когда же Хелен возмутится внешним видом Делии, но та не сказала ни слова, а только изумленно смотрела на Карстерс с самой первой встречи. Похоже, даже такие утонченные личности, как Макинтоши, чувствовали, что одежда и внешность Делии вне критики. Она была настоящим эксцентриком, и, по-видимому, Хелен это поняла. А уж когда Делия открывала рот и раздавался ее сладкозвучный голос с протяжными гласными и обрывистыми согласными, то женщина однозначно признавалась роскошной.

Ник появился минутой позже и был приглашен присесть на той же стороне, что и Делия. Теперь все трое сидели по одну сторону стола, а Хелен, одна, — напротив них.

Голубые глаза засверкали.

— Я на допросе? — Пухлые розовые губы Хелен слегка приоткрылись.

— Ты ведь живешь в Кэрью, в Талисман-тауэрс, верно? — спросил Ник.

— Да. В пентхаусе.

— Так и знал! — Ник выглядел рассерженным. — Единолично в твоем пользовании, да? Собственный лифт и все такое.

— Не собственный. Я пользуюсь теми же двумя лифтами, что и другие жильцы. В лифте есть специальная щель для ключа.

— Ты общаешься там с кем-нибудь? — спросила Делия.

— Я знаю нескольких, но только с одним в дружеских отношениях — с Марком Шугаменом. Он живет тремя этажами ниже, на восьмом. Его подруга, Леони Каустейн, живет на десятом. Она француженка. — Хелен скривилась: — Она всегда была такой отзывчивой и жизнерадостной, но около трех месяцев назад у нее случился нервный срыв. Сейчас даже Марку не удается повидаться с ней. Она, как улитка, спряталась в свою раковину. По словам Марка, хуже всего, что она не хочет никакой помощи. Он очень любит ее, и я раньше думала — они созданы друг для друга. Теперь же… не знаю. Леони больше не любит его, а Марк клянется, что не понимает почему. Извините, — смутилась Хелен. — Это не очень хороший отчет — я отвлекаюсь на пустяки.

— Иногда пустяки — то, что надо, — заметил Кармайн. — Вряд ли Леони разлюбила Марка. Она была изнасилована.

— Изнасилована? — Хелен побледнела.

— Да, несомненно, — ответил Кармайн, еще не готовый рассказать о Додо. — Что ты знаешь о «джентльменском патруле» в Кэрью?

— «Джентльменский патруль»? — удивленно переспросила девушка. — Они прогуливаются. — Она рассмеялась: — Ходят-бродят по улицам района. Довольно большая группа парней.

— Ты знаешь кого-нибудь из них лично? — спросил Ник.

— Конечно. Некоторых, но не всех. Марк говорит, их больше ста сорока человек. Марк — их руководитель.

— Очень хорошо. Есть имя, — заметил Кармайн. — Большая группа патрулирующих людей беспокоит меня — эдакие дружинники. Правда, до сих пор они действовали в рамках закона, особенно когда схватили парочку типчиков, подглядывающих в окна, и мелкого воришку — любителя женского белья. Прошлым вечером на молодую женщину по имени Мэгги Драммонд напали и изнасиловали в ее же квартире. Она заявила в полицию. Теперь у нас есть достаточные основания для решительных действий, и мы познакомимся поближе с «джентльменским патрулем».

На лице Хелен появилось выражение ужаса вперемешку с желанием приняться за работу.

— Я знаю Мэгги Драммонд! — воскликнула она. — Она ходила на все вечеринки Марка. Такая умница! Чтобы получить место аспиранта-физиолога в Чаббе, нужно быть действительно умным. Она пишет кандидатскую на тему «Миграция птиц» под руководством профессора Харта — мировой величины в физиологии. — Лицо Хелен смягчилось. — Бедная Мэгги! Это сломало ее, капитан?

— Причинило страдания — несомненно, но она проявляет необычную стойкость. Мэгги сама настояла на встрече с детективом, пока еще были свежи в памяти детали нападения. Насильник неоднократно душил ее, и женщина боялась, что травма может вызвать частичную потерю памяти. Она даже назвала его имя — Didus ineptus. Это старое латинское название додо, теперь его называют Raphus cucullatus.

— Могу я быть полезна чем-нибудь еще, кроме рассказа о Марке Шугамене? — спросила Хелен.

— Да, можешь, — ответила Делия. — Если только готова поступить в мое распоряжение и с точностью выполнять мои инструкции. Готова?

— Конечно! — Лицо Хелен буквально засияло.

— Хорошо. Подозреваю, нам предстоит встретиться далеко не с одной жертвой Додо, и жизненно важно, чтобы эти женщины дали нам необходимую для начала расследования информацию. Сколько бы времени ни прошло с момента насилия, они до сих пор не могут общаться с мужчинами, какими бы милыми те ни казались. Нам с тобой, Хелен, предстоит общаться с жертвами, пока мы не убедим их обратиться за помощью в клинику Чабба к Лиз Мейерс — уникальному специалисту по реабилитации жертв насилия. Поэтому мы сейчас научим тебя, как следует себя вести — здесь мало женской солидарности, нужно овладеть некоторыми психологическими тонкостями. Надеюсь, что у нас будут звонки от первых жертв завтра, после утреннего шоу Майти Майк, но вполне вероятно, что и сегодня — после радиопрограммы Люка Корби. Ты станешь моей тенью, Хелен. Куда я, туда и ты. Понятно?

— Да! — с энтузиазмом воскликнула Хелен. По крайней мере это было ее первое дело здесь, и она очень хотела, чтобы Делия проявила себя в нем. Если Делия отличится, то отличится и она.



Кармайн отправился в Кэрью, а если точнее — на восьмой этаж Талисман-тауэрс, единственного модного комплекса с дорогими апартаментами, построенного в районе, известном главным образом спокойствием, уютом и множеством проживающих тут студенток. Хелен рассказала, что Марк работает дома, поэтому Кармайн намеревался застать его в апартаментах.

— Я, как и Хелен, являюсь собственником этой квартиры, — объяснил ему Марк Шугамен, приглашая капитана в большую комнату, которая из гостиной была переделана в студию. Указав на два стула возле стола, мужчина сходил в кухонную часть комнаты за кружками и кофейником, а потом еще раз — за сахаром и сливками.

Внешне он казался крупным, но довольно обычным мужчиной под шесть футов ростом. И только глаза — широко открытые, зеленые, с длинными ресницами — выделили бы его из толпы. Одет он был в мешковатые выцветшие джинсы и рубашку с коротким рукавом, из нагрудных карманов которой торчали карандаши, сигареты, короткая металлическая линейка и что-то еще.

Если принять за правду тот факт, что жилище творческой личности пребывает в жутком беспорядке, то Марк был не типичным художником — в комнате поддерживался безукоризненный порядок. Все стены в студии были выкрашены в белый цвет, и только одна представляла собой огромные стеклянные панели, сквозь которые открывался вид на пролив Лонг-Айленд — столь умиротворяюще голубой в эту чудесную пору бабьего лета. Вместо мольберта он работал на чертежной доске, перед ней стоял высокий барный табурет. На примостившемся рядом с доской высоком столе находились чернила, ручки, карандаши, электрическая точилка, различные транспортиры и рейсшины, аккуратная стопка листов и кувшин с водой. Когда они прошли мимо доски, Кармайн с удовольствием рассмотрел выполненный чернилами в черно-белом цвете рисунок, изображающий невероятную семейку енотов. Хоть человеческая натура и была там едва прорисована, однако угадывалась достаточно четко.

— Я иллюстрирую книги, — пояснил Шугамен, разливая кофе. — Эта книга рассчитана на подростковую аудиторию, от тринадцати и до девятнадцати лет, поэтому издатели желают получить первоклассные иллюстрации — без каких-либо штриховок и прочих простеньких дешевых приемов. А значит, обращаются к Марку Шугамену. Сейчас мало какие художественные школы обучают классической технике рисования чернилами, и мои способности очень востребованы. Я учился в Лондоне и Антверпене.

— Сколько уже существует ваше патрулирование в Кэрью? — спросил Кармайн, добавляя в кофе сахар и сливки. — Прошлой ночью была изнасилована Мэгги Драммонд, но у нее хватило смелости связаться с нами. Ее унизили и изнасиловали с особой жестокостью, однако Мэгги — очень сильная женщина. Она хочет, чтобы этого монстра поймали. Я пришел к вам с просьбой о помощи полиции.

— О Господи! — воскликнул Марк, расплескав кофе. Его необычные зеленые глаза заблестели, наполняясь слезами.

Возвращение в Зурбаган.

— Пришло время рассказать всю правду о «джентльменском патруле», сэр.

— Я с радостью это сделаю, капитан. — Мужчина сделал глубокий вдох, взял бумажную салфетку из пачки и вытер пролитый кофе. — Первой жертвой, о которой мы знаем, была Леони — моя дорогая, любимая Леони! Я обнаружил ее, когда поднялся к ней, чтобы пригласить прогуляться. Она была… в ужасном состоянии! Без ножевых ран, но сильно избита. Он изнасиловал ее трижды, один раз — особо извращенно. Я хотел позвонить в полицию, но она мне не разрешила; поклялась, что будет все отрицать. Бормотала о своей семье во Франции, о позоре. — Марк чуть ли не заскрипел зубами. — Я так и не смог переубедить ее.

I

— Вы верите, что Леони была первой жертвой?

Он оставил автомобиль в переулке, довольно далеко от этого странного, хорошо знакомого, но так до конца никем и не изученного дома, бывшего в последние годы то ли студенческой общагой, то ли огромным, девятиэтажным притоном причудливой внутренней планировки с фантастическими двухэтажными квартирами, длиннейшими, запутанными переходами, постоянно неработающими лифтами и странными, чудными и загадочными подчас обитателями.

— Я так думал, но Мейсон Новак — мой лучший друг — сказал, что его девушка, Ширли Констебл, вела себя как Леони. Он прежде считал, что у Ширли был нервный срыв из-за работы, хотя та ей очень нравится. После случая с Леони он твердо уверен — Ширли изнасиловали. Но он даже в комнату к ней попасть не может, поэтому… кто знает?

В городе до сих пор тихонечко, чуть ли не кухонным шепотком, рассказывали друг другу любители чужих страхов, что в годы диктатуры в этом доме была «шарашка», изучавшая то ли паранормальные явления, то ли пределы выносливости человеческого организма. И те странные тени, что часто появляются в окнах пустых квартир на верхних этажах обветшалого и, казалось, давно забытого коммунальщиками дома – это привидения, неуспокоенные души замученных в дьявольских по своей жестокости экспериментах, а может, и того хуже – пришельцы иных миров, не сумевшие до конца материализоваться в этом…

Кармайн поставил свою чашку. Кофе, кстати, оказался так себе.

— Мистер Шугамен, даже если женщины отказываются сообщать в полицию, вы должны были прийти и изложить свои подозрения, а не организовывать районное патрулирование.

Разглядывая мрачноватое, но больше из-за своей неухоженности, облупившейся краски стен и диких, варварских полуразмытых граффити, чем от давно и тщательно подзабытой дурной славы здание, вышедший из автомобиля мужчина подумал, как давно он не появлялся здесь и, может быть, никогда бы и не появился вновь, если бы не особое, призывное, едва внятное, но, тем не менее, настойчивое и противоречивое желание заглянуть к давно знакомым и полузабытым за давностью знакомства людям.

— Теперь я это понимаю, капитан, но тогда ни мне, ни Мейсону ничего подобного в голову не пришло. Я разместил в «Холломен пост» объявление, что организую клуб «гуляющих», куда принимаются только проживающие в Кэрью. Меня накрыл настоящий шквал желающих! Идея «джентльменского патруля» нашла потрясающий отклик.

Он выглядел в этом запущенном, неухоженном квартале, на грязном затертом и покрытом застарелыми выбоинами асфальте, возле старого, судьбой забытого и заброшенного дома инородным, чужим, будто пришедшим из какой-то иной, потусторонней жизни. В отличном, дорогом костюме под распахнутым черным длинным плащом, в широкополой шляпе, затеняющей смуглое природной, цыганской смуглостью выразительное лицо, в блистающих чистотой изящных ботинках, с антикварной тростью в правой руке. Впрочем, трость была не столько деталью его респектабельного, солидного облика, сколько необходимостью: мужчина при ходьбе сильно хромал, подволакивая левую ногу, да и вообще, пешее передвижение давалось ему с определенным трудом, не то, что в юности, хотя взглянув на его чисто выбритое, ухоженное лицо вряд ли можно было усомниться, что человек этот едва-едва перешагнул порог сорокалетия. Разве что серебряные нити в густых, крупными кольцами ложащихся на его плечи иссиня-черных волосах говорили об истинном возрасте гостя.

— Без какого-либо стимула, кроме изнасилования Леони Каустейн, о котором, как я полагаю, вы не упоминали? Звучит несколько необычно, сэр.

Марк усмехнулся:

Спокойно поглядывая по сторонам и – непременно – под ноги, чтобы не ступить нечаянно в какие-нибудь тошнотворные отбросы, мужчина подошел к крайнему парадному, выглядевшему чуть более обитаемым, чем остальные, наверное, лишь благодаря не так давно вычищенной кем-то урне у входа. Чуть дальше, с трудом, но все-таки различимые в сумерках её собратья были переполнены, мало того, вокруг них громоздились, где побольше, где поменьше, кучки чуть ли не окаменевшего бытового мусора.

— Во-первых, хороший способ быть в форме — и мышцы поддержать в тонусе, и сердце в хорошем состоянии. Во-вторых, большинство присоединилось, чтобы спастись от одиночества, — мы ведь всегда патрулируем по трое, состав троек не меняется, а маршруты разные. Ребята сами разбились на группы по интересам. К тому же тройка патрулирует раз в два дня, а не каждый вечер. Это не обременительно.

Лампочка под козырьком парадного не горела, из-под жестяного, с облупившейся краской щитка-абажура выглядывал сиротливо пустой патрон с остатками цоколя, но сквозь щели разболтанной, плохо прилегающей к притолоке двери пробивался слабый свет, позволяя разглядеть полуоторванную ручку, взявшись за которую, мужчина брезгливо поморщился, несмотря на то, что руки его были защищены отличными, тончайшей кожи, перчатками. И дверь ответила ему на такое отношение пронзительным, противным скрипом приржавевших петель, жалобным вздохом и стоном утомленного своей долгой и мучительной жизнью существа.

— И «джентльменскому патрулю» никогда не попадался человек, похожий на насильника? — уточнил Кармайн.

Усмехнувшись собственным мыслям, в которых дверь и была сравнена с живым организмом, мужчина углубился в чрево небольшого вестибюля, неухоженного, замусоренного и освещенного слабенькой, едва ли не двадцатисвечевой лампочкой. Под ногами захрустели, зашуршали горелые спички, окурки всех мастей от дорогого дамского «бамбука» до антикварных, непонятно, как уцелевших за годы забвения, окаменелых папиросных мундштуков, какие-то обертки то ли от печения, то ли от презервативов, мелкие камешки, осколки кафельной плитки, которой был покрыт пол в вестибюле. К лифтам правее от входа, темнеющим покоробленными дверцами, исписанными похабными и не очень словами, мужчина не стал подходить, помня, что если и работают каким-то чудом эти престарелые механизмы, то в тесном пространстве любой из трех кабин легко можно задохнуться от вечных, никакими химическими и природными средствами не выводимых запахов человеческой мочи, засохшей до окаменелости блевоты и дешевого табачного перегара. Он свернул налево, к темному зеву поначалу широкой, но после первого же пролета резко сужающейся лестницы, как и пол вестибюля, покрытой мусором и пылью. Темнота лестничных пролетов его вовсе не смущала, а страха перед кажущейся неживой, потусторонней, гулкой тишиной мужчина не испытывал никогда, вот только необходимость пешего подъема на третий этаж немного портила настроение, но – не настолько, чтобы отказаться от него и вернуться обратно к автомобилю.

— Точно нет. Максимум, что нам удалось, — это поймать нескольких любителей подглядывать в чужие окна.

— И здесь вы оказали хорошую помощь. Такие любители со временем частенько становятся насильниками. — Кармайн прочистил горло. — Мне нужен список всех членов вашего клуба, мистер Шугамен.

Активно помогая себе тростью, мужчина довольно резво, на одном дыхании вскарабкался на нужный ему этаж, вышел в длинный, изломанный причудливыми углами коридор и уверенно добрался до чуть более свежей, в сравнении с остальными, двери, из-за которой пробивался довольно яркий свет и не только. За массивным, исчерканным то ли гвоздями, то ли когтями полотном с тщательно затертыми матерными словами ощущалось присутствие жизни. И обыкновенная, но тщательно прилаженная к двери, чистая ручка, и едва заметная в полумраке коридора кнопка звонка, расположившаяся на стене чуть поодаль – всё говорило о том, что в заброшенном, как казалось на первый взгляд, доме обосновались – и неплохо обосновались люди.

Тот сразу же встал с кресла.

Гость неторопливо снял перчатки, потянул на себя ручку двери, неожиданно легко и почти бесшумно раскрывшейся, и прошел в комнату, заставленную разнокалиберной, показавшейся ему безобразной в таком наборе мебелью. Здесь новенький, роскошный кожаный диван соседствовал с древним, довоенным, наверное, еще сервантиком, просторный овальный стол под чистой пестрой скатертью – с полуразвалившейся этажеркой, покрытой безделушками и пожелтевшими от времени кружевными салфетками, громадный ящик старинного телевизора – с современным, плоским монитором, возле которого лежала грязная, будто заплеванная клавиатура.

— Я готов. У меня есть все данные о каждом патрулирующем — это обязательное условие для вступления в клуб.

Ни радио, ни телевизор, ни прочая звуко- и видеопередающая аппаратура в комнате не работала, создавая эфемерную иллюзию лишь человеческого, такого редкого в наши дни среди современников присутствия.

Кармайн с восторгом изучил аккуратно напечатанный список членов. Имена, возраст, адреса, телефоны, род занятий, дни патрулирования — перед ним был не только список, но и скрупулезное, ясно составленное расписание. Там оказались учителя, физики, химики, врачи, дантисты, торговцы, рабочие, клерки, техники, биологи — всего сто сорок шесть имен, возраст разнился от двадцати одного года до шестидесяти восьми лет.

— Вы, должно быть, очень убедительный рекрутер.

Из дальнего угла, с потертого полукресла чуть ли не работы мастера Гамбса, отложив в сторону книжку в яркой обложке, навстречу гостю поднялся невысокий, да что там, совсем маленький мужчинка в привычном, потрепанном спортивном костюме, бледноватый, с черными солидными усами, с короткой стрижкой поредевших с возрастом волос и живым, непринужденным взглядом.

Шугамен засмеялся.

– Привет, привет! – весело прокричал он, сближаясь с гостем и ловя своей ладонью его. – Сколько же мы не виделись? А ты, как обычно, раньше времени, но ничего, у нас всегда всё готово…

— Нет, я — больше организатор, а не демагог, — принялся отрицать он. — Вам нужно поговорить с Мейсоном Новаком. Это он душа «джентльменского патруля», он воодушевляет нас, и именно он решал все главные вопросы.

По-спортивному крепенький, даже и не подумавший расплыться после окончания карьеры в пятиборье, Олег все последующие годы занимался борьбой с собственной предприимчивостью, то и дело основывая новые предприятия, которые с завидной регулярностью прогорали, бегая от кредиторов, добывая деньги хотя бы на жизнь, потом, как-то выкрутившись и позанимав еще, вновь открывая очередное дело и опять прогорая на нем. При всем том ни жизнелюбия, ни жизнерадостности банкрот от бога не терял, стараясь всем, а прежде всего самому себе, внушить, что жизнь для того и предназначена, чтобы бороться с собственноручно воздвигаемыми на пути трудностями.

Кармайн нашел его имя в списке.

— Мейсон Новак, тридцать пять лет, химик-аналитик из Чабба. Где он живет? В Берк-Биолоджи-тауэр или в Сасскинд-Сайнс-тауэр?

От легкого пинка ощутимо распахнулась соседняя дверь, ведущая куда-то в бескрайнюю анфиладу комнат, и с подносом наперевес вошла Маринка: такая же плотненькая, спортивно-подтянутая, с некрасивым лицом, но обаятельной улыбкой, маленькая, черноволосая, как и её муж.

— Сасскинд-Сайнс-тауэр. Он занимается неорганической химией.

– Мартин, мы заждались, – как-то несуразно сказала она, сближаясь с гостем и пытаясь поцеловать того в щеку через разделявший их поднос. – Ты столько времени к нам не заглядывал и даже не звонил…

— У вас есть какое-то определенное место для встреч?

Ничего с поцелуями у нее не получилось, и Марина, чуть досадливо и размашисто, пристроила поднос на стол, жестом поручив Олегу расставлять принесенные бокалы, бутылки, тарелки, а сама, наконец-то, плотно обняла гостя за талию, чмокнула в щеку и даже слегка прижалась к его груди, демонстрируя радость встречи.

— Мейсон оставляет заявки на малый лекционный зал в Сасскинд-тауэр.

– Давай, снимай плащ, Маринка его куда-нибудь пристроит, – оживленно говорил Олег, хозяйничая над столом. – Сейчас присядем, немного выпьем за встречу… ты – как? Не против соточки коньяка?

— Так… Сегодня — среда. Значит… в пятницу, в шесть вечера, ладно?

– А когда это я был против? – сочным баритоном отозвался гость, пристраивая в уголочке у дверей трость и шляпу, сбрасывая плащ на руки Марине, тут же умчавшейся с ним почему-то в соседнюю комнату и моментально вернувшейся.

— Что? — не понял Марк.

– А ты, как всегда, элегантен, – восхищенно сказала она, оглаживая маленькой ладонью лацканы чуть переливающегося при ярком свете пиджака Мартина. – Вот кто бы научил Олежку так одеваться, а то, кроме этого вот тренировочного, он ничего другого носить не хочет…

— О, бросьте, мистер Шугамен! Встреча патруля с детективами Холломена. В пятницу, двадцать седьмого сентября. Назначьте сбор и особо укажите, что присутствовать должен каждый член клуба. Договорились?

– Люблю одеваться, как мне удобно, – возразил из-за стола Олег. – Подумаешь, что кто-то при галстуках, а мне так нравится, я и к президенту, если позовут, так пойду…

– Кто ж тебя позовет-то, – нарочито вздохнула Марина, прижимаясь к гостю тяжелой, упругой грудью совсем уж интимно.

— Конечно.

Впрочем, на мужа она не жаловалась никогда, разве что, в порядке шутки, и о визитах к сильным мира сего не мечтала, довольствуясь имеющимся, во всех начинаниях помогая Олегу и никогда не рассуждая при неудачах, мол, я же тебя предупреждала. А интимности её в отношении Мартина объяснялись просто: когда давно, так и казалось, что в некой иной, потусторонней жизни, супруги увлекались свингом, встречаясь с подобными же, жаждущими разнообразия в интимной жизни парочками, в те годы и оказался в одной постели с ними Мартин с какой-то подругой. Времени прошло предостаточно, супружеское увлечение слегка затихло, но, по старой памяти, Марина вовсе не стеснялась продемонстрировать свое расположение гостю, тем более что те, давние встречи она не забыла, да и были они вовсе даже не пресными и так легко из памяти не выветривались, подобно многим другим.

— Вам будет не трудно собрать свое воинство. Послушайте утреннее шоу Майти Майк. Гарантирую, что все джентльмены будут сгорать от нетерпения, желая узнать подробности происходящего.

– Садитесь, садитесь, давайте, – позвал Олег, энергично потирая руки и уже заняв свое место за столом.



В пузатые, розового стекла, бокалы он сноровисто разлил коньяк из бутылки с трудноразличимой этикеткой, которую постоянно старался отвернуть в сторону от Мартина, придвинул гостю маленькое блюдечко с тонко нарезанным лимоном и, быстренько проговорив: «За встречу!» опрокинул в себя жидкость цвета сочного, свежезаваренного, крепкого чая. Вслед за ним Марина сделала глоток, нарочито поморщилась, помахивая ладошкой около рта, моментально подхватила с блюдечка лимон и сморщилась еще сильнее, едва коснувшись его языком…

– Ну, нет, мужчины, как вы только такое пьете, – проговорила она, наблюдая, как медленно, небольшими глотками, совершенно при этом не меняясь в лице, выпивает свою порцию Мартин.

«Забавно, — размышлял Кармайн, направляясь вечером домой за Рулем своего любимого «форда-фэрлейна», — что беда никогда не приходит одна. Пришлось сделать Хелен Макинтош детективом, хотя не уверен, что она будет подчиняться приказам. А Кори Маршалл не справляется с обязанностями лейтенанта — кто мог предвидеть такой разворот событий? Сегодня я узнал, что в нашем милейшем и спокойнейшем районе, Кэрью, объявился опасный насильник. А моя прекрасная жена, ростом почти шесть с половиной футов, пасует перед ребенком, которому еще не исполнилось двух лет. Дездемона! Дважды она сталкивалась лицом к лицу с убийцами и выходила в схватке победительницей, а сейчас же вопящий маленький задира совершенно измотал и сломил ее. Готова расплакаться по любому поводу. Об этом невыносимо думать, а все же придется. Эту проблему надо решить как можно быстрее. Иначе я могу потерять свою жену».

– По-прежнему любишь вино? – спросил гость, доставая из кармана пиджака пачку сигарет, привычные «Лаки страйк». – В плаще, во внутреннем кармане, посмотри…

Припарковавшись на единственное свободное место в гараже, рассчитанном на четыре машины, он направился вниз по тропе к входной двери, понимая, что две встречи после работы существенно задержали его приход домой, лишая Дездемону столь необходимой помощи. Их дом — большая постройка в колониальном стиле с трехэтажной квадратной башней и площадкой на ней, огороженной перилами, — стоял на большом, в два акра, участке земли и смотрел на гавань Холломена. Они жили здесь уже больше двух лет и любили это место в любую погоду: и в ясный летний день, и в студеный зимний, когда бушует снежная метель. Но дух дома зависел от его хозяйки, а Дездемона была сломлена.

– А я еще несла, почувствовала какую-то тяжесть, – обрадовано вспорхнула с места Марина, выскакивая из комнаты и через мгновение возвращаясь с небольшой бутылкой десертного муската, почти оранжевого по цвету, сладкого и терпкого, напитанного солнцем благословенного Кипра.

– Мартин, я тебя обожаю, – почти вскрикнула Марина, протягивая гостю бутылку. – А мой даже и не стал думать про вино, вот такой он…

Он не смог отговорить ее от второй беременности, наступившей вскоре после первой. Когда родился Алекс, Джулиану было только шестнадцать месяцев. Мальчики представляли собой настоящий сплав своих отлично скроенных родителей: от Кармайна они унаследовали крепкое телосложение и осанку, от Дездемоны — кости, которые в будущем могли сделать из них баскетбольных игроков, а от них обоих — необыкновенную смышленость, сулящую конец родительскому спокойствию. Если с Джулианом уже сейчас было необыкновенно трудно, то что предстоит им вынести, когда Алекс начнет болтать и ходить?

Она с нежностью, противоречащей только что высказанному, посмотрела на Олега, сосредоточенно пережевывающего что-то мясное и явно не слишком мягкое, оказавшееся у него на тарелке. Мартин ловко открыл бутылку, протолкнув пробку внутрь сильным движением большого пальца, даже не спрашивая хозяев о наличии штопора в доме, и налил в моментально подставленный Мариной чистый бокал такого же розового стекла до краев.

– Вкусненько, – прищуриваясь, заявила женщина, отхлебывая вино и делая губами причмокивающее движение. – Умеешь ты с женщинами, Мартин…

Женщина, которая прежде успешно занималась организационными вопросами целого исследовательского института, теперь превратилась в неутомимую домохозяйку и отличного повара. Но после рождения Алекса пять месяцев назад Дездемона сдала. И не без помощи Джулиана, настоящего разбойника, любящего препираться по любому поводу.

«Вот я и пришел! — думал Кармайн, открывая входную дверь. — А теперь постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы вытащить Дездемону из того болота, в которое она погружается».

– Ну, это он тебе сегодня еще покажет и докажет, – чуть пьяненько заявил Олег, он, вообще, быстро пьянел от самой незначительной дозы, хотя и вел себя при этом не буйно и не хамски, но было в его опьянении что-то не очень приятное для большинства окружающих.

— Как здорово тебя видеть, но еще лучше — чувствовать, — пробормотал он ей в шею, сжимая в довольно крепких объятиях. Потом он нежно поцеловал ее.

Впрочем, Мартин на реплики хозяина дома не очень-то обращал внимание, как не стал прислушиваться к долгому и довольно унылому монологу Олега о текущих событиях его предпринимательства…

Прекрасно понимая, что такая встреча не является прелюдией к страсти, Дездемона усадила мужа в кресло и дала ему в руки аперитив перед ужином.

– … вот, а потом этот генерал меня и подвел, как ни обещал, – жаловался бывший спортсмен, делая вид, что просто рассказывает о собственных мелких неприятностях. – Пришлось срочно всё оборудование для этого дела демонтировать, а девать куда? вот, сначала сняли тут пару комнат, дом же под снос когда-то определили, потом передумали, потом еще раз передумали, но теперь – уж точно, мне приятель один, ну, не совсем приятель, так – знакомец, в мэрии работает, говорил… Теперь я кое-что подзанял, считай, треть дома уже выкупил, там немного с бумагами осталось, но это ничего, почти треть моя, если тут подешевке комнаты сдавать, то за полгода еще на треть деньги будут, я считал, а с бухгалтерией, как всегда, Маринка поможет, она уже и на лицензию бухгалтерскую сдала почти, осталось пошлину заплатить… а потом – весь дом выкуплю…

— Джулиан в кровати? — спросил он.

Мечтания и фантазии вновь выпившего коньячку Олега продолжались, запутываясь уже в совершеннейших дебрях планов перепродажи с огромной выгодой и дома, и участка земли, а может быть, и коммуникаций, к дому подведенных, как в этот момент в комнату вошла девушка…

— На этот раз ты его обманул. Он ждал тебя, но ты не пришел вовремя, и он уснул. — Она вздохнула. — У него сегодня была жуткая вспышка злости, прямо в полдень во время ленча у Марии. Я же говорила ей, что не хочу приходить! — Горячая слеза обожгла руку Кармайна.

На вид – совершеннейший, тощий и угловатый подросток лет четырнадцати, изможденно-худая, бледная, с синевой под глазами, одетая в непонятный балахон, больше похожий на ночную рубашку, завивающуюся вокруг худенького тельца. Ни Марина, ни Олег на появление девушки не отреагировали до того самого момента, пока она не подошла неслышно к столу и не издала жалобный звук, похожий на мяуканье…

— Моя мама иногда ведет себя не очень умно, Дездемона. Я правильно понял — наш сын все испортил?

– А… это Кошка, Мартин, – сказала Марина, приподнявшись и мягко погладив короткие, темно-русые волосы девушки, и разрешила: – Возьми…

— Испортил бы, если бы Мария не отшлепала его — и очень сильно! Ты знаешь, как я отношусь к шлепанью, Кармайн. Нужно находить другие, более эффективные способы воздействия на маленьких детей.

Девушка, по прозвищу Кошка, мгновенно схватила с тарелки кусочек консервированной ветчины и неожиданно изящно откусила от него.

«Ну же, Кармайн, вперед!»

– Чудо-то какое… – покачал головой Мартин.

— Если он и есть, любовь моя, то, похоже, нам пока не удалось найти его по отношению к Джулиану. — Ему хотелось верить, что слова его звучат разумно и убедительно. — Приступы гнева — одна из форм истерики, и ребенку не повредит, если его вовремя остановят.

– Здесь оно жило, – пояснил Олег, слегка покачиваясь на стуле. – Прибилась как-то к нам, подкармливаем иногда, но она – сама по себе.

В былые дни она тотчас принялась бы яростно возражать, но не теперь. Вместо этого она предпочла уйти от темы.

— В любом случае произошедшее вымотало мальчика. Вот почему он спит.

– Ты знаешь, похоже, она из студенток, здесь же до сих пор кое-кто из студентов обитает, – пояснила Марина, заметив странный интерес гостя к девушке. – Ты не смотри, что она такая тощая и прозрачная, ей двадцать два весной будет, хоть и выглядит на пятнадцать, только – на игле она сидит, похоже, давно и плотно…

— Прекрасно, значит, я смогу побыть в тишине и покое.

— Ты тогда всерьез угрожал ему няней? Мы не можем себе позволить няню, Кармайн. К тому же присутствие чужого человека только навредит Джулиану.

– И правда – чудеса, – вновь покачал головой Мартин, не собираясь, впрочем, задавать хозяевам наводящие вопросы.

— Во-первых, я сам разберусь с нашими финансовыми возможностями, женщина. Тебе не следует одной так выкладываться с двумя малышами. Мы можем себе это позволить, и я не угрожал Джулиану, а лишь предупреждал его. Мы возьмем няню, любовь моя, не по той причине, по которой ты думаешь. Не столько ради Джулиана, сколько ради тебя. Ты впала в отчаяние, Дездемона. Ты рыдаешь, когда думаешь, что тебя никто не видит, и никак не можешь выбраться из охватившей тебя безысходности. Сегодня днем я ходил к доктору Сантини, потому что каждый раз, когда я настаиваю на твоем к нему визите, ты приходишь и тут же убегаешь, ссылаясь на болезнь Джулиана или Алекса. Дездемона, честно! Доктор отнюдь не глупец. Он, так же как и я, знает, что больна именно ты. Он сказал, что ты страдаешь от послеродовой депрессии.

– Не веришь? – почему-то слегка возмутился Олег. – Да у нее не то, что на руках, на ногах уже живого места нет от уколов, глянь-глянь…

Дездемона раздраженно села в кресло. Кармайн говорил таким тоном, что даже небеса прислушались бы. А когда злость стихла, она признала — с ней действительно что-то не так. И насколько она понимала, это непросто вылечить, хотя мужчины — что они могут понимать — списали бы все на физиологию.

Он постучал вилкой по столу, а когда, привлеченная неожиданным звуком Кошка подняла желтоватые большие глаза, позвал: