— Нет, это будет неправильно, — сказал Джин. — Я не могу…

— Не можешь чего, Джин?

— Не могу доставить тебе удовольствие. Другая Элис таинственно улыбнулась и сказала:

— Можешь, если захочешь. Верно? Ты можешь хотя бы попытаться.

— Я только сделаю тебе больно.

— Попытайся, — сказала Элис. Её холодная влажная рука сжала его пальцы. — Пожалуйста.

Когда Джин через три месяца рассказывал брату, что произошло в следующие двадцать четыре часа, он промолчал о своём неудачном сексе с Другой Элис, о том как их тела соприкасались, ничем не сдерживаемые и пылающие от стыда. А потом наступил этот отвратительный момент, когда желание у Джина прошло и захотелось упасть обратно в бесконечность, умереть; Джин про себя тихо проклял женщину, всё ещё дрожавшую под ним, и этот грязный двойной обман: Элис, которой не было, и этот секс, который свершился лишь благодаря потребности и отчаянию, секс, рождавший чувство совершенного предательства, — он должен был совсем закончиться, замереть.

— Почему ты плачешь? — спросила она его. — Ты всегда плачешь после этого?

— Иногда. А иногда не плачу часами.

Глава 19 — Обе Элис

За шесть месяцев до того, как самолёт Элис разбился в холмах Индианы, взорвавшись, словно большой котёл, и спалив вокруг все старые и крепкие деревья, она ненадолго заехала домой. У её отца случился лёгкий сердечный приступ, и в Атланте ей дали отпуск на один день; она быстро купила билеты на первый же рейс до Де-Мойна, где взяла напрокат машину и поехала в Сидар-Рапидз, заехав на часок в Уэстхевен к маме, которая жила там уже двенадцать лет.

— Не уверена, что она меня узнала, — позднее рассказывала Элис Джину. — Когда сиделка сказала, как меня зовут, она только покачала головой, а когда я попыталась обнять её, она оттолкнула меня. Но потом успокоилась, и мы сидели в комнате для посещений, она курила и пила диетическую колу.

— Ну а вы с ней вообще разговаривали? — спросил её Джин.

— По-настоящему нет. Казалось, она была не в себе. Около окна сидела другая женщина лет тридцати и раскачивалась на стуле, постоянно напевая «Меня разыскивает полиция штата Юта», а потом у неё случился припадок смеха. Мама сказала, что её зовут Кэрен Блэк.

— Кэрен Блэк? Актриса?

— Ну да. Из «Нэшвилла». Хотя она, конечно же, не была ею, — сказала Элис. — Это мама думает, что все эти знаменитые актрисы заходят проведать её, и она отводит их к себе в комнату, и они занимаются там сексом. Она постоянно несёт подобную чушь. В конце концов она просто заснула в кресле. Одну минуту она спала, другую бодрствовала. Ну, вот приблизительно так всё и было.

— Как-то невесело.

— Так и было. Она была такой красивой! А теперь растолстела и поседела, а на лице появились морщины. Наверное, я должна быть более терпимой, но я не могу.

— А как твой папа?

— Ему лучше. Я с ним побуду до конца недели и вернусь в понедельник.

— Элис? — Да?

— Я люблю тебя.

— Я знаю. И я люблю тебя.

— Я тебя хочу!

— Ещё чего!

— Мы можем заняться сексом по телефону?

— Нет, не можем.

— Почему нет?

— Потому что я сейчас нахожусь в том доме, где выросла и…

— В спальне?

— Нет, в гостиной.

— На диване?

— Да.

— Ммммм…

— А папа спит прямо в соседней комнате.

— Что на тебе надето?

— Джин!

— Что?

— Отвали.

— Ладно.

— Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи.

Элис положила трубку и глубоко вздохнула, прежде чем встать с дивана. Выходя из гостиной, она услышала телефонный звонок и вернулась обратно. Она сняла трубку, гудка не было, но никто и не отвечал. В течение следующих двадцати четырёх часов такое повторялось шесть раз.

В субботу утром, когда Элис с отцом ели оладьи на пахте на маленькой кухоньке, они услышали шорох в щели для писем и стук упавшего на пол предмета. Отец Элис выглядел озадаченным и, посмотрев на настенные часы над раковиной, потер подбородок:

— Ровно девять. Рекс не приносит мне почту раньше полудня по выходным!

Элис вышла в прихожую. На полу рядом с помятым голубым ковриком лежал конверт без марки, на котором стояло её имя, но в левом углу не было обратного адреса. Элис подобрала письмо и пошла обратно на кухню.

— Это мне, — сказала она и уселась напротив отца. — Оно пришло не по почте. Кто-то сам положил его.

— Ты его прочтёшь?

— Я знаю, от кого оно.

— Знаешь?

Элис кивнула, но так и не посмотрела ему в глаза.

— И от кого?

— От человека, с которым мы вместе росли, — ответила Элис, и её голос задрожал, когда она увидела знакомый почерк. — От девочки.

— А я её знаю?

— Нет. Мы не были подругами.

— Это она звонила?

— Не знаю. Может быть, и она, — сказала Элис и начала убирать со стола — Будешь ещё апельсиновый сок?

Отец покачал головой. Через несколько секунд он спросил:

— Когда ты будешь его читать?

— Когда помою посуду, — сказала Элис от раковины и весело поглядела на него, надеясь, что её уверенная улыбка успокоит его.

— А как её звали?

— Я тебе не могу сказать, — сказала Элис и увидела, как па лице отца появилось выражение раздражения и тревоги. — Прости, пап.

— Не надо извиняться, — сказал отец Элис, бросил салфетку на стол и встал со стула. — Просто всё это как-то странно.

Шаркая ногами, отец Элис вышел из кухни, стараясь не показаться обиженным. Он включил в гостиной телевизор, и, судя по звукам музыки, доносившимся оттуда, она поняла, что он смотрит какое-то шоу. Закончив протирать тарелки и серебряные ложки, она повесила полотенце и вытерла мокрые пальцы о джинсы. Потом пошла в спальню и вскрыла конверт.

Элис, на днях я тебя видела в аптеке, ты покупала лекарства для отца. Я покупала шампунь. Если ты меня и видела, то не узнала. Меня очень мало кто узнаёт, что очень хорошо, особенно учитывая всё произошедшее.

Я очень хочу поговорить с тобой, Элис. Я буду ждать тебя «У Шони» на 1-80 сегодня в четыре часа дня. Я буду сидеть за последним столиком, па мне будут джинсы и рубашка в клетку. Пожалуйста, приходи.

Спасибо, Э.

Элис быстро сложила письмо и убрала его обратно в конверт. Она слышала, как её сосед подстригал газон на своей лужайке, а в окно ванны был виден толстый рыжий кот, который по черепичной крыше соседнего дома подкрадывался к крохотной птичке с белым крылышками.

Он не успел прыгнуть — Элис громко застучала в окно кулаками, чтобы отвлечь кота от птички, а та внезапно взлетела в чистое голубое небо.

Пару секунд Элис стояла у окна, вслушиваясь в знакомые звуки, потом повернула голову, чтобы посмотреть на мальчиков, идущих по тротуару, и услышала их крики и смех.

Элис засмеялась, вспомнив полдень 1965 года, когда ей было пятнадцать и она специально стояла у этого же самого окна абсолютно голая. Лохматые ребята, которые возились с машиной, стоявшей возле дома соседей, увидели её; один из них, предмет её обожания, Томми Спин-делл замер, увидев её округлые груди и жадный взор. Его приятель, Эрик, казался ошеломлённым, он с трудом сдерживался, его пальцы сжимали крестовую отвёртку, серебристый наконечник блестел в ярком солнечном свете. Элис опустила шторы, но даже сквозь них она видела, что их взоры всё ещё прикованы к окну, а на покрасневших лицах читалось желание.

Тем вечером Томми позвонил и предложил Элис сходить в кино, она улыбнулась, тихо поздравила себя и, волнуясь, ответила согласием. В воскресенье утром они сидели на заднем ряду кинотеатра и целовались, а потом Элис разрешила ему приподнять свой свитер и ласкать её грудь. Она тихо вздохнула, их губы соприкасались, и тут девушка, сидящая с другой стороны прохода, оглянулась и пристально посмотрела на них, а во взгляде, переходящем с лица на лицо, читалась странная враждебность.

— Чего она уставилась? — спросил Томми, внезапно напрягшись под диким взглядом девушки — Эй, ты, отвернись.

Ещё несколько секунд девушка смотрела на них, потом резко отвернулась и уселась глубже в кресло, по её щекам поползли невидимые в темноте слезы. Тут она так громко разрыдалась, что служащий попросил её выйти из зала. Проходя мимо ряда Элис, она остановилась и с сумасшедшей улыбкой сказала:

— Знаешь, Элис. Сейчас ты счастлива, но однажды ты поймешь, что значит боль!

— Фильм назывался «Погоня»[140], Марлон Брандо играл главную роль. Он был шерифом, — сказала Другая Элис, улыбнулась про себя и посмотрела по сторонам. Напротив неё в кабинке, обитой плюшевой тканью, около окна сидела Элис Ларсон. Слегка наклоняясь вперёд, она пыталась казаться спокойной, но сердце её бешено билось. — Роберт Рэдфорд играл сбежавшего осуждённого. Его женой была Джейн Фонда, ещё она была любовницей другого парня, нефтепромышленника.

— Я не помню фильма, — ответила Элис.

— Конечно, не помнишь, ты была слишком занята жизнью, — ответила Другая Элис, по-прежнему не глядя ей в глаза. — Смотри, он похож на Марти Ньюмена. Наверное, это не он, но похож. Он гулял с Сью Харрис, да?

— Не знаю, — не оглядываясь, ответила Элис Ларсон. — Мы с тобой учились в разных школах. Забыла?

Другая Элис стряхнула пепел с сигареты.

— Ну да, только все знали, кто ты такая, — ответила она. — Ты пользовалась популярностью.

— Никогда не знала, что пользовалась популярностью, — сказала Элис. — Хотя иногда…

— Ты сохранила мои письма? — прервала её Другая Элис, повисла пауза, она в первый раз посмотрела в глаза Элис, и Элис прочитала в этом взгляде дикое желание услышать ответ.

— Да, я сохранила их. И написала бы тебе, если бы ты оставила обратный адрес.

— Что-то я не очень тебе верю.

— Хотя иногда догадывалась, — закончила фразу Элис Ларсон. Другая Элис затушила сигарету и посмотрела в окно. Мимо прошли две девочки-подростка в специально помятых джинсах, на их упрямых лицах играли слабые улыбки. За ними прошла пара полных самодовольных людей лет под сорок, на них были надеты армейские рубашки, на рукавах которых были нашиты капральские знаки отличия.

— Чего ты хочешь, Элис? Зачем ты попросила меня прийти сюда?

— Я хотела посмотреть на тебя. Я хотела, чтобы ты посмотрела на меня.

Элис Ларсон слегка откинулась назад. Она хотела сказать Другой Элис, что та стала симпатичнее, что она отлично выглядит, что в её манерах появилась какое-то благородство, которого не было в пятнадцать. Но слова застряли в горле у Элис Ларсон, и они сидели молча, глядя друг на друга, пока в конце концов Другая Элис не спросила с беспокойством:

— Ты боишься меня, Элис?

Элис медленно покачала головой:

— А должна?

— Нет. Это я должна бояться тебя.

— Почему?

— Потому что у тебя есть мои письма, потому что я выдала тебе свои секреты.

— Может быть. Но ведь ты не рассказала ничего, что…

— Что? — Другая Элис наклонилась вперёд и откинула прядь волос с лица. — Договаривай.

— В твоих письмах нет ничего криминального. Ты никогда не рассказывала о том, что сделала что-нибудь плохое.

— Но ты ведь думаешь, что сделала? Так ведь?

— Хочешь, я отдам их тебе обратно? — сказала Элис, не обратив внимания на вопрос.

— Я совершала плохие поступки. Я признаю это. Но я не плохой человек, — сказала Другая Элис и тронула Элис Ларсон за руку, слегка потянув её к себе, их лица разделяли лишь несколько дюймов. — Какую самую плохую вещь в жизни ты сделала?

Элис Ларсон почувствовала, как сердце её подпрыгнуло, она страшно испугалась и пристально посмотрела в круглое и гладкое лицо Другой Элис, пытаясь понять, что же скрывалось в её широко открытых глазах. В эти минуты Элис не слышала голосов людей, болтающих вокруг неё, не замечала изумрудного жука, бьющегося в окно рядом с её ухом. Элис наморщила лоб и заговорила, она говорила медленно, словно была под кайфом. Она рассказывала о своём детстве, о счастливых днях до болезни матери, о шашлыках на заднем дворе в честь её дня рождения, о походах в зоопарк и на ярмарки, а особенно о летних воскресеньях на озере Бэллард, когда сияло солнце, а они запускали змеев и кормили уток. С комом в горле она рассказывала, как ей нравилось прикосновение рук отца, то, как он трогал её волосы или массировал плечи, и близость, которая случалась сама собой и приносила глубокое удовлетворение и никогда не происходила в темноте.

— Когда мне было семь лет, — сказала она, — я попросила отца показать мне пенис. Он засмеялся и взял меня с собой в ванную комнату, чтобы я посмотрела, как он писал. Когда он закончил, я сказала, что хочу потрогать его, и он разрешил мне.

— Он возбудился?

— Да.

— А потом?

— Ничего. Он просто казался потрясённым.

Элис Ларсон рассказала и о маме, о её дневнике и о любовниках, о которых та писала в нём: Тед работал в межштатной тюрьме, Джек — кассиром в «Монтгомери Ярд», Билл был дальнобойщиком, который оскорблял её и фотографировал обнажённой. Все трое были женаты. А секс с ними, как она выражалась, был «чертовски неинтересным».

— Но твой отец так никогда об этом и не узнал.

— Нет.

— Как ты думаешь, сколько мужчин у неё было?

— Понятия не имею.

— Меня трахали сотни ребят, — сказала Другая Элис, а Элис Ларсон расстегнула сумку. Она достала фотографию Джина, которую носила в своём бумажнике, и положила на стол перед ней.

— Кто это?

— Мой друг. Мы вместе шесть месяцев. Мы собираемся пожениться.

Другая Элис пристально смотрела на фотографию, не выказывая никакой ревности.

— Вы помолвлены официально?

— Да.

— А каково это?

— Это — что?

— Знать, что ты выходишь замуж за человека, которого любишь?

— Это… подобно чудесному сну, который повторяется каждый день, — сказала Элис, и широкая улыбка озарила её лицо. Тут она посмотрела на часы и сказала, что ей скоро надо уходить. Ей нужно было съездить домой, собрать вещи и поехать в Де-Мойн, откуда девятичасовым рейсом она вылетала обратно в Лос-Анджелес.

— Твой жених придёт тебя встречать в аэропорт?

— Да.

— Наверное, это здорово — лететь к кому-то. — В голосе Другой Элис не было сентиментальности. — Меня никто никогда не встречал в аэропорту.

Элис Ларсон поставила чашку с кофе и на секунду дотронулась до руки Другой Элис. Мягко и немного кокетливо она рассказала ей, что Джин был только второй её любовью. Первого звали Ник Фитцпатрик, и его она тоже встретила во время одного из своих полётов.

— Это была всего лишь моя третья рабочая неделя. Наша база находилась в Чикаго, а он возвращался в Сан-Франциско после двухнедельной работы на съезде демократов, который он освещал для журнала «Лайф». Его фотографии напечатали на обложке, — рассказывала Элис, и в голосе её звучала печаль. — Он направлялся в Окленд, фотографировать «Чёрных пантер». Но на самом деле он хотел освещать войну во Вьетнаме. Когда редакция «Лайф» не послала его туда, он уволился, а Ассошиэйтед пресс взяла его внештатным корреспондентом. Он уехал на следующий день после Рождества, и последнюю неделю мы провели в Лос-Анджелесе вместе с его родителями. Его отец был директором кинотеатра, — сказала Элис Ларсон и замолчала, глаза её смотрели печально, взгляд блуждал по залу. Она посмотрела прямо в глаза Элис, но как будто не видела её, а потом тихо сказала: — Я никогда еще не говорила о Нике. Вот так, как теперь. Мой отец даже не знал, как его зовут. Я далеко не всё рассказала Джину, потому что ему могло бы быть больно. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как он умер, а я до сих пор думаю о нём каждый день.

Другая Элис сидела не шевелясь, но её глаза быстро перебегали с предмета на предмет.

— Он погиб во Вьетнаме?.

— Он был с отрядом морских пехотинцев, который уничтожили около границ Камбоджи. Из семидесяти двух человек выжило только четверо.

— Ты его действительно любила?

— Да.

— Так же, как я любила Чарли.

— Это разные вещи.

— Откуда ты знаешь?

— Ник был хорошим человеком. Лицо Другой Элис помертвело:

— Чарли не всегда был плохим.

— Нельзя их сравнивать, — возразила Элис. Она внезапно побледнела и выглядела усталой. — Знаешь, прости меня, но я чувствую, что начинаю злиться.

— Ты злишься исключительно потому, что понимаешь, что мы не такие уж разные.

— Я никогда не причиняла никому боль! — Элис казалась обиженной. Повисла долгая пауза, после которой она встала и сказала: — Мне надо идти.

На стоянке Элис Ларсон открыла машину, повернулась попрощаться, и они с Другой Элис обнялись. Во время этого молчаливого объятия Элис Ларсон почувствовала, что в сердце у неё образовалась пустота, которую могли заполнить и радость, и боль.

Подавив приступ смущения, Элис Ларсон сказала Другой Элис, как рада, что они наконец-то встретились и поговорили, и поблагодарила её за искренность. Другая Элис радостно улыбнулась и сказала, что больше не ревнует и не чувствует себя обиженной. А ещё она сказала, что они никогда не станут настоящими друзьями.

— Так что больше я писать тебе не буду, — всё ещё улыбаясь, сказала она.

— Хорошо.

— И кстати, на всякий случай, — я тебе не всё рассказала.

— Я знаю, — ответила Элис Ларсон. — Как и я.

По дороге домой Элис Ларсон вспомнила тёплое хмурое Рождество в доме Ника в 1968 году. На следующий день он улетел за море. Фильм, который снимал его отец, получил большей частью негативные отзывы, и в праздничный день было довольно грустно. В полдень, когда на ежегодный праздничный завтрак стали собираться гости, отец Ника был уже слега пьян и не владел собой, он расхаживал по дому в драных джинсах и грязном свитере в серую полоску, он был зол на «чёртовых, безмозглых критиков-педерастов за то, что они чертовски хотели сломать ему карьеру».

Элис переоделась в ярко-синюю рубашку и свитер, которые она купила днём раньше в «Сэксе» на 5-й авеню, она сидела за столиком рядом с бассейном и болтала с молодым британским сценаристом. Тут из дома, покачиваясь, вышел отец Ника с бутылкой бренди, на лице застыла натянутая улыбка.

— Я хочу выпить за своего сына. Ник, пойди сюда! — завопил он, и Ник, стоящий рядом с буфетом, поставил тарелку и подошёл к отцу, который опёрся на него, чтобы не упасть. — В отличие от меня, — сказал он и прочистил горло, — и от вас, демократических ослов, которые могут о войне снимать только фильмы, этому молодому человеку хватило ума взяться за оружие.

Ник сказал:

— Пап, ты о чём? Я не брался ни за какое оружие. Я — фотограф.

— Ерунда! Ты увидишь реальные действия. Ты же герой чёртов, — сказал его отец и посмотрел на собравшихся, большинство из которых отводили глаза. Тут он повернулся к Элис: — А вот у кромки бассейна сидит его возлюбленная, мисс Энни Ларсон…

— Элис, пап…

— …девушка, которая будет ждать его. Они помолвлены. Она соблазнительная штучка.

Ник искоса бросил на отца испепеляющий взгляд:

— Пап, это не смешно.

— Давайте поаплодируем им.

Раздались лёгкие вежливые аплодисменты, отец Ника нетвёрдой походкой пошёл обратно в дом, он пил там и после полудня в одиночестве, потом Ник нашёл его лежащим без сознания в студии, он лежал на восточном ковре в россыпи кадров своего последнего фильма. Ли Марвин помог Нику перенести его наверх, там они умыли ему лицо и шею и уложили спать.

Перед тем как уйти, Марвин отвёл Ника в сторону и сказал:

— Я служил в морской пехоте на Тихом океане, — сказал он, глядя прямо на Ника, его низкий голос звучал свободно. — Это не похоже на пикник в джунглях. Это — жизнь и смерть. Держи голову низко и береги свою задницу.

Той ночью Элис с Ником ночевали в домике для гостей около бассейна, они занимались любовью, после чего Ник заснул, и тут Элис услышала громкий всплеск. Она выглянула из-за занавесок и увидела, как отец Ника плавает на спине в бассейне. Горевшие огни освещали его, и она с изумлением увидела, что он плавал голым.

После пяти или шести кругов он вылез в тёмном конце бассейна и встал напротив домика для гостей подбоченившись. Она увидела, как его полусогнутый пенис постепенно выпрямляется и становится длиннее. И когда он легонько подёргал его, она знала, что и он знает, что она смотрит на него.

То сложное выражение на его лице, когда он мастурбировал — немигающий взгляд широко открытых глаз, самолюбование, — напомнило Элис выражение лица её отца, когда она дотронулась до его пениса. Когда отец Ника кончил, Элис показалось, что она услышала, как он тихо произнёс её имя, и закатил глаза к небу, а его семя капало в воду, как бесшумный дождь.

Глава 20 — Мальчики и их кровавые связи

Молчаливый и напряжённый, Джекоб Риз ехал вместе с Ларри Гаваной к востоку по Голливудскому бульвару. Гавана, прикрыв глаза, тихо подпевал старой песенке, звучащей по радио, прелестной мелодичной балладе The Dells, занявшей первое место в десятке «Биллборда» летом 1957 года. Песня под названием «Oh What a Night»[141] затронула какой-то сокровенный уголок в душе Гаваны, где хранились воспоминания о юношеских годах, по большей части очень грустные.

— Я никогда не танцевал, — сказал Гавана, отвечая на вопросительный взгляд Риза. — Если ты перенес полиомиелит в пятилетнем возрасте, о танцах приходится навсегда забыть. — Гавана тихо рассмеялся, и горькая улыбка появилась на его лице. — Пытаешься забыть об этом и не можешь. Когда я в первый раз услышал эту мелодию, мне так захотелось танцевать, что внутри меня всё перевернулось.

— А где это было?

— На вечеринке в «Зума Бич». Там были все самые крутые детки Западного побережья. Меня пригласили потому, что я заплатил за всю выпивку. А ещё, черт подери, я заплатил за гамбургеры и хот-доги, я заплатил за всё, — рассказывал Гавана, стремясь казаться безразличным. — А знаешь, кто ещё там был?

— Кто?

— Джин Бёрк.

— Бёрк? В самом деле?

— Он пришёл с девчонкой из средней школы в Венис, Барбарой Вестбрук. Она была такой хорошенькой, что я не спал ночами, а засыпая, мечтал о ней, — Гавана остановился, он выглядел грустным. — Когда зазвучала эта песня, они стали танцевать.

— Все?

— Нет. Только Джин и Барбара. Они танцевали одни, возле спасательной вышки, их ноги вязли в песке, а они не обращали внимания ни на кого, во всяком случае, не на меня, безногого калеку в инвалидной коляске, сидящего у мангала и жарящего хот-доги.

Той ночью я первый раз напился. Тот, кто отвёз меня домой, бросил моё кресло перед въездом. Я взбирался на гору почти час, но так и не смог попасть в дом. На следующее утро отец нашёл меня пьяным в стельку на заднем дворе, моё кресло остановилось у самой кромки бассейна. Я ни черта не помню. Наверное, я потерял сознание.

Риз взглянул на Гавану:

— А что стало с той девушкой?

— С Барбарой-то? Она бросила колледж и стала хиппи. Песня закончилась, и они остановились на светофоре.

Две измождённые шлюхи, обе белокожие и необычайно стройные, стояли на углу в ярких розовых брюках, и за. каждым их движением следил суровый чернокожий сутенёр, стоявший в дверях «Попайз Чикен». Он заметил «Эльдорадо», выбросил сигарету и поднял кулак, приветствуя их по обычаю чернокожих.

Загорелся зелёный свет, и они поехали дальше.

— Этот негр не в восторге от того, что платит мне двадцать процентов.

— Не виню его, он ведь здесь всю неделю на работе торчит.

— Прости меня, Джек. Но я думаю, что это шлюхи работают.

— Но шлюхи принадлежат негру.

— Улица принадлежит мне.

— Она досталась тебе по наследству, Ларри.

— Это одно и то же.

Риз был не согласен, но спорить не стал, потому что и свой бизнес тоже унаследовал от отца. Правда, контролируемая им территория находилась уже не в Голливуде, где когда-то его отец и Джек Гавана были партнёрами. Они сотрудничали, хотя были и не на равных. Сейчас Джекоб Риз контролировал западную территорию долины Сан-Фернандо. У него было три стриптиз-клуба и букмекерская контора, приносящая ему пять штук в неделю. Иногда он с выгодой толкал килограмм кокаина.

Риз свернул налево, на улицу Аргил, остановившись напротив особняка Аргил. Крис Лонг жил в номере 208, меблированной однокомнатной квартире на третьем этаже; возле жёлтой лампы рядом с его дверью кружилось несколько легкокрылых насекомых.

— Итак? — Риз поглядел на профиль Гаваны мутным взглядом. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Найди, где спрятан фильм.

— А если он не захочет говорить?

— Придумай что-нибудь.

— Мёртвый он бесполезен для нас. И он это знает, — сказал Риз. Гавана повернул голову, и Риз увидел в его глазах невероятное отвращение. — Да ладно тебе, успокойся. Я ж несерьёзно. Это была твоя идея. — И это была правда, потому что те пятьсот долларов, которые Эдди Корнелл принёс в мотель «Тропикана», он взял из тайника Ларри Гаваны в «Доме любви». — Я ведь прав?

Гавана выглядел потрясённым, он смотрел сквозь Риза прямо на особняк Аргил.

— Да, ты прав.

Лонг позвонил Гаване спустя несколько секунд после того, как застрелил Эдди, и сказал, что Элис Макмиллан дважды обманула его.

— Эта стерва убила Эдди, — сказал он голосом, дрожащим от гнева, — не важно, во сколько мне это станет, Ларри, но Богом клянусь, я найду её и верну твои деньги.

— Где фильм?

— Это фальшивка. Убийцы не снимались на плёнку. Нас надули.

— А эта сука, ты хочешь сказать…

— Не она. Мэнсон. Он всё это и спланировал из своего подвала в Вакавилле. Он знал, что ты поведёшься на это.

Гавана знал, что Лонг лгал, хотя бы потому, что был ещё жив. Но он знал и то, что Мэнсон затаил давнюю обиду на его отца, когда Джек Гавана в середине пятидесятых был совладельцем клуба под названием «Уайпа-ут», воровского бара на Вестерн, где Чарли работал сутенёром. Его вышвырнули, когда он выхватил нож и стал угрожать официантке, рассмеявшейся ему в лицо на его предложение стать шлюхой.

На следующее утро после убийств Тейт-ЛаБьянка Джек Гавана сказал сыну: «Этот парень был сволочью, но я никогда не думал, что он способен на такое».

Риз нервно барабанил пальцами по рулю. Сейчас ему не хотелось находиться на этой неправдоподобно тихой улице. Он хотел снова оказаться на Марина-дель-Рэй, в своей квартире, и чтобы его член сосала Аманда из Атланты, шоколадная шлюха с великолепной фигурой, которая жила этажом ниже. К несчастью, мечты об Аманде заставили Риза вспомнить тот неприятный день, когда ему сравнялось шестнадцать, день, выпавший из его жизни. В этот день его отец — человек со старческим телом и кожей цвета олова — привёл к нему чернокожую проститутку с округлыми грудями и карими глазами, настолько холодными, что Риз не мог смотреть ей в лицо. И пока его сын первый раз в жизни занимался сексом в их бесплатном номере в «Дезерт-Инн», Карл Риз стоял голым в дверях расположенной рядом спальни, а член его подёргивался.

— Тебя это смущало? — спросил его отец на следующее утро, когда они загорали у кромки бассейна.

— То, что ты смотрел?

— Да.

— Ну да, немного.

— Извини.

— Ладно, всё нормально.

— В конце концов, это была моя шлюха.

— Ты её тоже трахнул?

— Конечно. Но думаю, ты ей больше понравился.

— По-моему, ей без разницы. Карл Риз фальшиво усмехнулся:

— Я не был бы так уверен. По-моему, ей нравилось, когда ты входил в неё.

— Пап? — Да?

— Давай не будем об этом говорить.

— Пёзды, Джейк, это то, о чём должны говорить мужчины.

В 1978 году, когда его отец умер, Джекоб Риз жил в «Ридженси Арме» — недавно построенном комплексе в Студио-Сити, неподалёку от студий «Юнивёрсал», где он продавал наркотики и работал ассистентом оператора. После похорон на кладбище Хиллсайд Джек Гавана отвёл его в сторону и сказал, что есть одна проблема.

— Ничего страшного. Просто одно дельце, которое надо прояснить, — сказал он, и они договорились встретиться днём в «Доме любви».

Тогда Джекоб Риз и узнал, что отец, который никогда не посвящал его в дела, касающиеся бизнеса, умер, задолжав Джеку Гаване двести тысяч баксов. Эти деньги были заплачены за безопасность Карла Риза Арийскому братству, мексиканской мафии и ещё кое-кому в тюрьме Фол-сом, где он провел два года за уклонение от уплаты налогов. В тот день Джекоб Риз узнал и ещё одну плохую новость: всё, что, как он предполагал, принадлежало отцу — бары, химчистки, службы по найму обслуги, — принадлежало ему лишь ца бумаге, а на самом деле контролировалось Джеком Гаваной. ч

— Твой отец работал на меня, — сказал Джек Гавана и дважды постучал костяшками по дешёвому деревянному столику. — Просто и ясно.

— А теперь ты хочешь сказать, что я должен работать на тебя?

— На меня и на моего сына Ларри.

Риз обернулся и впился глазами в Ларри Гавану, который тоже был там и, тихо улыбаясь, сидел в углу. — Ни хрена себе…

— Это так, Джейк.

— А если я не соглашусь?

Джек Гавана внимательно посмотрел на Джекоба Риза и сказал:

— Тогда ты совершишь большую ошибку.

Вот так случилось, что Джекоб Риз, который был должен ещё двадцать пять тысяч долларов, спустя семь лет одним теплым ветреным днём припарковал машину рядом с особняком Аргил и взвешивал свои шансы, глядя на густую россыпь зелёных и красных огоньков, мигающих наверху театра «Пэнтэйджис», освещая непроглядную темноту.

Ларри Гавана прикурил и стряхнул пепел в пепельницу. Он выдохнул несколько клубов дыма, не затягиваясь, а потом тихо сказал:

— Ты разберёшься с этим и больше не будешь мне ничего должен.

— С этим. Ты имеешь в виду — позабочусь о Лонге? Ларри Гавана несколько секунд молча думал, а потом потряс колено Риза.

— Можно, я кое о чём тебя спрошу? Ты это чувствуешь? Да или нет?

— Да, я чувствую это.

— А я нет. Я ничего не чувствую от ног до шеи. Лишь изредка слегка чешется спина, и всё. Пальцы ног, нос, глаза, уши, язык — да. Я могу чувствовать вещи языком. Я могу вылизать женщину. Но ничего не происходит у меня между ног. Но это не значит, что я не возбуждаюсь, как и ты. Я возбуждаюсь. Просто мой член ничего не чувствует. Ты понимаешь меня, Джейк?

— Да, но я не понимаю…

— К чему я веду? — спросил Ларри Гавана. — Тебе не надо знать. Просто слушай меня. Скажи самому себе: «Послушаю я лучше Ларри. Он хочет мне что-то объяснить». Ты не послушал меня три года назад, когда мой отец умер, и что вышло?

— Ларри, да ладно тебе. Я…

— Ты сказал мне, что твой долг закрыт. Ты распрощался со своим семейным обязательством.

— Слушай, я совершил ошибку.

— А что случилось? Около твоей квартиры в Студио-Сити появился парень, большой уродливый парень с большим уродливым ножом. И что он сделал? Он оставил тебе шрам. Он всадил чёртов нож тебе в спину. А почему? Потому что он работает на тех ребят, на которых работал мой отец в Чикаго, на тех ребят, на которых я сейчас работаю. И тебе пришлось платить. Я прав?

На секунду Джекоб Риз прикрыл глаза. Было очевидно, что он взволнован. Потом он тихо сказал:

— Да, ты прав. Мне пришлось платить.

— Ты можешь всё чувствовать, Джейки. Но ты не знаешь всего, — сказал Ларри Гавана и выбросил сигарету в траву около тротуара. Итак, номер один: Эдди Корнелл мёртв — это плохо. Его жизнь была нашей защитой. Теперь я в опасности. Мы все в опасности. Номер два: Эдди знал секреты, много секретов. Номер три: Крис Лонг знает то, что знал Эдди. И номер четыре: Не важно врёт, ли он об этом чёртовом фильме. Потому что если он существует, а я уверен, что он существует, я узнаю об этом через десять минут после того, как он где-нибудь появится.

Джекоб Риз увидел своё испуганное лицо в зеркале заднего вида. И стал шарить глазами по особняку Аргил.

— Значит, я должен пойти туда и что-то сделать?

— Потрепись с ним. Испугай его. Найди этот фильм.

— Если он будет отпираться?

— Уберёшь его. Ты в любом случае его уберёшь.

Крис Лонг сидел на диване в гостиной, его сердце стучало, а в глазах была глухая тоска. Напротив него на поцарапанном кофейном столике лежала пачка «Кэмэл», несколько мятых банкнот, наполовину пустой стакан текилы, заряженный пистолет и конверт из пергаментной бумаги с тремя граммами чистого героина.

Лонг только что говорил по телефону со своей матерью. Последние три года она жила в «Лагуна Найджел», общине пенсионеров, расположенной в низких округлых холмах чуть к северу от Сан-Диего. После долгого перерыва Лонг с недавнего времени стал звонить ей каждую неделю, как правило, в воскресенье вечером после «Шестидесяти минут»; той ночью он пообещал скоро к ней заехать и отвезти её на бейсбольную игру «Сан-Диего Падрес». Она всю жизнь была болельщицей и поменяла свою приверженность «Лос-Анджелес Доджерс» на симпатию к «Падрес», когда переехала вниз по побережью в 1980 году, уволившись с должности главного библиотекаря в отделении Публичной библиотеки Лос-Анджелеса в городе Калвер-Сити.

Во время их разговора она вспомнила об игрушке, которую подарила ему на десятый день рождения. Это была электрическая бейсбольная игра, в которую он поиграл разок-другой и спрятал под кровать, чтобы она не мешалась его «Линкольну-Логз» и остальным игрушкам.

— Я не был таким бейсбольный болельщиком, как ты, — сказал Лонг.

— Знаю. Да и твой отец не проявлял особого интереса к спорту. Я была единственной в семье, кто проявлял хоть какой-то интерес.

— Но ты никогда не настаивала на этом. Ты купила игрушку, а когда она мне надоела, ты не сказала ни слова.

— Я тебе, по-моему, ещё и рукавицу покупала, — сказала мама. — По-моему, да. Все ребята по соседству пытались пробиться в Малую лигу, а ты отказывался. Тебе нравилось ходить на пляж. Тебе нравилось разглядывать соблазнительных девчонок в купальниках.

— Когда я учился в старших классах, то иногда приводил девчонок домой, пока ты была на работе. Спорю, что ты не знала об этом.

— Ох, Крис, — вздохнула его мать. — Я — мать. Я стирала. Я стирала простыни и полотенца. Я знала, что происходило.

Лонг засмеялся.

— Ах, ну да, конечно, — сказал он, и повисла пауза. Мать Лонга, ещё не привыкшая к тому, что он стал звонить ей каждую неделю, не хотела вешать трубку и принялась рассказывать о чём-то неестественно возбуждённым голосом. Иногда она колебалась, сомневаясь, можно ли затрагивать те или иные темы, например, о его проблемах с наркотиками, чего он никогда не отрицал, или о той жизни, которую он вёл в Голливуде, беззаботную и беспокойную, сомнительную жизнь, наполненую опасностью, где уже нельзя сказать — кто прав, кто виноват.

Лонг, вынюхавший дорожку героина, ответил:

— Помнишь, когда мне было четырнадцать? Ты на Рождество подарила мне бонги.

— Ты хотел барабанную установку, но я знала, что ты не будешь ходить на уроки.

— Ты была права.

— А что я ещё тебе дарила?

— Переносную печатную машинку «Смит-корона». Свою первую опубликованную статью я напечатал на этой машинке. Это было интервью со Скримин Джей Хоукинсом[142], которое появилось в школьной газете.

— Ты был очень умненьким мальчиком, — ответила мама Лонга. — Но ты никогда ничем подолгу не увлекался. Тебе всегда не хватало дисциплины.

— Так и бывает, если принимаешь наркотики. Всё твои мысли вылетают в окно. Ты не можешь ни на чём сосредоточиться.