потом Род поймал ее, и они упали в песок, смеясь и продолжая бороться, он увидел, что другая парочка стоя целуется.

он одолел дощатый настил, сел на скамейку и смахнул с ног песчинки, потом он надел башмаки, десять минут спустя он уже был в своей комнате, он снял башмаки и лег на кровать, свет он включать не стал.

раздался стук в дверь.

— мистер Снид?

— да?

дверь открылась, на пороге стояла хозяйка, миссис Коннерс. миссис Коннерс было шестьдесят пять, лица ее в темноте не было видно, он был рад, что лица ее в темноте не видно.

— мистер Снид?

— да?

— я сварила суп. я сварила чудесный суп. может, принести вам чашечку супа?

— нет, что-то не хочется.

— ну что вы, мистер Снид, это чудесный суп, очень вкусный! давайте я принесу вам чашечку!

— ну хорошо, несите.

он встал, уселся в кресло и начал ждать, дверь она оставила открытой, и в комнату проникал свет из коридора, отблеск света, маленький лучик, падал ему на колени, туда она и поставила суп. чашку супа с ложкой.

– Кто такой Расс?

— вам понравится, мистер Снид. я варю вкусный суп.

— спасибо, — сказал он.

– Я, – ответил Расс.

он сидел и смотрел на суп. суп был желтый, как моча, это был куриный бульон, без мяса, он сидел и смотрел на пузырьки жира в бульоне, он сидел так какое-то время, потом он вынул ложку и положил ее на туалетный столик, потом он поднес чашку к окну, отцепил сетку и бесшумно выплеснул суп на землю, поднялся слабенький пар. потом и он исчез, он поставил чашку на столик, закрыл дверь и снова лег на кровать, было темней, чем обычно, он любил темноту, в темноте заключался смысл.

– У меня нет ненависти к вашему парню, – сказал Клайд Фрэнсис. – Он хотя бы приехал сюда, и за это я его уважаю.

прислушавшись очень внимательно, он услыхал океан, он вслушивался в океан какое-то время, потом он вздохнул, один раз глубоко вздохнул и умер.

– Но все равно нам лучше убраться, – произнесла Фрэнсис. – Я правильно понимаю?

Клайду явно неловко было разговаривать с женщиной. Он пнул камешки с утеса.

Без носков

пока она у меня отсасывала, Барни засадил ей в жопу; Барни кончил первым, сунул ей в жопу палец ноги, пошевелил им и спросил: «ну как, нравится?» — в тот момент ответить она не могла, она доводила меня до кондиции, потом мы часок-другой пили, потом за очко взялся я, а Барни достался рот. после чего он ушел к себе домой, я ушел к себе, я пил, пока не уснул.

– Мне все равно, что вы делаете. Хотите, оставайтесь на неделю.

днем, примерно в полпятого, позвонили в дверь, это был Дэн. Дэн всегда приходил, когда я болел или должен был выспаться. Дэн был кем-то вроде коммуняки-интеллектуала, он вел поэтический семинар и разбирался в классической музыке; он носил клочковатую бороденку и постоянно вворачивал в разговор занудные мудреные фразочки, хуже того — он сочинял

– Нет, – возразил Расс. – Этого мало. Я хочу, чтобы вы приехали к нам и пообщались с группой. Можно сегодня вечером, и привозите друзей.

рифмованные стихи.

я посмотрел на него.

– Вы указываете мне, что делать?

— а, черт! — сказал я.

— опять болеешь, Бук? Бук, сделай пук!

– Это ничего не изменит. Кошмар на месе никуда не денется, от нашего разговора ничего не изменится. Мне больно оттого, что это происходит. Но если вы так злитесь на нас, что решились нас обокрасть, мы имеем право услышать, за что вы злитесь на нас. Я обещаю, дети вас выслушают.

и то верно, пук не пук, а в туалет я поспешил, проблевавшись, я вернулся, он с весьма наглым видом сидел на моей кушетке.

– Посмотрят на говорящего навахо.

— ну что? — спросил я.

— вообще-то нам нужны кое-какие твои стихи для весенних публичных чтений.

– Да. И это тоже, не отрицаю. Но и вы узнаете, какие мы на самом деле.

на его чтениях я никогда не показывался, да и интереса к ним не питал, но он ходил ко мне уже несколько лет, а я никак не мог найти подходящий предлог, чтобы от него отделаться.

— Дэн, у меня нет никаких стихов.

Клайд рассмеялся.

— у тебя же все чуланы были ими забиты.

– Грош цена вашим обещаниям. Потому что вы никогда не говорите нам всей правды.

— знаю.

— можно порыться в чулане?

– Чушь, – сказал Расс. – Вы просто любите себя жалеть, вот и городите чушь. Если вас все время обманывают, надо быть умнее. И если в конце концов вам покажется, будто мы обманули вас, скажите нам об этом, мы поймем. Но хватит ли у вас смелости для откровенного разговора, вот в чем вопрос. Насколько я могу судить, вы только и умеете, что говорить “проваливайте” и уходить. Будет жаль, если окажется, что вы просто хам и вор.

— действуй.

я направился к холодильнику и вернулся с пивом. Дэн сидел, держа в руках какие-то жеваные бумажки.

Слова ли придали выразительности чувству, или же они вызвали это чувство? Сказанное открыло Рассу, что в сердце его любовь, и эта любовь связана с Клемом; Клайд несмело оскалился, и Расс догадался, что слова его подействовали. Но как именно – неизвестно. Заботиться и сочувствовать – привилегия белых, очередное оружие в их арсенале. Их силы не равны, и от этого никуда не деться.

— ага, вот это неплоха гм-гм. а это говно! и это говно, и это тоже, хи-хи-хи! что с тобой стряслось, Буковски?

— не знаю.

– Извините, – добавил Расс. – Вы не обязаны с нами общаться.

— гм-гм. а вот это не очень плохо, а-а, это говно! и это!

– Думаете, я боюсь вас?

не знаю, сколько пива я выпил, пока он отпускал критические замечания по поводу стихов, но я почувствовал себя немного лучше.

— а это…

– Нет. Я думаю, вы злитесь и имеете на то веские причины. Вы вовсе не обязаны деликатничать с нами и сдерживать злость.

— Дэн!

— да-да?

Теперь каждое его слово, казалось, усугубляло неравновесие сил. Пора проглотить свою любовь и заткнуться.

— у тебя нет знакомой мохнатки?

— чего?

— у тебя нет знакомой женщины, которая лежит и тоскует по четырем, максимум — по пяти дюймам?

– Спасибо, что отдали гитары, – добавил он.

— эти стихи…

Расс махнул Фрэнсис, чтобы шла впереди него к соснам. Он направился за ней, оглянулся и увидел непонятную улыбку.

— отъебись ты со своими стихами! мохнатка, старина, мохнатка!

– Проваливайте, – сказал Клайд.

— вообще-то есть Вера…

— пошли!

— кое-какие из этих стихов я бы…

Расс засмеялся и пошел дальше. На полдороге Фрэнсис остановилась и обняла его.

— забирай, выпьешь пивка, пока я буду одеваться?

— вообще-то бутылочка не повредит.

– Ты чудо, – сказала она.

вылезая из халата и влезая в свою поношенную одежонку, я дал ему бутылку, ну и рифмоплет! единственная пара обуви, рваные трусы, молния на брюках, которая застегивалась лишь на три четверти, мы вышли из дома и сели в машину, по дороге я остановился и купил большую бутылку виски.

— я ни разу не видел, как ты ешь, — сказал Дэн. — ты что, никогда не ешь?

– Сомневаюсь.

— только некоторые продукты.

– Господи, я тобой восхищаюсь. Ты это знаешь? Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь?

он показал дорогу к Вере, мы выбрались из машины — бутылка, я, Дэн. позвонили в дверь довольно дорогой квартиры.

дверь открыла Вера.

Она крепко обняла его, и он ощутил радость. После долгих лет мрака ему вновь воссияла радость.

— а-а, привет, Дэн!

— Вера, это… Чарльз Буковски.

— а-а-а, я давно хотела узнать, как выглядит Чарльз Буковски.

Вернувшись в лагерь, они взяли гитары, положили в кузов пикапа Рут. Белое солнце заливало ослепительным светом дорогу вниз по обратной стороне хребта. (Когда Расс жил у Кита, та сторона считалась “передней”.) У ветрового стекла висел пластмассовый Снупи, но это вовсе не значило, что Рут обожает “Мелочь пузатую”. В резервации попадалась всякая случайная всячина.

— ага. я тоже. — я ввалился мимо нее в квартиру.

— стаканы есть?

– Извини меня за утро, – сказала Фрэнсис.

— э-э-э, да.

– Да ладно тебе. Молодец, что вообще поехала.

Вера принесла стаканы, на кушетке сидел какой-то тип. я наполнил два стакана виски, один дал Вере, другой взял сам, потом уселся на кушетку между Верой и типом, который там сидел. Дэн сел напротив.

— мистер Буковски, — сказала Вера, — я читала ваши стихи и…

– На меня порой накатывает так, что не сдержаться. Наверное, из-за Бобби, из-за того, как он погиб. Раньше я такой трусихой не была.

— да насрать на эти стихи, — сказал я.

– Главное, что ты это сделала. Ты боялась, теперь не боишься.

— о-о-о, — сказала Вера.

– Можно я еще что-то скажу?

я залпом выпил виски, схватил Веру за платье и задрал его чуть выше колен.

Расс кивнул, рассчитывая в ответ получить похвалу.

— у тебя красивые ноги, — сказал я ей.

— по-моему, я немного полновата, — сказала она.

– Я очень хочу писать.

— да нет, в самый раз!

В каньоне ни кустика, спрятаться негде, но до старой фермы оставалось совсем чуть-чуть. Расс прибавил газу, машину трясло, Фрэнсис ерзала. Он заехал на бывший двор Кита и не успел затормозить, как она уже распахнула дверь. Фрэнсис поковыляла за остов дома, Расс пристроился отлить за тополем. Глядя на ствол, темнеющий от мочи, Расс представлял, как темнеет голая земля от мочи Фрэнсис, которая сидит на корточках, спустив джинсы на щиколотки. От солнца и разреженного воздуха у него закружилась голова.

я налил себе еще виски, нагнулся и поцеловал ее в коленку, потом я отхлебнул еще и поцеловал ей ногу немного повыше.

— а, черт, я ухожу! — сказал тип, который сидел с другой стороны кушетки, он встал и вышел.

Вернувшись к пикапу, он увидел, что Фрэнсис сидит в доме без крыши, и присоединился к ней. Стена комнаты уцелела, но дверь и дверной косяк отсутствовали, пол занесло песком. Почти тридцать лет минуло с тех пор, как Расс лежал в этой комнате и представлял плясунью-навахо. Сейчас ему хватало сознательности осуждать страсть белого мужчины к пятнадцатилетней индианке, и все равно при воспоминании о ней Расс почувствовал возбуждение.

– Не знаю, что и думать, – признался он Фрэнсис.

свои целовальные телодвижения я разнообразил занудной беседой, вновь наполнил стакан Веры, вскоре ее платье уже задралось до жопы, я увидел трусики, трусики были дивные, они были сшиты не из обычной бельевой материи, а скорее напоминали старомодное стеганое одеяло — высокие, выпуклые, с отдельными квадратиками из мягкой шелковистой ткани; ни дать ни взять перешитое в трусики миниатюрное стеганое одеяльце, и цвета восхитительные: зеленый, голубой, золотистый и бледно-лиловый, воистину ее исподнее будило страсть.

– О чем?

– Обо всем. О Ките. Мне больно при мысли, что он намеренно обманул семью Клайда. Но такова особенность других культур: чужак никогда до конца не поймет их.

я поднял голову, на миг оторвавшись от сокровища у нее между ног: Дэн сидел напротив нас и сиял.

– Для этого у тебя есть собственная культура, – заметила Фрэнсис. – Для этого у тебя есть я. Меня легко понять.

— Дэн, мальчик мой, — сказал я, — по-моему, тебе пора.

– Сомневаюсь.

– Спорим?

Дэн, мальчик мой, явно нехотя удалился — увиденное должно было впоследствии помочь ему в тонкой ручной работе, но так или иначе, уйти ему было нелегко, впрочем, и для меня это было бы затруднительно, и весьма.

Она в два быстрых шага пересекла комнату и прижалась к нему. Скользнула руками под дубленку, потянулась к нему губами, дожидаясь поцелуя. Он робко поцеловал ее.

Она же не робела. Фрэнсис подпрыгнула, и он поднял ее на руки. Целовалась она решительно, и губы ее были жестче, чем губы Мэрион, настойчивее, вдобавок ему приходилось держать ее на руках. Как же резок оказался разрыв между мечтой и действительностью! Как смутил его переход от неопределенности желания к ее манере целоваться, к ста с лишним фунтам веса, оттягивавшим ему руки. Он поставил ее на пол, она попятилась к стене, потянула его за собой. Бедра ее были так же настойчивы, как ее рот, джинсы терлись о джинсы, и Расс подумал о кардиохирурге. Подумал о квартире в высотке окнами на озеро, в которой (теперь он в этом не сомневался) она проделывала с хирургом в точности то же самое, что сейчас с ним. Но эта мысль ничуть его не смутила – напротив, помогла ее понять. Она вдова, хочет секса, искусна в нем и недавно им занималась.

я сел прямо и выпил еще. она ждала, я пил не торопясь.

Фрэнсис остановилась, посмотрела на него.

— Чарльз! — сказала она.

– Все в порядке?

Она словно боялась, что он ответит отрицательно. И за это Расс любил ее еще больше.

— слушаю, — сказал я. — мне нравится моя выпивка, но не волнуйся, я и до тебя доберусь.

– Да-да-да, – сказал он.

Вера сидела в платье, задранном до самой жопы, и ждала.

– На дворе же семидесятые?

– Да-да-да.

— я слишком толстая, — сказала она. — нет, правда, тебе так не кажется?

Она со вздохом закрыла глаза и положила руку ему между ног. Опустила плечи, точно от прикосновения к его пенису ее клонило в сон.

– Ну вот.

— да нет же, ты само совершенство! я мог бы тебя три часа насиловать, маслянистая ты моя! так бы и растаял в тебе навеки!

Настала, быть может, самая необычная минута в его жизни.

я допил виски, налил еще.

– Но нам пора возвращаться, – сказала Фрэнсис. – Как считаешь? Они, наверное, уже беспокоятся, что с нами случилось.

— Чарльз! — сказала она.

Она была права. Но теперь, когда она прикоснулась к нему, он лишился рассудка. Он накрыл ее губы своими, расстегнул ее куртку, вытянул рубашку из джинсов, скользнул под нее рукой. Грудь Фрэнсис оказалась необычно маленькой по сравнению с грудью Мэрион. Необычным было все – он лишился рассудка, она не отталкивает его. Не говорит, что пора возвращаться. Солнце пекло ему голову, от нагретой стены пахло впитавшимся дымом, но звуки были другие. По дороге уже не катили машины. Даже ворон не каркал – известие о действительности значительнее их обоих. В безумии своем, царапая руку расстегнутой молнией, он решился коснуться волос в ее промежности. Фрэнсис напряглась и сказала:

— Вера! — сказал я.

– О боже.

Безумие придало ему смелости.

— что? — спросила она.

– Ты не против?

— я самый великий поэт на свете, — сообщил я ей.

– Нет. Но… ох. Не пора ли нам возвращаться?

Им действительно было пора возвращаться, но он ласкал вагину Фрэнсис Котрелл в считаных шагах от того места, в котором вошел в мир осознанного удовольствия, и устоять было невозможно. Он расстегнул свои джинсы.

— из живущих или умерших?

– А… ладно. – Она посмотрела на то, что прижималось к ее животу, потом на дыру в стене, где некогда было окно. – Может, не сейчас?

Он ответил не своим голосом, уже не владея собой:

— из мертвых, — сказал я, поднял руку и ухватился за грудь. — Вера, мне хочется запихнуть тебе в жопу живую треску!

— зачем?

– Я больше не могу ждать.

— откуда я знаю, черт подери!

– Правда. Я заставила тебя подождать.

– Ты меня мучила-мучила.

она расправила платье, я прикончил стакан виски.

Она кивнула, словно признав его правоту, и он попытался снять с нее джинсы. Она встревоженно огляделась.

— ты ведь ссышь из своей мохнатки, верно?

– Сейчас?

— кажется, да.

– Да.

– Вот не знала, что ты такой.

— в том-то вся и беда с вами, с бабами.

– Я влюблен в тебя по уши. Неужели ты не догадывалась?

– Да, пожалуй, догадывалась.

— Чарльз, боюсь, что мне придется попросить тебя уйти, мне завтра с утра на работу.

Он снова попытался стянуть с нее джинсы, и она мягко оттолкнула его.

— с утра. пора, пора не пора — прочь со двора.

– Давай хотя бы отойдем, а то нас видно.

— Чарльз, — сказала она, — прошу тебя, уходи.

За те мгновения, что он отвел ее в бывшую спальню, снял свою дубленку и расстелил на полу, безумие его несколько изменилось – теперь источником его было не тело, а скорее рассудок. Он сосредоточился на происходящем и на его практических вопросах. Она села на дубленку, сняла ботинки, джинсы.

— не волнуйся, пожалуйста, я тебя обязательно выебу! просто мне хочется еще немного выпить. я из тех, кто любит свою выпивку.

– Если что, я пью таблетки, – сказала она.

Ему хотелось спросить, действительно ли она хочет того же, чего и он, но существовала вероятность, что она ответит без должного воодушевления, вероятность, что завяжется разговор. Было довольно прохладно, Фрэнсис осталась в куртке. Расс скользнул по ней взглядом – сверху куртка, ниже пояса ничего, – и от возбуждения его едва не стошнило. И, пока она не опомнилась, пока он не утратил безумного намерения исполнить задуманное, пока не засомневался, что и время, и место далеко не самые подходящие, он сорвал с себя джинсы и опустился на колени меж ее бедер.

я увидел, как она встает, и, позабыв об этом, налил себе еще виски, когда я поднял голову, рядом с Верой появилась еще одна женщина, с виду она тоже была ничего.

– Боже мой, преподобный Хильдебрандт. Какой вы большой.

Если “большой” означало “сравнительно большой\", то Расса впервые с кем-то сравнили. Оттого, что его погладили (до чего же двусмысленный термин придумал Эмброуз!), он стал еще больше. К его удивлению, оказалось, что это проблема.

— сэр, — сказала вторая женщина, — я подруга Веры, вы ее напугали, а ей завтра рано вставать, я вынуждена просить вас уйти!

– Извини, – сказала она. – Ты большой, а я… зажалась.

— СЛУШАЙТЕ, ВЫ, ПИЗДЕНКИ ВШИВЫЕ, Я ВАС ОБЕИХ ВЫЕБУ, ОБЕЩАЮ! ДАЙТЕ МНЕ ТОЛЬКО НЕМНОГО ВЫПИТЬ, БОЛЬШЕ Я НИ О ЧЕМ НЕ ПРОШУ! ВАС ЖДУТ ДОБРЫХ ВОСЕМЬ ДЮЙМОВ!

Яснее ясного, что он совершает ошибку. Чем дальше, тем сильнее она зажмется. Но он уже не мог ждать. Он поцеловал ее и коснулся с неторопливой лаской, точно время было предметом, который можно взять в руки и подчинить своей воле. Отклик ее можно было истолковать и так, и этак – то ли возбуждение, то ли зажатость. Как бы то ни было, настойчивости след простыл.

– Мы можем подождать, – согласился он.

я сидел, неудержимо приближаясь к донышку бутылки, когда вошли два полицейских, сидел я на кушетке, в трусах, без башмаков и носков, мне там понравилось, очень уютная квартирка.

– Нет, попробуй еще раз. Просто двигайся медленнее. Сама не знаю, почему я так зажалась.

— господа, — спросил я, — вы из Комитета по Нобелевским премиям? или Пулитцеровским?

— надевай брюки и башмаки, — сказал один из них. — БЫСТРЕЕ!

Стоило избавиться от одежды, и вот уже они, как ни в чем не бывало, обсуждают то, о чем прежде немыслимо было заикнуться. Точно вдруг перенеслись на другую планету. Ему казалось, что за этот час он понял о Фрэнсис больше, чем за полгода. К счастью, его сердце по-прежнему узнавало ее, его запас сострадания никуда не делся. Его умиляло, что у женщины, столь уверенной в своей желанности, не получается расслабиться для него. Она была не просто женщина со своими уникальными чертами характера, милая несовершенная женщина, на которую он возлагает такие надежды и к которой чувствует такое влечение: она была не Мэрион, а ему необходимо было хоть раз проникнуть в женщину, которая не Мэрион. До чего нелепая необходимость, до чего забавны и по-человечески понятны препятствия, мешающие ему добиться своего (полдюйма вперед – четверть дюйма назад), и какая-то шишка на дубленке, натершая ему локоть. Ему так и не удалось войти в нее целиком, и удовлетворение его оказалось неполным. Но в том счете, который он вел, помоги ему Бог, это, бесспорно, считалось. Избавившись наконец от груза своей ущербности, он сердцем вернулся к Фрэнсис. И вздрогнул от благодарности к женщине, чье милосердие спасло его.

— господа, вы отдаете себе отчет в том, что обращаетесь к Чарльзу Буковски? — спросил я.

– Во-первых, – сказала она, – я опять хочу писать. Во-вторых, нам точно пора возвращаться.

— документы ты нам предъявишь в участке, а теперь надевай брюки и башмаки.

Она прижалась влажными губами к его губам, и наслаждение поцелуя усилилось от их единения: казалось, их рты – точные копии или уполномоченные прочих влажных органов. Ему не хотелось выходить из нее. Не хотелось думать, что он получил явно больше удовольствия, чем она. Ему хотелось удовлетворить ее. Но желание, загоревшееся в нем после укрощения Клайда, теперь погасло. Она встала, надела джинсы. Две минуты спустя они уже сидели в машине.

– Ну, – сказал он.

они заломили мне руки за спину и надели наручники, как всегда, грубо, в вены впились маленькие зазубринки на браслетах, потом они быстренько вытолкали меня наружу, вниз по наклонной подъездной дорожке, подталкивая меня чуть быстрее, чем передвигались ноги, у меня было такое чувство, будто за мной наблюдает весь мир, и еще, как ни странно, мне было стыдно за что-то. я ощущал себя последним дерьмом — виноватым, неполноценным, как обоссанный муравей, как стреляная пулеметная гильза.

– Ну.

— ты что, великий любовник? — спросил меня один из них.

– Я люблю тебя. Что скрывать.

в этой реплике я неожиданно уловил одобрение и сочувствие.

– Я это ценю.

— там уютная квартира, — сказал я. — эх, жаль, вы не видели трусиков!

— заткнись! — сказал второй.

Он завел машину, некоторое время они ехали молча. Повторять, что он ее любит, не было смысла – он и так уже дважды сказал об этом.

не особенно церемонясь, они швырнули меня на заднее сиденье, я улегся поудобнее и стал слушать их превосходное, утешительное, благочестивое радио, в такие моменты у меня всегда возникала мысль о том, что копы лучше меня, и в ней была доля истины…

– Странно, – наконец проговорила она. – Мне нравится в тебе ровно то же самое, из-за чего мне не следует тебя хотеть.

– Не такой уж я хороший. Кажется, я тебе уже говорил.

в участке — обычное фотографирование, конфискация содержимого карманов, все непрерывно менялось, модернизировалось, потом парень в штатском, после того как с трудом сняли отпечатки пальцев, как всегда, основательно повозившись с большим пальцем моей левой руки: «РАССЛАБЬСЯ! НУ ЖЕ, РАССЛАБЬСЯ!» — вечный комплекс вины при катании пальчиков, но в тюрьме разве можно РАССЛАБИТЬСЯ?

– Нет, ты хороший. Ты красивый. Я совсем запуталась.

– Ты жалеешь о том, что мы сделали?

парень в штатском, задававший разнообразные вопросы для линованной зеленой бумаги, он все время улыбался.

– Нет. Пока нет. Просто запуталась.

– А я сказочно счастлив, – признался он. – И ни о чем не жалею.

— все мужчины — свиньи, — негромко сказал он. — ты мне нравишься, позвони мне, когда выйдешь. — он дал мне листок бумаги. — свиньи, — сказал он, — вот они кто. будь осторожен.

Дело близилось к полудню, Расс гнал во весь дух, и даже если Фрэнсис хотела что-то добавить, он слишком сосредоточился на полной опасностей дороге, чтобы поддерживать разговор. Вот так и получилось, что, когда он подъехал к общему дому и увидел большой пикап “шевроле” и фигуру в красной куртке, Ванду, а рядом с ней Теда Джернигана и еще одного мужчину, Рика Эмброуза, который впился взглядом в Расса и Фрэнсис, заметил их виноватое опоздание, явно дожидался их, чтобы сообщить единственную весть, которая могла привести его на месу, дурную весть, – вот так и получилось, что последние произнесенные Рассом слова были “я ни о чем не жалею”.

— я позвоню, — соврал я, решив, что это может помочь, когда попадаешь в каталажку, любой сочувственный голос кажется чудом.

— вы имеете право на один телефонный звонок, — сказал охранник. — звоните сейчас.

меня вывели из камеры для алкашей, где спали на досках и, похоже, прекрасно себя чувствовали: стреляли сигареты, храпели, смеялись, обоссывались. мексиканцы вели себя непринужденно, как в собственной спальне, я им даже позавидовал.

я вышел и начал листать телефонную книгу, именно тогда я и понял, что у меня нет друзей, я продолжал переворачивать страницы.



— послушайте, — сказал я охраннику, — пожалуй, не буду я вас задерживать, вы и так здесь уже пятнадцать минут.

В начале была лишь точка темной материи в космосе света, мушка, плавающая в глазу Бога. Именно мушкам перед глазами Перри обязан был совершенным в детстве открытием, что зрение, оказывается, вовсе не прямое разоблачение мира, но производное двух сферических органов в его голове. Он лежал, глядя в ясное синее небо, стараясь сосредоточиться на мушке, стараясь определить особенности ее размера и формы, но терял ее из виду и вновь замечал уже в другой стороне. Чтобы точно определить ее местоположение, он тренировал глаза одновременно смотреть на нее, но мушка в одном глазу оказывалась ipso facto[62] невидимой для другого; Перри напоминал себе собаку, которая гоняется за собственным хвостом. То же и с точкой темной материи. Она ускользала, но никуда не девалась. Порой он замечал ее даже ночью, потому что ее темнота была на порядок глубже обычной оптической темноты. Точка существовала в его сознании, а сознание его теперь круглосуточно светилось рациональностью.

в спешке я решил позвонить наугад и набрал номер, добился я лишь того, что меня начала поливать дерьмом чья-то мамаша, которая подошла к телефону, — по ее словам, он (ее сын) однажды угодил из-за меня в тюрьму, поскольку мы были пьяны и я решил смеху ради поспать на ступеньках какого-то морга на главном проспекте Инглвуда, штат Калифорния, у старой суки попросту не было чувства юмора, охранник опять отвел меня в камеру.

тут-то я и заметил, что я единственный в тюрьме человек без носков, в камере сидело человек сто пятьдесят, и сто сорок девять из них были в носках, многие угодили туда прямиком из товарных вагонов, носков не было только у меня, можно оказаться на самом дне, после чего наверняка отыщется новое дно. вот чертовщина!

На верхней койке откашлялся Ларри Котрелл. Достоинство Мэни-Фармс заключалось в том, что группа спала в разных комнатах в общежитии, а не в одной большой общей комнате, где любой из сорока человек мог заметить, что Перри уходит. Недостаток же воплотился в его соседе. Ларри обожал Перри, близоруко льстил ему и был полезен в том смысле, что его общество позволяло избегать тех, кто мог бы выказать недовольство кипучей энергией Перри, но спал Ларри исключительно чутко. Прошлой ночью, вернувшись в два часа в комнату и обнаружив, что Ларри бодрствует, Перри пояснил, что от съеденного за ужином жареного хлеба его пучило и он тихонько перебрался на диван в комнате отдыха, дабы избавить друга от вони кишечных газов. Сегодня такая ложь тоже пригодится, но сперва надо уйти незамеченным, а Ларри все откашливался в темноте на верхней койке. Можно было удавить Ларри (в тот миг эта мысль показалась Перри заманчивой, однако чреватой осложнениями), можно было нагло подняться, заявить, что его опять мучат газы, и удалиться в комнату отдыха (достоинство этого варианта заключалось в последовательности, изъян в том, что Ларри мог увязаться за ним); можно было просто дождаться, пока Ларри, который целый день соскабливал краску и наверняка вымотался, сморит сон. Надо было как-то убить час, но Перри терпеть не мог занимать голову всякими мелочами. Всевидящая рациональность его пылала неутомимо, и проблема Ларри заставила его осознать цену этого неугасимого огня, потребность тела в стимуляторе. В кармане его штанов лежала та алюминиевая баночка из-под пленки, в которой оставалось меньше, чем во второй. Перри мог бы бесшумно втереть рацион в десны, но его мучила неизвестность: например, заглушит ли спальный мешок звук открываемой крышки. Сумеет ли он ощупью открыть баночку, не просыпав ни крошки. (Недопустимо было просыпать даже микрограмм.) Разумно ли вообще лезть в полупустую баночку. Не дождаться ли момента, когда он сумеет назально употребить большую дозу. И так ли уж, если вдуматься, плоха идея удавить человека, чьи нескончаемые откашливания стоят между ним и стимулятором…

при виде каждого нового охранника я неизменно спрашивал, имею ли я право на свой единственный телефонный звонок, не знаю, скольких людей я обзвонил, наконец я потерял всякую надежду и решил гнить там до скончания века, потом дверь камеры отворилась, и я услышал свою фамилию.

— за вас внесли залог, — сказал охранник.

Ох уж это тело и его “если, если, если” тайной сделки с порошком. В сознании его, независимо от тела, даже сейчас сияла разгадка тысячелетий бесплодных размышлений. Так уж вышло, что недавно, менее недели назад, он разгадал, почему человечество непрестанно разговаривает с Богом. Тайна заключалась в том, что он, Перри, и есть бог. Это открытие испугало его, но за этим последовало второе открытие: если даже преступный, пристрастившийся к наркотикам десятиклассник средней школы Нью-Проспекта – бог, значит, богом может быть кто угодно. Поразительная разгадка. Его действительно поразило, что он не сообразил раньше. Она маячила перед ним все прошлое лето, когда он повычеркивал все слова “Бог” в клерикальном журнале Преподобного и заменил их на “Стив”. И как он в тот же день не дошел до этой изысканно-простой мысли? Разгадка заключалась в том, что Стив может быть богом. Как и любой Том, Дик или Гарри – достаточно лишь заметить свою божественную природу. Едва человек осознает поистине безграничные возможности собственного разума, существование Божье уже не кажется ему абсурдным. Оно становится абсурдно очевидным.

— боже милостивый, — сказал я.

Откровение снизошло на него на Мейпл-авеню, через считаные минуты после того, как он снял две тысячи восемьсот двадцать пять долларов со сберегательного счета брата в банке округа Кук. Кассирша пересчитала купюры, потом еще раз, вслух, две тысячи семьсот, две тысячи восемьсот, двадцать и пять, и убрала в щегольской коричневый конверт. В душе его взметнулось такое колоссальное счастье, что, должно быть, достигло небес. Знание столь совершенное присуще разве что Богу, и коль скоро он, Перри, обладает этим знанием, следовательно, кто он? Ранее, наблюдая за банком в обеденный час, он убедился, что старшей седовласой кассирши, с которой ему уже доводилось общаться, в четверть первого еще нет. Вместо нее за окном виднелась пышноволосая мадемуазель, еще щеголявшая скобками на зубах, следовательно (в этом нет никакого сомнения!) в банке недавно и не знакома с Клемом. Рука с алыми ногтями, державшая его сберегательную книжку, была на диво неумелой.

на протяжении всей процедуры оформления залоговых бумаг, которая занимает около часа, я пытался догадаться, кто мой ангел-спаситель, о ком только я не подумал! я перебирал в уме тех из своих знакомых, кто мог бы оказаться мне другом, когда я вышел, выяснилось, что это один малый с женой, которые, как я полагал, меня ненавидят, они ждали на тротуаре.

– Это крупная сумма. Быть может, я все-таки выпишу вам чек?

они отвезли меня домой, где я вернул им сумму залога, я проводил их до машины и, как только вернулся в дом, услышал телефонный звонок, в трубке раздался женский голос, звучал он неплохо.

– Я покупаю яхту.

— Бук?

— да, крошка, ты кто? я только что вышел из тюрьмы.

– Ух ты. Здорово.

– Она такая красивая. Я копил на нее три года.

разговор оказался междугородный, звонила одна пизда из Сакраменто, но я не мог дотянуться до нее своим хуем, к тому же я все еще был без носков.

– Будьте добры, покажите удостоверение личности.

— иногда я читаю и перечитываю книжки твоих стихов, Бук, они совсем не стареют. Бук, я все время о тебе думаю.

Более предвиденного вопроса она задать не могла. Перри предвидел все: снять точную сумму, не вызывающую подозрений, явиться в банк в старомодной вязаной кофте на пуговицах и в новых очках, меняющих его лицо, не только изготовить точную копию студенческого билета Иллинойсского университета и закатать ее в пластик, но тщательно обработать ее углем и пилочкой для ногтей, дабы придать потрепанный вид, и все это в каком-нибудь футе от спящего крепко братишки, при содействии порошка, который также помогал сосредоточиться и усиливал ловкость рук. Перри инвестировал в свой небольшой проект немало доз стимулятора, но инвестиция эта меркнет по сравнению с лавиной дивидендов, которую он так безупречно предугадал. И когда железноротая кассирша вернула студенческий билет, толком не взглянув на него, инвестиция уже окупилась сторицей. Если из времени, потраченного на изготовление билета и подделку подписи Клема, вычесть сопутствующие траты на наркотики, получается, он заработал двести тридцать шесть долларов двадцать пять центов за каждый час. Недурно. Но куда меньше, чем он заработает – даже если прибавить сюда дополнительные часы работы в Аризоне и сумму, которую нужно будет вернуть Клему, – если его операции осуществятся по плану.

— спасибо, Энн, хорошо, что позвонила, ты славная малышка, но сейчас я должен пойти и раздобыть чего-нибудь выпить.

В Чикаго нет пейота, ни единого бутона.

Тысячи чикагских хиппи мечтают его попробовать.

— я люблю тебя, Бук.

И лишь один человек в мире понял их потребность и готов ее удовлетворить.

— и я тебя, Энн…

я вышел и купил шестерку больших банок пива и пинту шотландского виски, когда я наливал первую дозу виски, телефон опять зазвонил, я залпом осушил полстакана, после чего снял трубку.

Развитием этой логики он обязан тому, что осознал чуть раньше: три года он лечил не тот недуг. Он верил, что болен его мозг, нуждающийся в химическом паллиативе, а проблема оказалась соматической. В поддержке нуждалось именно тело, мышцы с их небезграничной силой, раздраженные нервы, а вовсе не мозг. Как только тот чувак познакомил его с декседрином и Перри осознал, зачем на самом деле нужен метаквалон (чтобы дать отдых телу), в его жизни начался новый период, беспрецедентно прекрасный и безмятежный. Каждый день мир представлялся ему пинболом в замедленном движении. Движения флипперов он выверил до миллисекунды и мог набрать сколь угодно большое количество очков. Он точно знал, когда нужно остановиться, выпить метаквалон, дать шарику опуститься. Все, что он делал в январе, было настолько правильным, что управляло миром вокруг. Например: в тот же день, когда он истощил запасы декса, в тот же день на его сберегательном счету появились три тысячи долларов – подарок сестры. Например: его банк не требовал подписей от родителей. Например: его чувак не только оказался дома и не только более-менее compos mentis[63], но согласился расстаться с содержимым банки из-под арахиса. У Перри мелькнула мысль, что он переплачивает, но цена, о которой они сговорились, составляла малую часть от трех тысяч долларов, и чувак накинулся на его двадцатидолларовые купюры с такой трогательной жадностью, что поневоле заподозришь: он давно сидит без гроша. Перри шагал по Феликс-стрит, жевал пилюли, и жизнь казалась ему еще более правильной. Деньги осчастливили и чувака, и его самого. Их сделка, в которой расходы одной стороны равнялись прибыли другой, почему-то удваивала ценность денег.

— Бук?

Какое-то время все было правильнее правильного, но когда Медведь сообщил ему решение о спидах, Перри готов был его услышать. Запас таблеток, в момент покупки казавшийся неисчерпаемым, неожиданно быстро закончился, и хотя действовали они на тело, Перри ощущал далеко не здоровые для психики побочные эффекты. В частности, его нестерпимо раздражал Джей, жить с ним в одной комнате стало невыносимо. Так же его раздражали нежные материнские прикосновения. Так же его раздражали любые упражнения в “Перекрестках”, подразумевавшие телесный контакт. Медлительность мира скорее ярила, нежели ободряла, а тело твердило: “Еще, пожалуйста”. Тело его подводило. Перри его ненавидел за посягательство на тающие запасы, ненавидел за то, что оно стало бременем для полета разума. Издергавшись окончательно, он вернулся в домик на Феликс-стрит, и на этот раз никакая собака его не встретила и не завыла. Крыльцо устилали траченные дождем рекламные листовки. К двери было прилеплено ярко-желтое предупреждение от шерифа, но Перри не отважился подойти ближе и прочитать его.

— ага. Бук. я только что вышел из тюрьмы. Бук.

– Неудивительно, – сказал Медведь. – Эта штука – сущее зло.

— да, я знаю, это Вера.

— ах ты пизда паршивая! ты вызвала копов!

То, что Перри нравился Медведь, не имело значения. То, что Медведю нравился Перри и он не возражал против его визитов, было благословением, знаменовавшим начало новой стадии правильности. Медведь, у которого покупал и Ансель Родер, разительно отличался от чувака с Феликс-стрит. Кряжистый, добродушный, явно не боящийся полиции, он был знаком кое с кем из бывших участников “Перекрестков” (с той же Лорой Добрински), и это успокаивало Перри. Дом Медведя, в получасе ходьбы от Сраного Дома, принадлежал его бабушке, доживавшей дни в интернате для престарелых. У Перри бабушек не было, но он опознал бабушкин дух, въевшийся в стены, бабушкину руку в вышитых прозрачных занавесках в гостиной, где Медведь днем пил “Лёвенброй” и читал (он выписывал массу журналов). Чтобы торговать долго, нужно быть как Медведь. Он продавал исключительно вещества растительного происхождения, в основном траву и гашиш, но порой, после того как Перри объяснил ему свои энергетические потребности, и грамм-другой кокаина, в качестве любезности клиентам из числа музыкантов.

— ты был ужасен, ужасен! они спросили, не хочу ли я выдвинуть против тебя обвинение в изнасиловании, я сказала, что не хочу.

В первый визит Перри ушел с сорокадолларовой порцией. Бывает ли любовь с первой понюшки? Он вернулся через два дня. На этот раз Медведь оказался не один, у него была миловидная гостья в кожаной мини-юбке, гостья тоже пила “Лёвенброй”, и Перри испугался, что пришел не вовремя. Но Медведь как всегда был добродушен, а его подружка, узнав, что нужно Перри, просияла, словно вспомнила, что сегодня праздник. Прошло всего два дня, а Перри уже казалось, что каждый, кто даже случайно познакомился с кокаином, должен всякую минуту гадать, нельзя ли раздобыть еще: как вообще эта девушка могла не думать об этом? Медведь радушно угостил обоих, и сердце Перри колотилось сильнее не только от кокаина, но и от приятного осознания собственной уникальности (если кто-то еще из старшеклассников Нью-Проспекта и употреблял мифический наркотик Кейси Джонса[64], Перри об этом не знал), и оттого, что два умудренных опытом человека двадцати с лишним лет общаются с ним как с ровней. Они оживленно обсуждали, помимо прочего, самые интересные наркотики, которые им доводилось пробовать, наркотики, которые им больше всего хотелось попробовать (пейот, признался Медведь), счастливую звезду, которую Перри следовало благодарить за то, что его не ограбил урод, сидящий на игле, мягкие по сравнению с синтетическими наркотиками алкалоиды растительного происхождения, не превращающие своих потребителей в параноидальных безумцев, эксперименты доктора Зигмунда Фрейда, лицемерное различие между наркотиками, которые продают по рецепту, и нелегальными, слухи о воссоединении Beatles и раздражающую напыщенность Grand Funk Railroad. Перри было очень весело, и даже веселость способствовала его недреманной рациональности. В первую очередь ему необходимо заслужить расположение и доверие Медведя. Во вторую – отвлечь внимание от бросающейся в глаза разницы между ним и Медведем, заключающейся в том, что Медведь добродушен. Медведь с одной понюшки становился еще счастливее и во второй не нуждался. Перри, ходячая противоположность добродушия, причем в энной степени, отчаянно старался контролировать глаза, не в силах отвести их от кокаина.

Выяснилось, что за добродушием Медведя скрывается непреклонная воля. Кокаином он приторговывал от случая к случаю, поскольку не всегда получалось раздобыть оптовую партию, и прочие его клиенты, пусть малочисленные и редкие, хранили ему верность. Перри как новичку полагалось всего полграмма. Он предложил надбавку, если ему продадут больше, но Медведь притворился, будто не слышит. Медведь действовал нерационально: для Перри было утомительно и небезопасно приходить к нему за наркотиками так часто, – но Перри, движимый рациональностью, решил выждать несколько недель, чтобы их отношения укрепились, и уж тогда предложил Медведю новую сделку.

на двери у нее была цепочка, но я видел, что творится внутри, во мне бурлила пинта виски заодно с шестеркой больших, на ней был халат, халат был распахнут, и я разглядел одну весьма похотливую грудь, горящую желанием оказаться возле моего рта.

Медведь присвистнул.

– Это ж дофига сколько.

— Вера, крошка, — сказал я, — думаю, мы могли бы стать хорошими друзьями, очень хорошими, я прощаю тебя за то, что ты позвонила копам, впусти меня.

– Я с готовностью заплачу авансом за хлопоты.

– Дело не в деньгах.

— нет, нет. Бук, мы никогда не сможем стать друзьями! ты ужасный человек!

– Общаться с вами – одно удовольствие, но, на мой взгляд, лучше нам видеться реже. Вам так не кажется?

грудь все молила меня и звала.

– Честно? Я думаю, ты употребишь все, что получишь, и вернешься через неделю.

– Неправда!