Дома? Она ночевала здесь уже несколько раз, потому что больше нигде не могла. Он сам предложил. Дал ей запасные ключи Майлин. Обрадовалась бы Майлин, услышав его голос, когда он пришел? Может, ей захотелось бы рассказать что-то, чтобы он обнял ее.

— Сидишь смотришь в темноту?

Она встала, схватила зажигалку и зажгла свечу на столе.

— Майлин тоже нравилось так сидеть, — сказал он и уселся в кресло. — При свете свечки.

— Мне здесь нравится.

— Замечательный дом, — кивнул он. — Мирный. Мы с Майлин… — Он резко встал. — Я серьезно, то, что я вчера сказал. Если хочешь пробыть здесь еще несколько дней. Ты же знаешь, она была бы рада.

«Странные слова, но верные», — подумала она. Он много говорил верно. И горе его было такое же, как у нее. И поэтому она могла здесь оставаться.

Он поднялся по ступенькам на кухню:

— Хорошо, что ты помыла посуду.

— Конечно, — ответила она. — Разве не моя очередь?

Она представила, как он улыбнулся, она сама даже улыбнулась. На секунду стало так хорошо. Вильям сохранял дистанцию. Не уходил совсем, но оставлял ее в покое. Наверное, у него своей беды хватало. Они были вместе с Майлин больше двух лет. Он скучал по ней, но не так, как Лисс. Майлин останется для него воспоминанием, светлым, но с огромной чернотой вокруг. Потом все пройдет, и он найдет другую. Для Лисс это никогда не пройдет.

Она зашла к нему на кухню. Он стоял у окна, смотрел на улицу.

— Один из твоих старых друзей заходил сюда ранним вечером, — сказал он.

Она посмотрела на него вопросительно.

— По крайней мере, он сказал, что твой друг. Но выглядел очень странно.

Ее озарила мысль:

— Брюнет, кудрявый, шрам на лбу? В бушлате?

— Точно. Сначала он спросил тебя, где ты и когда вернешься, но вдруг стал спрашивать, не здесь ли жила Майлин.

— Он мне не друг.

Она рассказала о пациенте Майлин, как она натыкалась на него несколько раз и что он нашел ее в парке.

— И только сейчас полиция заинтересовалась этим типом?

Она не ответила, думала о чем-то другом.

— У Майлин в кабинете висел стикер. Там было написано «Смерть от воды». Ты не знаешь, что бы это значило?

— «Смерть от воды»? — Казалось, он взвешивает вопрос. Потом покачал головой. — Похоже, это что-то личное. Не важно что. Наверное, это Майлин интересовало.

17

Пятница, 2 января

Лисс договорилась встретиться с Дженнифер Плотерюд в Институте судебной медицины в десять часов, но, когда она обратилась к дежурному, было почти половина двенадцатого. Она приняла три таблетки снотворного накануне вечером и проснулась с головной болью сорок минут назад.

— Я проспала, — извинилась она, когда Дженнифер Плотерюд появилась.

Она была ниже Лисс, насколько девушка запомнила в то утро, когда они с Таге были на опознании. Ненамного больше метра пятидесяти, потому что даже в босоножках на высоком каблуке судмедэксперт была почти на полголовы ниже ее. Сильно накрашена, впрочем довольно умело. Голубые глаза подчеркнуты, а рот казался больше, чем на самом деле. Под расстегнутым медицинским халатом васильковый костюм, а на шее бусы, по всей видимости из натурального жемчуга.

— Ничего, — успокоила она. — Я не скучала.

Лисс забыла, что врач говорила с акцентом. Вроде американским, что соответствовало имени. Даже лучше, что она не норвежка.

Кабинет был просторный, с окном на площадь. На столе стояла фотография мужчины ее лет. Он масляно сиял и держал перед объективом огромную рыбину. На другой фотографии были два мальчика-подростка на лестнице: один сидел, второй стоял.

— Да, здесь я живу, — сказала Дженнифер Плотерюд. — Знаете, я нашла про вас статью в Сети. В приложении к «Дагбладе». Я не знала, что вы должны были стать моделью. — Она включила кофеварку в углу. — Не поймите меня неправильно, я не специально интересовалась вами, просто коллега посоветовал.

Предосторожность была излишней, манера врача не вызывала у Лисс никаких подозрений.

— Этот репортаж — преувеличение, — выдала она. — У меня было не так много работ, и ни одной значительной. Сомневаюсь, что выйдет что-то еще. Амстердам в таких делах далеко не центр вселенной.

— Но вам же необязательно там оставаться, — вмешалась Дженнифер Плотерюд. — Молодая женщина вроде вас может завоевать Париж, Милан или Нью-Йорк. Хорошие фотографы ищут не блеск и гламур, а что-то особенное, я имею в виду… — Она покраснела под слоем макияжа.

— Хотите стать моим агентом? — спросила Лисс и рассмешила врача.

У нее был удивительно глубокий и раскатистый смех. Ее темпераментный отклик указывал на искреннюю заинтересованность модой, и когда она заговорила о коллекциях и фотографах, то обнаружила хорошее понимание темы. Но сразу прервалась:

— Вы же здесь не для того, чтобы обмениваться советами об одежде и косметике, Лисс. Я называю вас Лисс, так что вы смело можете называть меня просто Дженнифер.

Этот дружеский тон казался таким спонтанным, что девушка расслабилась. Ей предложили печенье из коробки, она не ела со вчерашнего дня и отломила кусочек. Печенье было сдобным, со вкусом кокоса.

— Домашнее, — прокомментировала Дженнифер, жуя. — В Норвегии такое не купишь, поэтому я пеку сама. То есть мой муж печет.

— Вы американка?

— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Совсем нет. Я из Канберры.

Лисс задумалась, решив, что это где-то в Канаде.

— Значит, из…

— Именно, — помогла ей Дженнифер, — из столицы Австралии.

Лисс взяла чашку с кофе:

— И как вы оказались здесь?

С неохотой она отметила, что подхватила этот доверительный тон.

— Знаете что, Лисс, я сама себя спрашиваю. Каждый день, когда встаю и смотрю на наши земли. Дженнифер, какого черта ты здесь делаешь? — Она обмакнула кусочек печенья в кофе.

— Через несколько лет дети вырастут и смогут обходиться без меня. — Она посмотрела на фотографию двух мальчиков. — У меня в планах состариться там, где потеплее.

— А ваш муж, он тоже этого хочет?

— Это немыслимо, — ответила Дженнифер с поразительной решительностью. — Он унаследовал хутор в Серуме. Там мы и живем. Мы, конечно, не ведем хозяйство, но он там вырос. Он совершенно незыблем. Но вы должны мне рассказать, что вы нашли.

Лисс порылась в сумочке:

— Наверняка это мало что значит… — Она рассказала о поездке на дачу, разгладила распечатку, обнаруженную в наволочке, положила ее на стол.

Дженнифер взяла листок. Ее лицо изменилось, зрачки расширились, как заметила Лисс, и снова эксперт покраснела от шеи до корней волос. Дочитав, она встала, подошла к письменному столу, открыла ящик и снова закрыла, ничего оттуда не достав.

— Значит, все-таки значит, — убедилась Лисс.

Дженнифер моргнула несколько раз, — казалось, она старалась прийти в себя.

— Необязательно, — сказала она. — Но это распечатано из Интернета в среду, десятого декабря. То есть Майлин, видимо, взяла это с собой на дачу. Это важно само по себе. — Она снова села. — А что там со следами в новогоднюю ночь? Они могли появиться до вашего приезда?

Лисс отмела эту возможность. Она не видела никаких следов, когда приехала. К тому же в тот вечер шел снег.

— Есть еще кое-что, — сказала она.

Дженнифер наклонилась вперед. Ее взгляд не отпускал Лисс ни на секунду, пока та рассказывала о пациенте, которого встретила в кабинете Майлин, и о том, что он ей сказал в парке накануне.

— Я бы очень и очень посоветовала вам поговорить об этом с полицией, Лисс.

— Вы можете им передать.

— Я не следователь.

Лисс закусила губу:

— Я больше туда не пойду. Не собираюсь разговаривать ни с этим идиотом с иностранной фамилией, ни с его вкрадчивым инспектором. Я никогда не доверяла полиции. И никогда у меня для этого не было оснований.

Дженнифер не возражала. И не пыталась переубедить ее. Или выудить что-то, о чем она не хотела говорить.

— Не думаю, что парень, который рылся в кабинете, мог сотворить такое с Майлин… убить ее. Но он что-то знает. Мне кажется, он видел ее перед тем, как она исчезла. Я выясню, кто это.

Дженнифер выпрямилась.

— Это не ваша работа, — сказала она решительно.

— У полиции уже было несколько недель. И что они нашли?

— Именно поэтому вы должны им помочь, Лисс. К тому же вы подвергаете себя опасности, копая это дело самостоятельно.

Лисс встала.

— Мне не страшно, — сказала она. — Мне больше совсем не страшно.

18

Небо было словно синее стекло, когда Роар Хорват вышел из самолета в аэропорту Бергена. Трава между полосами была покрыта инеем, а горы на горизонте присыпаны снегом на вершинах. Он уже однажды был в Бергене, пару весенних дней несколько лет назад. Тогда тоже небо было блестящим, безоблачным, а свет очень резким. И он засомневался, действительно ли Берген такой дождливый город, как о нем говорят.

В зале прибытия он поискал глазами встречавшую его служащую полиции. Ее звали Нина Йенсен, он познакомился с ней год назад. Она закончила работу в отделе убийств за пару недель до его появления. Он запомнил ее полноватой брюнеткой и узнал не сразу. Женщина, подошедшая к нему и протянувшая руку, была стройная, с русыми, мелированными волосами.

— Давно не виделись, — сказала она, вероятно чтобы развеять его сомнения. — Без багажа?

Роар все-таки догадался, что перед ним Нина Йенсен.

— Зачем мне два костюма, если я даже ночевать не собираюсь?

— Ну, это зависит от твоей щепетильности. — Она взглянула на его джинсовую куртку.

— Ужасно, что это дело замалчивают, — продолжила она разговор уже в машине. Ее бергенский диалект был куда явственнее, чем помнил Роар. — Мой шеф отказывается сообщать остальным в подразделении о твоем визите. Будто служба безопасности уже вмешалась.

Он усмехнулся ее шутке, ему нравился этот тон.

— Жалко, ты не осталась в Осло, — сказал он и тут же заметил, что это прозвучало чуть интимнее, чем он подразумевал.

Она пожала плечами:

— Я же местная, бергенка, ну и вообще.

Он знал, что за этим кроется что-то еще. Она довольно плотно работала с Викеном по делу о так называемых медвежьих убийствах и потом решила уйти. По слухам, она больше не могла работать с инспектором, потому что он как раз очень хотел, чтобы она осталась. Роар отогнал эти мысли: он приехал в Берген не для того, чтобы ворошить старый мусор.

— А ты еще здесь работала, когда закрутилось дело об убийстве Ильвы? — спросил он.

Она покачала головой:

— Я тогда как раз перебралась в Осло. А они очень умело затыкали все утечки. Даже сейчас еще остается много скрытого.

— Отлично, — заметил Роар. — С журналистами только так и надо.

— Может, это сыграет нам на руку. Если обнаружится какая-то связь с вашим нынешним делом.

Он оставил это без комментариев. Викен не был убежден, что связь существует. Он до сих пор был в бешенстве от Дженнифер, которая обошла его со спины. Роар вынужден был признать, что его связь с Институтом судебной медицины однажды всплывет, и мысль об этом вызывала некоторое неудовольствие, но оно того стоило: это держало его в тонусе. Он встречался с несколькими женщинами после развода. Поначалу просто его накопившееся напряжение требовало выхода. Повеяло той жизнью, которую он вел десять-пятнадцать лет назад. Но охотничий инстинкт уже слегка угас. Он где-то читал, что мужчины производят меньше половых гормонов после того, как становятся отцами. Природа заботится, чтобы они не сошли на нет, прежде чем отпрыск будет обеспечен едой и защитой. Он уловил запах духов от коллеги, сидевшей рядом в машине, покосился на нее, быстро скользнул взглядом по груди и бедрам под блестящими брюками стретч. Если его инстинкты и были приглушены, теперь они были готовы вот-вот проснуться. «Это полезно для здоровья, Роар, — сказал он себе твердо. — Придерживайся здоровых интересов».

Нина Йенсен вела спокойно, не превышая установленной скорости больше чем на два километра в час.

Он откинулся на спинку сиденья:

— То, что мне известно из вашего дела Ильвы, в любом случае стоит билета на самолет. К тому же здесь ужасно красиво. — Оглядев горы, окружавшие город, он добавил: — И ни капли дождя.

— Погода скоро будет одинаково плохой повсюду, — ответила она. — Архитекторы тут начали проектировать водосборник на два метра выше существующего.



Чтобы никто из коллег не задавал вопросов, Нина Йенсен не стала его никому представлять. Роара отвели на второй этаж Полицейского управления в крошечный кабинет, на удивление похожий на его собственный.

Йенсен закрыла за ним дверь:

— Я работаю с тремя-четырьмя делами о нападении, все могут подумать: это просто допрос по одному из них.

— А я свидетель или подозреваемый?

— Трудно сказать. — Она достала папку с документами. — Резюме дела Ильвы. Предлагаю тебе сначала прочитать.

Через три четверти часа он усвоил основные пункты. Ильва Рихтер, тогда девятнадцати лет, выросла в Фане, к югу от города. Отец — юрисконсульт, мать — художник по ткани. Двое младших детей. Никаких сведений о проблемах в семье. Родители не отмечены в регистре правонарушений, за исключением многочисленных штрафов отцу за превышение скорости. Ильва закончила старшую школу в тот же год, хорошие отметки, поступила в Высшую школу экономики, но жила по-прежнему с родителями. Активно занималась плаванием, показала высокий результат на чемпионате Норвегии среди юниоров. Кажется, была популярна среди друзей. В школе у нее был парень, но в данный момент она была одна. Среда, в которой она вращалась, описывалась как конструктивная и здоровая, но, конечно, не совсем без злоупотреблений на вечеринках. Никаких осужденных среди ее друзей. Одного мальчика лечили в связи с психическими проблемами, но его не оценивали как нестабильного.

Вечером в пятницу, пятнадцатого ноября 2003 года, Ильва Рихтер села на автобус на автовокзале в центре после посещения ночного клуба с подружками. У нее был собственный автомобиль, но она им не воспользовалась, так как собиралась употреблять алкоголь. В последний раз ее видел водитель автобуса, когда высаживал на остановке рядом с домом. Времени было около половины первого. Другие пассажиры подтвердили это. Она не пришла домой, в два часа ночи родители позвонили в полицию, после того как отец пытался найти ее по дороге от автобусной остановки. Была выслана патрульная машина, но полная тревога была объявлена только наутро.

Через пять дней ее нашли в лесу, примерно в двадцати километрах от места жительства, в наручниках, привязанной к дереву, рот заклеен. Она была голой, одежду позже нашли на некотором расстоянии в зарослях вереска. На одном из висков девушки были отметины от удара тупым тяжелым предметом, наподобие камня, однако удар не был смертельным. Очевидно, он был нанесен до того, как ее затащили в машину. Затем следовал подробный отчет о повреждениях ее глаз. Множественные ранения острым предметом, возможно винтом. Признаков сексуального насилия не было. В заключении утверждалось, что она умерла от переохлаждения.

Следствие велось с особой тщательностью. Более пятисот допросов свидетелей. Нина Йенсен отсортировала наиболее адекватные. Родители, сестры, друзья, водитель автобуса и пассажиры. По словам одной из подруг, Ильва рассказала о странном происшествии по дороге в клуб. Кто-то обратился к ней на центральной площади, чтобы отдать открывалку или штопор. Этот пункт так и не разъяснили, но Роар отметил его про себя и вернулся к описанию ранений глаз. Был пересмотрен также весь регистр осужденных за убийство и изнасилование, и все возможные кандидаты были вызваны. Двое получили статус подозреваемых, по поводу одного собирались завести дело, но не стали. Дело, разумеется, не было закрыто, но вероятность, что его когда-нибудь раскроют, приближалась к сотым долям процента.

Пока Роар читал, Нина Йенсен села за компьютер и принялась быстро что-то печатать. Когда он положил папку обратно на стол, она закончила, закрыла документ и повернулась к коллеге. Не успела она поинтересоваться его мнением, он сказал:

— Давай поговорим для начала с родителями, а потом обсудим.



Дом семьи Рихтер находился в квартале с виллами к югу от города. Мужчина, открывший дверь и представившийся Рикардом Рихтером, был среднего роста, с редкими седыми волосами, зачесанными назад. От него пахло алкоголем, отметил про себя Роар, когда их с Ниной Йенсен провели в гостиную.

Анна София Рихтер вышла с кофейником и чашками на подносе. Она была стройная и загорелая, волосы выкрашены в темный цвет. Женщина проворно накрыла на стол.

Роар хорошо подготовился. Когда все уселись, он сказал:

— Прошу прощения, что приходится бередить старые раны. Мы бы с удовольствием оградили вас от повторных переживаний.

Ему ответил хозяин дома:

— Кажется, ваша фамилия Хорват? Так вот, я скажу вам, Хорват, что эти раны не зарубцевались, если вы это имеете в виду. Только вчера я вспоминал последний разговор с ней, я повез ее в город в тот вечер, она обернулась и взглянула на меня с бесподобной улыбкой, сказала: «Пока, спасибо», и больше я свою дочь не видел. — Он замолчал. — Все остальное случилось в воображении, — сказал он, стараясь совладать с собой. — Мы вышли вместе из автобуса, прошли от перекрестка, где вы поворачивали, и поднялись по склону. Мы представили себе машину, которая ждала, потому что в этом мы уверены, кто-то должен был ее ждать, и мы проехались в этой машине до места, где ее нашли.

Роар покосился на его жену. Она сидела и по-кукольному улыбалась, как в самом начале. Время от времени она кивала, пока муж говорил от лица обоих.

— Я не преувеличиваю, когда говорю, что мы переживаем это каждый день. Так что если вы приходите сюда и задаете вопросы, это ничего не вскрывает, потому что ничего не закрылось. — И снова Рикард Рихтер замолчал.

Роар продолжил:

— Вы, конечно, понимаете, что я приехал из Осло не без веских оснований. Но нам рано давать вам ложную надежду, что вы получите ответы на мучающие вас вопросы. Есть вероятность, что существует связь с другим делом, над которым мы сейчас работаем, и мы хотим вникнуть в основательную работу, проделанную нашими коллегами в Бергене в связи с тем, что случилось с Ильвой.

Он не хотел упоминать ее имени, но дело сделано, и, кажется, родители не отреагировали. Хорошие слова о работе бергенской полиции также остались без комментария.

— Придется перевернуть все камни. И не один, а много.

Рикард Рихтер откашлялся, и Роар решил, что он не хочет больше красивых фраз.

— Дело касается женщины, найденной убитой, правильно? На фабрике.

Роар медленно выдохнул:

— Я хотел бы свободно и открыто говорить с вами, но, принимая во внимание интересы следствия…

— Она тоже замерзла до смерти? — поинтересовалась Анна София Рихтер. Голос был легкий и удивленный, будто она остановилась под деревом во время прогулки по лесу и задумалась, что за птица там так странно пела.

Нина Йенсен, которая до сих пор сидела молча, вступила в разговор:

— Мы очень благодарны, что есть такие, как вы, кто готов нам помочь. Как я говорила по телефону, очень важно, чтобы вы ни с кем это не обсуждали. Даже с соседями и друзьями. Пока никто из журналистов, ни в газетах, ни на телевидении, не знает, что мы снова взялись за это дело.

Рикард Рихтер перебил ее:

— Если у наших дверей опять появится эта свора, я не знаю, что я сделаю.

Он все еще стоял у стола с чашкой в одной руке, другую руку он держал в кармане. Роар видел, как в кармане сжимался и разжимался кулак.

— Вас об этом уже спрашивали, — сказал он, — но я хотел бы попросить вас подумать снова. Случалось ли когда-нибудь что-то, вызвавшее ваше недоумение в среде, где вращалась Ильва? — Он понял, что вопрос слишком неконкретный, и повторил: — Можем ли мы вас попросить составить обзор всего, в чем она принимала участие в последние два года перед фатальным вечером?

Рикард Рихтер издал стон, но его жена ответила, все с той же кукольной улыбкой:

— Это очень даже возможно. Я сохранила все ее дневники из старшей школы. Она очень подробно записывала все, что делала. Полиция уже многое из этого видела. Но чтобы за два года до этого?..

— Соревнования по плаванию, спортивные лагеря, путешествия на каникулах, — кивнул Роар. — И с вами тоже. Другими словами, огромная работа.



Пока они стояли в прихожей и благодарили за прием, Анна София Рихтер развернулась, исчезла в соседней с гостиной комнате и тут же появилась снова.

— Вы наверняка видели фотографии Ильвы, — сказала она, обращаясь к Роару, — снятые после того, как ее нашли.

Он не ответил.

— Это с выпускного, весной того года. Я хочу, чтобы вы это увидели, потому что она была такой, наша дочка. — Она протянула фотографию в рамке.

Он ее узнал по другим фотографиям. Каштановые волосы, спускавшиеся волнами из-под красной шапочки, правильные черты лица, карие глаза, полные губы. Красивая девушка, хотел он сказать, но осекся. Вернув фотографию, он заметил легкое сходство с матерью, будто остатки девичьих черт замерли на кукольном лице.

— Спасибо, — сказал Роар и коснулся ее руки.



В машине его осенило:

— Ты успеешь доехать до места, где ее обнаружили?

Нина покосилась на него:

— А ты успеешь?

До самолета все еще оставалось несколько часов. Роар не знал, почему так спросил.

— Я полагаю, там вряд ли найдутся какие-то следы. Через пять-то лет, — сказала Нина.

Он усмехнулся:

— Никогда не знаешь, что найдется, когда из Осло приезжает суперследователь.

Нина Йенсен улыбнулась в ответ:

— К твоему огорчению, я так хорошо знаю вашу среду, что не падаю ниц от восхищения.

Ему нравился этот дразнящий тон. Если бы не обратный билет в тот же вечер, он бы пригласил ее на пиво. Роар взглянул на руки, державшие руль. Несколько колец на пальцах, и во всех — камни.

— У тебя были проблемы с Викеном? — осмелился он спросить. — Ты поэтому уехала?

Он почувствовал, что взывает к доверительности, к которой знакомство, длившееся всего несколько часов, мало располагало. Но она ответила:

— Нет, не поэтому. Я знаю, что многим с ним трудно. У меня проблем не было. Я бы даже сказала, он мне нравился.

Роар верил ей. Викеном восхищались те, кто не боялся его, как чумы. И все-таки она уехала из-за медвежьих убийств, насколько он понял, но не стал больше ее расспрашивать.

Она настроила навигатор и свернула с трассы по указанию.

— Я не знаю точно, где это.

Они ехали по дороге между полей в сторону леса.

— Судя по рапорту, это должно быть прямо здесь.

Пока они парковались, солнце спряталось за горами на юго-западе. Небо приобрело темно-голубой оттенок, оставаясь таким же ясным, как посреди дня. Они наткнулись на следы сапог в мягкой лесной почве. Роар пошел вперед. И вдруг резко остановился. За несколькими кустиками вереска рядом с деревом под скалой лежали какие-то предметы. Он шагнул через вереск. Там стоял фонарь с толстой восковой свечой. Она не горела, но, видимо, горела незадолго до этого, потому что рядом лежал букет цветов, а в вазе стояли пять свежих роз.

— Мы явно его нашли, — констатировала Нина Йенсен, встав рядом с ним.

Какое-то время они молчали. Роар вспомнил, каково стоять у могилы человека, по которому тоскуешь. Он вдруг с уверенностью почувствовал, что между двумя убийствами есть связь. Будто бы само место поведало ему об этом, деревья, тропинка, уходившая вглубь, но в первую очередь цветы и эта свеча. Он знал, что в этих интуитивных догадках нет ни капли здравого смысла, что они скорее желаемые, а не полезные. «Концентрация, Роар, — скомандовал он, — полная концентрация. Пятая степень». И когда он звонил Викену из аэропорта через пару часов, он уже собрал целую кучу рациональных аргументов, чтобы убедить инспектора продолжать работу с бергенским следом. Ранения глаз и удар по голове камнем были только двумя из них.

Но он не успел привести и одного аргумента, как Викен сказал:

— Я собирался послать тебе сообщение с материалами для Полицейского управления Бергена. Успеешь принять до отъезда?

Роар сообщил, где он и что самолет в Осло подан на посадку.

Викен выругался:

— Значит, придется ехать еще раз. У нас появилась новая зацепка по делу Ильвы Рихтер. — Он рассказал, что Лисс Бьерке нашла в наволочке у себя на даче. — Когда вернешься, скажу тебе, кому она это вручила! — гаркнул он.

Роар, конечно, не собирался сообщать, что уже давным-давно догадался.

19

Суббота, 3 января

Лисс достала пачку «Мальборо». Она была почти пустой. Надо было еще кое-что купить. Прокладки и что-нибудь попить.

Она заскочила в магазин. Взглянула на мобильник. Сообщение от Рикке. И от футболиста, которого, на удивление, зовут Йомар. У нее все еще была его куртка.

Рикке написала: «Отец З. спрашивал о тебе на похоронах — дала ему твой адрес в Норвегии — забыла сказать тебе — надеюсь, ты не против».

«Против!» — пришла она в ярость, может, даже сказала это вслух. Очень против того, чтобы у отца Зако был мой адрес. Зачем он ему? Она отогнала мысль прочь. Представила себе, что она выдавливает ее из себя, приделывает мысли вороновы крылья и выпускает в холодную тьму Осло. Так она избавлялась от мыслей, когда была подростком. Теперь уже так не получалось.

Сообщение от Йомара: «Позвони. Надо поговорить».

Она стояла у морозильника в магазине и вдруг почувствовала, как хорошо, что он еще хочет встретиться. Она набрала его номер. Он, казалось, совершенно не удивился, услышав ее голос, принял это как нечто само собой разумеющееся. Она так разозлилась, что собиралась тут же повесить трубку, но взяла себя в руки. Не хотела казаться инфантильной и капризной. Какой и была на самом деле.

— Что такого важного ты хотел мне сказать? Ты выиграл матч? — Она была довольна своим тоном. Сарказм был очень точно дозирован.

— Футбол? Не пытайся со мной говорить о работе. Услышишь, когда увидимся.

— А что, мы увидимся?

— Да.

— Кто это сказал?

— Ты.

— Говори лучше правду.

Потом она корила себя за податливость.

У кассы была очередь. Что-то случилось. Лисс встала на цыпочки, чтобы узнать, что там не в порядке. Очень высокая полная женщина ругала прыщавого парня за кассой. В этот момент подошел еще один работник магазина, лет сорока, с густыми черными волосами с проседью.

— Чем могу вам помочь? — спросил он на ломаном норвежском.

— Вы здесь главный?

— Сегодня вечером — да.

Женщина всплеснула руками:

— Ваш болван отказывается рассчитать мои покупки!

Предполагаемый управляющий вопросительно посмотрел на парня за кассой. Не успел он ответить, как женщина снова принялась ругаться:

— Он утверждает, что в этом магазине существуют квоты на молоко. Это правда?

Старший произнес отчетливо:

— Вообще-то, нет.

— Вообще-то? Так есть здесь квоты на молоко в этом проклятом магазине? Вы что, получили инструкцию о введении ограничений? — Она все больше и больше заводилась.

Лисс обнаружила, что она держит три тележки, все доверху набитые пакетами с молоком.

— У нас есть и другие покупатели, — объявил парень за кассой.

— Что за бред! Может, вы думаете, я не собираюсь платить?

— Никто этого не говорил.

— Так дайте мне рассчитаться и покончить раз и навсегда с этим мерзким местом. Где это слыхано — так обращаться с клиентами. Бесстыжий прыщавый щенок! — Она начала выгружать молоко на ленту кассы.

— Как вы это все донесете?

— Нет, ну знаете ли, дорогие мои арабы! Я что, выгляжу беспомощной? Ответьте! Я выгляжу калекой? Дауном? Жертвой войны?

Мужчина с черными волосами отошел на пару шагов назад, подал знак кассиру, чтобы тот отпустил женщине товар. Потом сам сел за дальнюю кассу, открыл воротца и крикнул:

— Свободная касса!

Лисс прибежала первой.

— Будто я араб, — пробормотал продавец и с грустью посмотрел на нее.

Она заплатила за три покупки и вышла на улицу.

*

Лисс села за столик в кафе прямо напротив него.

— Извини, — сказала она и забыла про свой саркастический тон. Кроме того, она не понимала, за что извиняется. Может, за опоздание на двадцать минут? Или за то, что смылась в его куртке и не отвечала на сообщения?

Йомар Виндхейм улыбнулся, поддразнивая ее:

— Все в порядке. Не важно, за что ты извиняешься, Лисс, все в порядке.

— Твоя куртка, — сказала она и поставила пластиковый пакет рядом с его стулом. — Я не собиралась ее прихамить.

— Я заявил на тебя по поводу кражи, — сказал он серьезно. — Но дал очень приблизительное описание, так что у полиции мало шансов. Теперь надеюсь разглядеть тебя получше.

Она не была настроена на эту частоту. И он это, очевидно, заметил.

— Серьезно, Лисс, извиняться должен я. Вся эта история с твоей сестрой…

— Вся эта история?

Она снова нащупала саркастический тон. Но не стала брать его на вооружение. Йомар, наверно, пытался проявить такт.

— Понимаю, почему ты не отвечала на мои сообщения.

— Правда? — спросила она.

— Тебе было о чем подумать, кроме старой куртки, Лисс.

Казалось, ему доставляло удовольствие постоянно произносить ее имя. Может, он считал, что это приблизит его к ней?

— Вообще-то, я в ней ходила, — сообщила она. — Почти каждый день.

Он просиял:

— Эту куртку ты могла расставить как палатку.

Она взглянула на него. Косящие глаза были удивительно светло-голубыми. Он не был красив, что-то в нем было грубое и слишком крупное, будто он все еще был подростком и фигура еще не стала пропорциональной, а на лбу тянулась полоска прыщей. Видимо, это привлекало не только девочек-подростков, но и, например, Терезу. И Катрин, конечно, но та всегда искала секса.

— Хочешь — оставь себе.

Она сморщила нос:

— Было бы мне где жить, я бы повесила ее на стену с твоим автографом.

Теперь он засмеялся громко. У него были раздражающе белые и правильные зубы, и он был очень уверен в себе. Он играл в элитной серии и получал больше миллиона в год за то, что гонял мячик. Кроме того, на нем висло много женщин, не только Тереза. Но с того момента, как он вошел в клуб «Моно», он нацелился только на нее. А с тех пор, как она оказалась дома у него той ночью и потом смылась в его куртке, он отправил четыре или пять сообщений.

И тут она вспомнила кое-что с того вечера, когда они познакомились.

— Ты знаешь его, — сказала она вдруг.

Он посмотрел на нее с изумлением.

— Ты знаешь парня, который меня душил. Я видела, ты с ним говорил. Он стоял в дверях и продавал отраву.

Он отпил колы.

— И почему ты раньше не сказал? — продолжала Лисс.

Его глаза сощурились.

— А ты меня спрашивала?

Не спрашивала. А он не знал, почему она побежала за эти парнем.

— Мне все равно, покупаешь ты у него что-то или что ты там делаешь, я только хочу знать, кто он.

— Покупаю? Думаешь, я этим занимаюсь? Я знаю его по Физкультурному институту.

— Честно?

— Абсолютно, — уверил ее Йомар. — Он учился там несколько лет назад. Мы поступили одновременно.

— Как его зовут?

— Йонни Харрис. Он был жутко талантливым на четырехсотметровке. И еще лучше на восьмистах. Мог быть самым сильным бегуном, если бы не его тараканы.

— Какие тараканы?

— Он не в состоянии ничего довести до конца. Все идет коту под хвост. И всякий раз кончается дозой. Сперва народ ему помогал, он снова и снова начинал с нуля, но теперь все махнули на него рукой.

— Он был пациентом у Майлин.

— Правда?

Она рассказала о встрече в кабинете сестры.

Йомар предположил:

— Если Йонни обнаружил открытую дверь в кабинет, он наверняка заскочил — проверить, нет ли там налички в ящиках. Он должен всем барыгам в городе. Поэтому начал толкать сам. Я тоже давал ему денег в долг, пускал его ночевать к себе.

— Я уверена, он искал что-то еще, — сказала Лисс.

Возможно, они заявляли нечто вроде территориальных притязаний. Но в таком случае не было заметно, чтобы какую-то территорию захватывали или защищали. Только молчаливое выжидание и наблюдение.

— Почему?

Может быть, подумал он, скорее, не они похожи на алаагов, а он, а они все напоминают людей - занятых каким-то ритуалом, непостижимым для алаага, и который он, алааг, игнорировал, потому что для него не было резона вникать или вмешиваться.

Она рассказала о том, что случилось вечером, когда он схватил ее в парке.

Как Марии могло прийти в голову, что он восхищается алаагами и хочет быть похожим на них? Он всегда считал, что ненавидит алаагов тайной ненавистью, до которой далеко даже его коллегам-переводчикам. Он ненавидел их больше других, потому что боялся больше; и он боялся их больше, потому что изучал их более вдумчиво и лучше понимал. О-о, были вещи, за которые он воздавал алаагам по заслугам,- более выраженная, чем у людей, страсть к порядку, чистоте, честности и моральной прямоте. Но не может быть правдой, будто он подсознательно хочет быть похожим на них, что он подражает им в каком-то смысле.

— А, блин! — Лицо Йомара исказила странная гримаса.

Насколько он себе представлял, это было то же самое, с чем он столкнулся когда-то в школе. Он никогда не сможет стать частью алаагского общества, потому что они не примут его. Он просто не был алаагом и никогда им не станет. Он выжил рядом с ними благодаря своему уму, как сказала Мария. И стараясь как можно чаще быть незаметным; и избавляя их от необходимости демонстрировать свое превосходство над ним. Именно в этих хитростях он был силен…

— Ты знал об этом?

Его вдруг осенило, где он научился таким трюкам. Это было в старших классах школы, когда его перевели на два класса вперед и ему пришлось общаться с подростками обоего пола двумя годами старше его. По отношению к нему они вели себя как алааги. Ни за что не хотели принять его. Два года в этом возрасте означали огромное различие. Ни один не хотел водить компанию с мальчишкой на два года младше. Такая дружба приклеила бы к ним ярлык непохожести на остальных в том возрасте, когда все хотят быть похожими друг на друга. Притом за стенами школы он мог соперничать с ними в физическом, социальном или эмоциональном плане не более, чем с алаагами в их специальных зонах.

Он покачал головой:

И он в то время ненавидел за это одноклассников, как сейчас ненавидит алаагов,- так ему казалось.

— Конечно нет. Но Йонни звонил мне несколько дней назад. Он сказал, что видел тебя на той вечеринке в Синсене, и хотел знать, знакомы ли мы с тобой. Я сделал глупость, сказав, что ты — сестра… Не думаю, что он собирался что-нибудь с тобой учинить, он не из таких.