– Одна ночь, две, – презрительно произнес Джей. – Ведь можно продлить расставание, можно остановить разложение. Хотя в конце концов оно все равно настигнет. Почему бы не насладиться ими по полной? В то время как ты пудришь, моешь, у меня роскошный обед.
– Расскажи мне, как ты их готовишь.
– В общем или в деталях?
– В деталях, со всеми приправами.
Джей улыбнулся в ответ, его забавляло мое неуемное любопытство. Он начал рассказ, глаза прищурились и помрачнели от удовольствия, с которым он описывал свои кулинарные достижения.
– Я разбиваю их на соразмерные куски и отдираю мясо от кости. Поначалу я изрядно пачкался, но сейчас приспособился. Теперь мои вырезки выглядят лучше, чем в \"Швегманнс\". Я оборачиваю их в полиэтилен. Храню некоторые органы: печень, если не сильно распотрошу ее в процессе, и сердце, там мясо довольно жесткое, но отличается насыщенным горьким вкусом. Я пытался варить из костей суп, но получилась отвратная похлебка. Человеческий жир слишком прогорклый для потребления. Обычно я отбиваю мясо и жарю его с небольшим количеством приправ. Каждая часть тела имеет свой особенный привкус, и тела отличаются друг от друга.
– Конечно. Жизнь человека более разнообразна, чем у свиньи или скота.
— Ну что же, — наконец говорит Брудаль и оборачивается к Карен. — Поговорим на обычном доггерландском, чтобы всем было понятно. Итак, мужика убили. Нужны подробности?
Вместо ответа она вымученно улыбается, думая, что за последние сутки получила слишком большую дозу судмедэксперта. А тот после небольшой драматической паузы продолжает:
— Словом, все указывает на то, что Стуубу нанесли сильный удар в челюсть слева, по моей оценке, скорей всего, просто кулаком. Затем последовал крепкий пинок по голове. Я говорю “пинок”, потому что первый удар свалил Стууба с ног. Согласны?
– Именно, – улыбнулся Джей. – Ты понимаешь толк в деле.
Свен Андерсен и Сёрен Ларсен кивают. Брудаль шумно сосет размякший сахарок и разгрызает его.
– Привет, Джей.
— Затем его тащили волоком, спиной вниз, что подтверждают гематомы под мышками, а также повреждения, о которых мы говорили ранее. Ну, а потом его просто столкнули с обрыва, на что указывают слабые синяки на правом плече и бедре. Когда это произошло, он, скорее всего, был без сознания либо по меньшей мере находился в весьма сумеречном состоянии, но фактически причиной смерти стала черепно-мозговая травма, полученная при падении на каменный выступ. Вы согласны?
Мы вздрогнули, вырванные из мечтаний, и подняли глаза. Из матовой толпы материализовалась фигура с медовой кожей и лоснящимися волосами. Он был стройнее, чем остальные подростки в черном, но тоже носил серебряные серьги в ушах и щедро подвел глаза карандашом – восточные глаза, словно длинные камни обсидиана, делали его старше своего возраста. В остальном его лицо было очень юным.
Я видел, как в голове Джея мелькают возможные продолжения ситуации. У него непроницаемый взгляд, но не настолько, чтобы одурачить меня. Кем бы ни был этот парнишка, он явно знает Джея и питает к нему лучшие чувства. Поэтому Джей и попал в неловкое положение и теперь думал: а) буду ли я ревновать, если он представит нас друг другу; б) будет ли ревновать юноша и скажет ли он что-нибудь, чтоб уязвить меня; в) поставит ли он под угрозу мою анонимность.
— Целиком и полностью, — кивает Сёрен Ларсен. — Предварительный осмотр обуви и одежды подтверждает, что все было именно так. Как мы и предположили еще вчера. То есть ничего нового.
Я чуть ли не с наслаждением смотрел, как ежится Джей, но лишь потому, что извлекал для себя новое из каждой особенности его характера и первый раз за все время видел, чтобы он так сильно замялся. Но я не мог долго смотреть, как он страдает.
— И ни малейших следов сопротивления, — добавляет Брудаль, — а значит, его явно застали врасплох. Иначе говоря, на разоблачительный эпителий под ногтями можешь не надеяться.
– Добрый вечер, – произнес я самым учтивым голосом, слегка толкнув ногу Джея под столом. – Я Артур, кузен Джея. Приехал в Новый Орлеан в отпуск.
— Ладно, — разочарованно вздыхает Карен. — А что скажешь об общем состоянии его здоровья? Никаких заметных отклонений?
– А... Меня зовут Тран.
— Ну, печень, пожалуй, не ахти, но для большинства мужчин его возраста в нашей стране это вполне нормально. Ничего из ряда вон выходящего. Никаких инфарктов, сосуды вообще на удивление эластичные. Я отправил несколько проб на анализ; правда, результаты будут небыстро, ведь сейчас чуть не все на больничном. На твоем месте я бы ничего интересного не ждал. Вероятно, он бы мог прожить еще лет пятнадцать-двадцать, если б умерил отношения с бутылкой и если б его не сбросили с обрыва.
Когда парень жал мне руку, на его лице мелькнуло удивление, потому что я скользнул пальцами вокруг запястья.
— А что у тебя? — обращается Карен к Сёрену Ларсену. — Нашел что-нибудь полезное?
– Вы из Лондона? – спросил он, придя в себя.
— Под ногтями, как уже сказано, ничего, на одежде несколько пятен и волосков, вероятно в основном его собственных и собачьих. Но опять-таки…
– В десятку.
— …потребуется несколько дней. Знаю.
– Вы, случайно, живете не в Уайтчепеле?
— Возможно, даже больше. Праздники, черт бы их побрал, и у нас в отделе тоже дефицит людей. До Нового года я бы на ответы не рассчитывал.
– Нет. В Кенсингтоне, – соврал я. Никогда не жил в богатом районе. Там люди слишком много внимания уделяют соседям. Хотя даже мои соседи в Брик-стоне в итоге нажаловались. – А что?
— Вот черт, а сверхурочно поработать никак нельзя?
– Ну, просто... – Он пожал плечами – очаровательное движение, если учесть его субтильность. – Я читал о Джеке-потрошителе.
— Потолкуй с Вигго Хёугеном. Только я не уверен, что он сочтет нужным раскошелиться по этому случаю. Бо́льшую часть бюджета сверхурочных уже потратили, на мурбекского психа.
– Правда? А ты знаешь, что он подбирал места убийств так, чтоб на карте образовался крест? – Тран покачал головой, и я продолжил: – Если обозначить его преступления на карте Лондона, то все, кроме последнего, лягут на довольно ровный крест. Вряд ли это случайное совпадение.
Карен вздыхает. Нападения насильника в северном Дункере действительно потребовали больших ресурсов. Увы, безрезультатно. И что в этом деле им больше повезет с уликами, кажется вдруг тщетной надеждой. С проверкой отпечатков пальцев из дома Фредрика Стууба задержки не будет, только и они вряд ли помогут, если отсутствуют в базах данных.
– А что было с последним? – выпалил Джей.
— Ну что ж! — Брудаль хлопает ладонями по столу, словно подчеркивая, что для него совещание закончено. — Справляйся сама, Эйкен. Лично я намерен собрать вещи и отправиться домой. Подвезешь, Сёрен?
– Там он просто сорвался, – ответил Тран. – Раздел девушку и вырвал все органы. Он должен был покрыться кровью с ног до головы, но никто не видел, чтоб он выходил из здания.
16
– Это единственный случай, когда он действовал внутри помещения, – отметил я. Джей сердито посмотрел в мою сторону. – Извини, но когда живешь в Лондоне, приходится быть в курсе.
– А мне это кажется интересным. – Тран скользнул за стол рядом с Джеем, которому явно было не по себе. – Мне нравится читать об убийцах. Я часто думаю над тем, как работает их мозг.
Карен обводит взглядом гостиную — и на нее сразу же, как удар дубинкой, обрушивается усталость. Выдвинутые и перевернутые ящики письменного стола, горы книг и газет на полу, перекошенные картины на стенах. Пол завален всем тем, что, наверно, лежало в ящиках: квитанциями, оплаченными счетами, фотографиями. На кухне и в спальне то же самое — все сорвано с места, будто в доме Фредрика Стууба орудовал бульдозер. Сёрен Ларсен, пожалуй, прав, думает она. В этом хаосе сквозит что-то нарочитое, почти театральное.
– Уже есть собственные догадки? – улыбнулся я ему. Джей со стуком поставил стакан пива на и без того поцарапанный стол.
Криминалисты свою работу закончили, отпечатки пальцев, волосы, следы обуви зафиксированы, как в доме, так и вокруг него. Прежде чем они распрощались после вскрытия, Ларсен вручил ей связку ключей к новому замку и разрешил доступ.
– Знаете, с удовольствием посидел бы тут и проговорил об извращенцах всю ночь, но нам надо идти. Кажется, я оставил на плите кофейник.
“Мы свое дело сделали, теперь твой черед, вдруг что-нибудь найдешь. Knock yourself out!”
[6] — сказал он.
Ничего ты не оставлял, подумал я. Если Джей пытается увести меня от столь красивого сговорчивого мальчика, то у него должна быть на то веская причина. Меньше всего мне хотелось встать и уйти. Я уже тщательно присмотрелся к этому парнишке, он чуть ли не молил нас о внимании.
Спасибочки, думает она сейчас, копнув мыском ботинка кучу рекламных листовок. Чтобы собрать и каталогизировать все это барахло, нужны помощники. И без подкрепления из центра, черт побери, никак не обойтись. Турстейн Бюле — человек дружелюбный, готовый помочь, но до невозможности корректный и осторожный. А мне нужен такой, что не боится противоречить и имеет собственное мнение.
– О, не буду тебя задерживать. Я тут просто дожидаюсь музыкантов. – Тран указательным пальцем коснулся языка. – Чего-нибудь хочешь, Джей?
Карен знает, что несправедлива. Турстейн Бюле превосходно знает здешние обстоятельства, без него они вообще будут топтаться на месте, кто бы ни приехал из центра, чтобы подключиться к расследованию. Бюле все время старался помочь, мало того, пригласил ее к себе домой. С покаянной улыбкой она оборачивается к коллеге:
— Пожалуй, тянуть не стоит. Приступим?
– Нет.
Бюле кивает, но не двигается с места, нерешительно озираясь по сторонам.
– Ладно... увидимся позже. Жаль, что ты не можешь остаться послушать группу.
— Для начала быстро все просмотрим, вдруг что найдем, а детальный перечень составим позднее, — продолжает Карен.
– Они так хорошо играют? – спросил я.
– Я их обожаю. Собираюсь напиться и танцевать, а потом на рассвете доберусь пешком до \"Хаммингберда\".
— Вообще-то можно заранее предположить, что ничего интересного мы в этом разгроме не найдем, — говорит Бюле. — Ведь как раз интересное наверняка унесли.
– Ты любитель долгих одиноких прогулок?
Тран пожал плечами.
— Так-то оно так. Но может обнаружиться что-нибудь, косвенно указывающее на некий любопытный момент в жизни Стууба. У Ларсена возникло ощущение, что все это искусственно. А вы как думаете?
– Там недорого. И никто не спрашивает паспорт. Я остановился под именем Фрэнк Бут. Да и как знать? Может, я и не буду так уж одинок. Может, я сегодня встречу загадочного незнакомца.
Бюле садится на темно-коричневый диван, нагибается, наугад поднимает с полу кучу бумаг.
Он одарил Джея взглядом, полным тоски.
– Будь осторожен, – предупредил я. – Никогда не знаешь, на кого нарвешься. Правда, Джей?
— Может быть. Трудно сказать.
Джей смог только покачать головой.
Разумеется, думает Карен.
– Постараюсь. Приятно было познакомиться, Артур. Еще увидимся где-нибудь во Французском квартале?
– Надеюсь, – ответил я.
* * *
Мы пересекли Джексон-сквер, решив по пути домой зайти в бакалейную. По багровому небу жемчужиной катила полная луна. Шпиль собора уходил ввысь, пронзая вены облаков. На мощеной улице внизу пил, пел, веселился и просто спал всякий сброд – полуночные обитатели площади.
В молчании они начинают поиски неведомо чего. Бумаги, счета, письма. Поднимают их, читают, просматривают, откладывают в сторону.
– Мы должны заполучить его, – заявил я с полной уверенностью. – И он будет наш.
Джей активно затряс головой:
— А тайник они проверили, как вы думаете? — немного погодя спрашивает Бюле.
– Я тебе уже сказал – это невозможно. Он местный.
– Не важно. Я хочу его. Я хочу съесть его, Джей.
Карен поднимает взгляд от кипы счетов, недоуменно глядит на него.
– Эндрю...
— Тайник?
– Он идеальная жертва.
– Нет. Он самая неподходящая жертва.
— Ну да, секретный шкафчик или ящик, что-нибудь в этом роде. В таких старых домах всегда где-нибудь есть тайник, чаще всего на кухне. Или у вас на Хеймё так не принято?
– С практической точки зрения, возможно, и так. Но ты не замечаешь воли судьбы. Этот мальчик создан для нас, Джей, и мы его получим.
– Ни в коем случае.
В голове у Карен брезжит смутное детское воспоминание: кузены показали ей кое-что за передней панелью в теткиной кухне. Тайный, запретный клад, который Финн с заговорщицкой серьезностью показывал ей, меж тем как Одд и Эйнар стояли у двери на стреме. Ничего не трогая, Финн позволил ей взглянуть на припрятанные сокровища: коричневый конверт, пачку денег, перехваченную толстой красной резинкой, пару золотых сережек и несколько колец. Карен вся дрожала от напряжения, замирая от восторга, что ее посвятили в тайну, и вместе с тем понимала, что им здорово достанется, если тетя Ингеборг узнает, чем они тут занимались.
Мы пересекли улицу, на которой воняло канализацией, обогнули собор и оказались у бакалейного магазина на Ройял-стрит. Я открыл Джею дверь. Он взял пластмассовую корзинку из стопки и пошел по узким рядам, набирая горчицу, каперсы, острый перец, какого мы раньше не пробовали. Я молча следовал за ним, улыбаясь про себя, ожидая благоприятного случая. Джей толком не покупал еды, только приправы. Я знал, что смогу заставить его посмотреть на мир моими глазами.
Один-единственный раз она видела этот тайник с сокровищами. И ей даже в голову не приходило, что такое же диковинное укрытие могло существовать во многих домах.
Девушка на кассе приподняла баночку с густой вязкой красной массой:
— Нет, насколько я знаю, — отвечает она. — Вы имеете в виду, что на Ноорё тайники есть у всех?
– Что там внутри?
Бюле смеется.
– Чатни, – ответил Джей.
— Не у всех, конечно, но обычно есть, пусть даже теперь они особо не используются. Они потеряли смысл, когда полиция и таможенники узнали, где народ их устраивает. Но люди постарше до сих пор от них не отказались, поскольку вору трудно их найти, он ведь спешит поскорей ухватить что-нибудь на продажу.
– И что вы с ним делаете?
Как и южанину-криминалисту, думает Карен.
– Его подают к мясу, – скривился в полуулыбке его рот.
Как же он нравился мне в то мгновение. Бессовестная глубина глаз, путаница прямых светлых волос на бледной шее, ворох секретов, скрывавшихся под благородным сводом черепа. Я знал, что я умнее Джея. Хоть он и не лишен сообразительности, круг его восприятия крайне ограничен. Он с таким самозабвением погрузился в мир мучений и деликатесов, что с трудом концентрировался на чем-либо вне этого мира. Это делало его несколько неземным, он словно дух, который застрял на нашей планете и одержимо повторяет одно и то же действие в попытке выполнить его правильно. В моей прошлой жизни я всегда сам содержал себя, сводил концы с концами. Я не мог представить, чтобы Джей зарабатывал себе на пропитание. Да, я, более опытен в делах повседневности. Но в тот момент я знал, что Джей – высшее животное для ночных забав.
* * *
Выйдя из магазина, Джей остановился купить газету у калеки. Угол авеню Святого Петра и Ройял-стрит изобиловал разнообразными проявлениями ночной жизни Французского квартала. Напротив играли музыканты, печальные голоса созвучно пародировали саксофон. Мужчина в грязной, изношенной армейской куртке, с мокрой от слюны серой бородой, бранился, разговаривая сам с собой. На маленьком мотороллере подъехал равнодушный ко всему полицейский.
Прошло десять минут — Бюле простучал стены и половицы, прощупал переднюю панель, открыл шкафы, тоже прощупал, сравнил внутренние и внешние размеры, а Карен, сидя на кухонном стуле, завороженно следила за его манипуляциями.
Мы с Джеем направились вниз по Ройял-стрит. Не успели мы пройти квартал, как из темной улочки протянулась тощая рука с грязными ногтями. – Ребята, у вас не найдется мелочи? У железных ворот сгорбившись сидел парень. Крысиные пряди длинных рыжих волос свисают на лицо, сохранившее, несмотря на истощение, волевые черты. Самой притягательной частью были глаза: лазурно-голубые зрачки, обведенные тонким черным кругом. Погода стояла сырая и прохладная, но на нем не было куртки, и я заметил, что внутренняя поверхность локтей испещрена шрамами и следами от игл – некоторые почти зажили, некоторые были столь свежими, что через них проступала кровь.
Он оборачивается к ней, вздыхает:
– Да, у меня вроде есть мелочь.
— Увы, я обещал слишком много. Либо тайника нет, либо он чертовски хорошо запрятан.
Джей залез в карман и вынул свежую банкноту в пять долларов. При виде такой бумажки у парня расширились глаза, но он не протянулся за ней, пока Джей не предложил ее сам. Одной червивой рукой он убрал с лица волосы, другой одновременно засунул пятерку в туфлю. Он не улыбнулся, лишь одарил Джея долгим хмурым взглядом в знак благодарности. Мы с Джеем переглянулись и приняли решение.
Впервые Карен слышит от Турстейна Бюле бранное слово и чувствует, как руки бессильно опускаются. Во время встречи со священником, Эрлингом Арве, она поняла, что Бюле не только коллега, у которого ради сотрудничества с местной полицией необходимо поддерживать доброе настроение, но еще и усердный прихожанин. Утомительно постоянно быть приятным, постоянно держать язык на привязи, сдерживаться, когда страсть как охота чертыхнуться. В следующий миг ей уже не до размышлений.
– Хочешь заработать? – спросил Джей.
Турстейн Бюле стал на четвереньки перед большим дубовым шкафом с тарелками и стаканами. Он уже один раз обыскал его, но сейчас подсовывает пальцы под широкий цоколь и дергает.
– А что нужно делать?
— Бинго!
– Мы живем здесь недалеко. Если присоединишься к нам на вечер, то сможешь помыться, поесть...
Весь дециметровый цоколь выдвигается вперед, открывая что-то вроде противня или неглубокого ящика. Карен встает так поспешно, что резкая боль пронзает колено, бежит по бедру к паху. Вместе они заглядывают в тайник Фредрика Стууба.
– Как насчет денег?
Несколько секунд слышно только тиканье стенных часов над обеденным столом, потом Карен нарушает молчание:
Он говорил быстро, почти безжизненно. Так говорят все наркоманы. Я кое-что знаю о молодых уличных наркоманах: за наличные они сделают что угодно, но им нужно четко знать, сколько им заплатят.
— Ничего не трогайте. — Она кладет руку на плечо Бюле. — Можете принести из машины пакет для улик? Возьмите большой.
– Ну... – Джей изобразил задумчивость. – Я дам тебе сотню за вечер.
Она достает из кармана пластиковые перчатки и осторожно вынимает из тайника портативный компьютер.
В глазах парня сверкнуло ликование.
– Меня устроит. Только нужно сначала повидать одного друга.
Джей раздраженно поднял бровь:
17
– Мы не собираемся ждать, пока ты ширнешься. Слушай, неделю назад я повредил спину, и у меня с тех пор остался морфий. Тебе пойдет?
Может, позвонить сперва? — думает она. Сказать, что она на Ноорё, и спросить разрешения заехать. Но решает, что не стоит. Предупредишь — и тетка неизбежно почтет своим долгом устроить пирушку. Наверняка бросится к телефону и обзвонит всю родню Карен: кузенов, их детей, троюродных братьев, а глядишь, еще и их жен и детей. Но не заехать к Ингеборг и Ларсу нельзя, не отвертишься. Ведь они обязательно узнают, что она здесь, на острове, и никогда ей не простят, если она их не навестит.
– Морфий? – Парень выпрямился. – Какой морфий?
Впрочем, сказать по правде, после стольких лет ей хочется снова повидать их и усадьбу. Что ни говори, там прошла значительная часть ее детства.
– Таблетки в полграна, – пожал плечами Джей. – Я их почти не пил. Думаю, осталось десять-двенадцать.
И, вероятно, как раз оттого, что она не бывала здесь много лет, воспоминания законсервированы, словно в банках с формалином. Она может доставать эти банки и смотреть на них. Поворачивать так и этак, и содержимое ничуть не меняется. В памяти все в точности такое, каким было когда-то.
– Да, это приведет меня в чувство.
Овцы, обычные серые и ее любимицы, черно-белые, с мягкой курчавой шерстью. Ягнята, которых она помогала кормить из бутылочки; всегда ведь какая-нибудь овца погибала при окоте, всегда кто-нибудь из кузенов находил на выгоне тощего сиротку, едва не околевшего с голоду.
Он с трудом поднялся на ноги, вскинув на плечо грязный мешок. Парень оказался выше, чем я ожидал, и до слез худой: интересно, найдется ли мясо на этих голых костях.
– Как тебя зовут? – спросил я.
Вечерами дядя Ларс и кузены иной раз, выходя на лов, брали ее с собой. Собственный ее отец, который в отличие от зятя жил тем, что дает море, никогда ее с собой не брал. Но здесь ей разрешалось быть с ними, когда они рыбачили в шхерах возле Гудхейма. Лишь много лет спустя она сообразила, что ловля неводом уже тогда была под запретом.
– Здесь меня называют Пташка.
– Кто тебя так называет?
А Ингеборг, строгая папина сестра, могла испепелить тебя взглядом, если начнешь есть, прежде чем прочтена застольная молитва, или рвешь ягоды прямо с куста. А могла потрепать шершавой рукой по щеке и сказать:
– Да всякие мудаки, которым делать не хрен.
“Как по-твоему, Синичка, не испечь ли нам с тобой вкусный песочный пирог. Сходи принеси из курятника четыре яйца, а я пока достану муку. Возьми четыре маленьких, слышишь?”
Яйца. До сих пор, как вспомнишь, чувствуешь во рту их вкус. Обычные куриные яйца, прямо из гнезда. И утиные, большие, размером с ладошку. Она помогала их собирать, но не помнит, чтобы их когда-нибудь ели, утиные яйца и крупные куриные шли на рынок в Турсвик.
Не совсем соответствует нашему вкусу, но Джей оценил ироничный ответ, как и я.
Рынок. Не старый, будничный в Люсвике, а большой. Каждую субботу возле гавани, по другую сторону пролива. Паромом через пролив, ветер в волосах и окрики: не влезай на поручни! Длинные прилавки на козлах, где фермеры и рыбаки раскладывали свой товар и наперебой выкрикивали предложения, от которых невозможно отказаться, заманивали недоверчивых южан и простофиль-туристов, чтоб заставить их раскошелиться. Возгласы и приветствия, всегда на подчеркнуто местном диалекте с острыми, как лезвие ножа, согласными. Почему-то торговля тогда шла лучше, говорил Финн.
В ящиках со льдом — треска, зубатка, сельдь, палтус, пикша, морская щука и линек. Мотки расчесанной и пряденой шерсти, серые, черные и почти совершенно белые. Грубошерстные носки и варежки, дубленые кожи. Бутылки с черносмородинным соком, ящики с ягодами и грибами на продажу: малина, черника, смородина и лисички. Крыжовник и овечьи грибы они ели сами. А вдобавок все то, что никогда не попадало на прилавок, но продавалось из багажников и кузовов: автозапчасти, “антиквариат”, а в самом дальнем углу в белых пластиковых бидонах — “ноорёский сок”, не имевший к смородине ни малейшего отношения.
И запахи. Все ее воспоминания словно пропитаны запахом смолы, дизельного топлива, рыбы, овчины и теплой малины.
* * *
Сейчас, когда Карен въезжает в ворота и обводит взглядом двор, у нее такое ощущение, будто она встретила старую подружку детских лет и годы эту подружку в самом деле не пощадили. Возле сарая — ржавый автомобильный остов, а рядом трактор, который, похоже, давным-давно стоит без дела, там же груды досок и железяк. Трава вокруг этого хлама разрослась так буйно, что подойти можно, только если ее скосить. Лишь жилые дома выглядят так же, как в детстве. Двухэтажная гранитная постройка в центре и еще две по бокам, той же высоты и материала. Все под крышей из красной черепицы, а не из традиционного черного шифера.
Вернувшись к дому, Джей нажал пару кнопок на панели сигнализации, и ворота открылись. Настроенные на движение датчики автоматически залили двор мягким светом. Пташка несмело шагнул внутрь, словно знал, что идет на смерть, но не придавал этому значения. Рыжие волосы свисали до лопаток, перепутанные и издерганные. Я подумал, каким красивым он мог бы быть в каком-нибудь параллельном пространстве. Но тотчас начал узревать его красу и в нашем.
В детстве ей казалось, что усадьба выглядит шикарно, прямо как помещичья, с флигелями и примечательно красной кровлей, а не скучно черной, как дома. Сейчас, подойдя ближе, она видит, что кое-где черепичин недостает, а иные лежат разбитые возле бочки с водой на углу. И господскую усадьбу ничто не напоминает — ни земляной погреб с его поросшей травой крышей, ни надворные постройки, ни курятник, ни сарай, ни возделанный участок на склоне. И позади всего этого грозно высится Скальвет. Точно неприступная стена, заслоняющая море. Горы никогда ей не нравились, особенно в детстве и особенно в грозу. И сейчас, глядя на них, она осознает, что ей по-прежнему не по себе от их могучей недвижности.
Полчаса спустя я лежал на краю кровати, уставившись в бессознательное лицо Пташки. У Джея действительно был морфий от боли в спине, которую он надорвал, перенося в рабский барак большой холодильник. Мы наблюдали, как парень приготовил дозу и загнал ее в вену своей же иглой. У нас одновременно участилось дыхание, когда в прозрачный раствор попала кровь. Как только холодные глаза моргнули и закрылись, Джей растянул Пташке руки и приковал костлявые запястья к кровати. Парень что-то слабо пробурчал в знак протеста. Я расстегнул его штаны и спустил их до колен.
Все-таки зря она сюда поехала.
В ту же секунду дверь распахивается, и прежде чем она успевает дойти до середины двора, навстречу ей с громким лаем мчится большая овчарка. Не раздумывая, Карен садится на корточки.
Вскоре мы раздели его донага, привязали ноги за лодыжки ремнями из бараньей кожи, что показалось мне слегка смешным. Я целовал его соски, ребра, вогнутый живот. Когда я начал сосать его член, он тотчас встал и остался напряженным до конца. Мне это всегда нравилось в юных наркоманах. От Пташки исходил резкий запах пота, пусть зловонный, зато человеческий.
— Ну что ты, Хейсик, — говорит она и тотчас спохватывается.
– Мне нравятся ребята на героине, – прошептал Джей. – Пока они молоды и не слишком истощены, у их плоти имбирный привкус.
– А как насчет риска?
Конечно же, это не Хейсик. Ему было бы теперь сорок лет.
– ВИЧ? Если он найдет меня, то я приму его с благословением. Может, он уже во мне. Если так, добро пожаловать.
Джей перегнулся через распростертое тело и поцеловал меня, скользнув языком глубоко в мой рот, обхватил ладонью шею. Меня удивило его отношение к СПИДу, но спорить я не стал, в конце концов, мне еще никогда не было так хорошо.
Голос от крыльца резко, как удар бича, командует:
Пташка застонал. Мы взглянули на него. Веки трепетали, язык облизывал шершавые губы. Я поднес к нему бутыль рома со стола, и он с благодарностью впился в горлышко.
— Место!
– Воткни ее поглубже в глотку, – предложил Джей. – А потом разобьем ее.
Большая собака тотчас повинуется, ложится на брюхо, выдвинув голову вперед. Глядит на Карен, тихонько ворчит. Карен медленно встает, с бьющимся сердцем, краем глаза примечая оскаленные верхние зубы и стараясь не встретиться с овчаркой взглядом.
Я пропустил реплику мимо ушей, приподнял Пташку за худые плечи, словно баюкая малыша. Губы Джея едва коснулись моей головы в коротком заботливом поцелуе, затем он встал с кровати. Я погрузился в аромат послушного тела, которое было в моем полном распоряжении.
— В чем дело?
Хотя Пташка стал податлив не из-за сексуального желания, а из-за сильного наркотика, его состояние вызвало у меня ностальгию. Как вы помните, мои последние две жертвы, ассистент Уорнинг и бедный Сэм, боролись за жизнь, истекали в муках кровью. (Доктора Драммона я не беру в расчет: это не тот человек, которого я выбрал бы сам, и его смерть наступила беспрепятственно скучно.) Теперь передо мной лежал грязный красивый мальчик, недвижно ожидая ножа. Это напомнило мне о прошлом.
Голос на крыльце звучит недоверчиво и недружелюбно. Но безусловно знакомо.
Карен, уже выпрямившись, отводит взгляд от собаки, прищурясь, смотрит на дом. Мужчина, стоящий на пороге, одной рукой сжимает дверную ручку, а другой заслоняет глаза от яркого света лампы над входом. Рядом мелькает в окне еще какая-то фигура, явно с интересом наблюдает за происходящим во дворе.
Я пронесся обратно до своего первого раза. Мне тогда было семнадцать, и я был робким прыщавым юношей, который как-то втерся в компанию панков, пышущих тестостероном и повстанческим духом. Мы с одним мальчишкой проникли в заброшенное офисное здание, уже не помню, что мы там искали. Он сказал, что сделает все, что я попрошу, и я приказал ему встать передо мной на колени, а потом ударил его кирпичом и положил на письменный стол. Мне было даже приятно, когда его вырвало на запыленную крышку стола. Из него к тому моменту уже вытекло немало спермы и крови, и разные жидкости перемешались на стекле. Я испачкал в них руки, намазал себе грудь и потом вниз, к скользкому сочленению моего пениса и его заднего прохода. Хотя я уже практически убил его, у меня не могло возникнуть мысли, что он тоже умудрится убить меня, месяцы или даже годы спустя, в более жестком свете другого десятилетия. Стоял 1977 год, Сид Вишес был еще жив, и никто не боялся флюидов чужого тела. Из них рвота ценилась меньше всего, но, насмотревшись, как наши жалкие герои режут себе вены, сморкаются соплями, испражняются у всех на виду, уже не огорчаешься безобидной струе желчи, вытекающей изо рта любовника. В конце концов, музыканты блевали прямо со сцены, чтобы показать свое презрение нам, их почитателям. А презрение, несомненно, лучший способ выразить любовь.
Джей подкрался сзади, погладил меня вдоль позвоночника, вложил в руку что-то гладкое и холодное. Я поднял голову с груди юноши. Оказалось, что я держу охотничий нож с удобной рукояткой и зазубренным лезвием в полных восемь дюймов длиной.
Карен медлит. Если откликнуться, собака может напасть снова. Тень в окне исчезает. Секундой позже мужчину отталкивают в сторону, и сердитый женский голос восклицает:
– Он принадлежал моему прапрадеду, – сказал Джей.
— Да отойди ты, Ларс, неужто не видишь, кто это. Ко мне, Якко! Господи, Карен, малышка, неужто и впрямь ты?
– Я люблю тебя, Джей.
* * *
– Не могу сказать того же. Если бы я тебя любил, мы были бы скорей всего оба мертвы. Но я знаю тебя, Эндрю, такого я еще никому не говорил.
– Я тоже тебя знаю. Джей задрожал.
Спустя несколько минут Якко скрылся из виду, крепкие руки обняли Карен и провели на кухню.
– Давай же. Сделай это как тебе нравится, но прямо сейчас. Я хочу видеть, как он умирает.
— Надолго останешься? Могла бы и позвонить, я бы приготовила что-нибудь вкусненькое. Господи боже мой, как же я рада тебя видеть.
Я приложил кончик ножа к горлу парня, к сочленению ключиц. Он был столь острым, что проткнул кожу от легкого нажатия. Вышла бусина крови, очень темная на пергаментно-бледном фоне, затем перекатилась через косточку и полосой стекла по левой груди.
Ингеборг крепко держит Карен за обе руки, озабоченно разглядывает. Интересно, что она видит, опасливо думает Карен. Ведь свои суждения Ингеборг высказывает напрямую. Но вместо излияний и расспросов хозяйка быстро командует:
Я всегда смеюсь над писателями, которые используют фразу \"что-то переломилось внутри него\" в качестве прелюдии к акту насилия. Единственный раз во мне что-то переломилось, когда я принял решение покинуть тюрьму, сиюминутное облегчение пришло ко мне так резко, словно щелкнули прутья, которые сковывали сердце годами. Однако когда я увидел первую каплю крови – всегда, когда я видел первую каплю, – во мне что-то таяло. Будто стена из земли размякла и поплыла под сильным дождем, будто раскололась глыба льда и хлынула свободная река.
— Ларс, сходи в погреб, достань из морозилки рагу и позвони мальчикам, пусть идут сюда. Карен, снимай куртку, садись в кухне на диван, а я дам тебе попить.
Ларс послушно семенит прочь, а Карен сжимает губы, чтобы не рассмеяться, когда видит свет на лестнице погреба в виде эллипса меж кривых ног дяди, потом тот исчезает, направляясь к морозилке.
Нож рассек кожу и мышцы, опускаясь в грудину. Достигнув углубления между ребер, он вонзился в тело. Не было ни сопротивления, ни агонии, привязанный Пташка лежал недвижно, позволяя вскрывать себя, как рождественский подарок. Я отодвинул в сторону его твердый член, когда лезвие уткнулось в лобковую кость. Тело оставалось цельным, несмотря на узкую красную ленту, что протянулась от горла до промежности. Вдруг рана раскрылась, словно цветок, обнажив свое содержимое: изобилие редких флюидов и зловонных алых драгоценностей... Гробница болезни.
Бесполезно, думает она, озираясь в кухне, меж тем как снимает куртку и вручает ее ожидающей тетке. И, к собственному облегчению, наконец замечает то, что высматривала. Не свидетельство, что время в большой кухне остановилось, не сентиментальные воспоминания о выпечке песочного пирога или долгой готовке на старой плите. Она высматривала подтверждение, что сможет уйти отсюда, особенно не засиживаясь. Микроволновку.
Без микроволновки рагу быстро не разморозишь, а Ингеборг ни за что не отпустит племянницу, не накормив ее как следует.
Время замедлило ход, когда мы уставились на зияющую полость. Я не мог коснуться ее. Наконец Джей взялся за края и раздвинул их. Стали лучше видны узловатые пузырьки и завитки ткани, проистекавшие из органов, из самого мяса. Они были везде, словно какие-то зловещие грибы, вызывающе белые на фоне красной и розовой плоти.
Карен с благодарностью принимает стакан с черносмородинным соком, откидывается на спинку дивана. Вкус первого же глотка возвращает ее в детство. Ингеборг придвигает стул, садится рядом.
– Что это? – спросил я. – Что-то вроде раковых клеток?
— Ну, овечка моя, рассказывай. Как твои дела? Мы ведь не виделись… Боже милостивый, сколько же мы не виделись?
– Нечто ядовитое... от наркотиков... или от воздуха... или воды.
* * *
Джей надавил на один из бледных узелков и понюхал палец, покрывшийся тонкой пленкой крови и слизкого вещества.
Карен незачем напрягать память. Она точно помнит, когда была здесь последний раз. 16 июня ровно одиннадцать лет назад. В четверг. Рано утром она и Джон с Матисом на заднем сиденье приехали на пароме из Хариджа в Равенбю и решили сперва заглянуть на Ноорё, а уж потом отправиться прямиком к ее матери в Лангевик.
– Это нельзя есть.
Все вышло спонтанно. Ей очень хотелось, чтобы Матис пережил хоть частицу всего того, что когда-то наполняло ее лето. Хоть один денек. Прошлый раз, когда они приезжали сюда, он был совсем маленький и ничего не запомнил. Теперь ему восемь, и воспоминания сохранятся. Ей хотелось запечатлеть в памяти сына частицу своего детства. Маленький противовес всем летним визитам к родителям Джона в Суррей и поездкам в отпуск в Италию, Испанию и Францию.
Я глубоко вдохнул пару раз, чтобы успокоиться. Я уже вошел в раж, возбудился до невероятной смертоносной силы. Теперь я боялся даже прикоснуться к добыче. Я чувствовал себя как изголодавшийся человек, которого привели к щедро накрытому столу. Нос щекочут ароматные запахи с кухни, а потом передо мной ставят дышащее паром блюдо и сообщают, что повар положил в него яд.
Ей хотелось, чтобы Матис потрогал рукой мягкую шкурку ягненка, попробовал яйцо, которое снесено не несколько недель назад. Хотелось снять с мальчика ботинки и носки, чтобы его ноги хоть на один день забыли твердые лондонские улицы и школьные дворы. Хотелось, чтобы Матис и Джон познакомились с ее родней, собственными глазами убедились, что она говорила чистую правду о руках тети Ингеборг, таких шершавых, что они походили на рыбью чешую, и о кривоногом дяде Ларсе, которому нипочем не остановить удирающих поросят. Об Эйнаре, с большущей щелью меж передними зубами, об Одде, у которого такие рыжие волосы, что народ в поселке сомневался не только насчет того, кто его отец, но и насчет того, вправду ли брюнетка Ингеборг может быть его матерью.
Джей опустился передо мной на колени, на его волосах, руках и обнаженной груди были полосы крови. Он выглядел аппетитно. Я подтянул его к себе, и мы схватились в мокром пятне на простыне. Он резко прошел ногтями по моим ягодицам, по спине, гравируя мою кожу причудливыми узорами. Царапины горели, словно выведенные кислотой. Я швырнул его на постель и забрался сверху, сковал ему руки и впился зубами в бицепс. Почувствовал вкус пота и крови нашего наркомана. Извиваясь подо мной, Джей высвободился и схватил меня за волосы, он дернул их так, что корни застонали. Не понимая, что делаю, я нанес ему резкий удар в челюсть. Скольких юношей я обезоружил именно таким ударом.
Голова Джея вяло свисла вниз. Он упал на спину, закатив глаза. Губы и зубы были покрыты красным, но я не мог понять, его ли это кровь или нашего гостя. Я приподнял ему веки, убедился, что оба зрачка одинакового размера, проверил пульс и дыхание. Я только оглушил его. Я быстро снял наручники с Пташки и надел их на Джея. С ногами возиться не хотелось. Ничего страшного, если он немного полягается.
И о Финне. Старшем ее кузене, у которого плечи шириной с ворота и такие же пронзительно-голубые глаза, как у нее самой. Еще ей хотелось показать им горы, чтобы они глянули на вершину Скальвета, а потом перевели взгляд на морской залив. Чтобы поняли, почему она порой говорила, что Лондон кажется ей слишком маленьким.
Я перевернул его, погладил холмы задней поверхности бедер. Когда я раздвинул ягодицы и провел пальцем вниз по расщелине, он издал тихий недовольный звук. Я замялся, потом все-таки сходил за презервативом и тюбиком смазки, которые, как я знал, лежат в тумбочке у кровати. Через пару секунд на моем твердом члене уже была хорошо смазанная резинка. Я схватил Джея за тазовые костяшки и приподнял, проверил задний проход и скользнул в тугую теплоту нижнего кишечника.
О том лете у нее больше воспоминаний, чем об остальной жизни. Приезд на Ноорё и улыбка Матиса, когда он положил руку на мягкую шкурку ягненка. Она помнит телефонный звонок домой и фырчанье Элинор, когда та сообразила, что они обманули ее на день и сперва заглянули к родне на Ноорё. Помнит ее радость, когда они днем позже, чем рассчитывали, наконец заехали во двор лангевикского дома. Помнит душераздирающий плач Матиса, когда следующим утром за садовым домиком его покусали земляные осы, помнит, как держала его на руках, как Джон звонил в медицинскую консультацию, а Элинор спокойно вышла в сад, нарвала ноготков, достала кусочек сахару и приложила все это к укусам.
Вторжение шокировало Джея до оцепенения, отчего внутренние мышцы дрогнули и сократились. Он застонал, уткнувшись в подушку, беспомощно, яростно. Я укусил его сзади за шею – мой любимый прием с тех пор, как я увидел по телевизору львицу, впивающуюся в свою жертву. В тот же момент я вдавил член в простату и начал потихоньку двигаться. Джей невольно оттаял.
– Все хорошо, – сказал я ему в ухо. – Внутри тебя я, Эндрю. Я тот, кто остался по собственной воле, помнишь? Тебе нужно, чтобы я был в тебе. Так ты сможешь приковать меня к себе навеки.
Помнит поездку на Крит неделей позже. Матис тогда распробовал оливки и съел их столько, что они с Джоном боялись, как бы чего не вышло. Стрекот цикад за открытой балконной дверью, когда они с Джоном занимались любовью, тихо-тихо, чтобы не разбудить Матиса. Помнит она и пляж, где все они просто обхохотались в тот день, что запечатлен на фото у нее на ночном столике дома в Лангевике.
Джей что-то пробурчал в подушку.
Каждое мгновение сохранено, выжжено в ее душе. Последние бесценные воспоминания.
– Что?
Ей не хочется вспоминать осень, болтовню об уроках и телеиграх, снежную жижу первых декабрьских дней. И ссору с Джоном тем утром, когда она злилась, что он с похмелья, поскольку накануне праздновал успешное для “Галлахера, Смита и Хорнби” завершение еще одного сложного делового конфликта. Не хочет вспоминать, как он уверял, что ничего не забыл, что по дороге на работу, как и обещал, непременно отвезет Матиса к зубному, вот только выпьет кофе, а Карен лучше помолчать, пока он хотя бы проснется как следует, и где вообще таблетки от головной боли.
Он поднял голову и четко произнес:
– Тогда сними резинку.
Не хочется вспоминать, как раздраженно сказала, что он не в состоянии отвезти ни сына, ни себя. Не хочется вспоминать, как в сердцах села за руль, полагая, что имеет полное право злиться, так как вынуждена работать шофером у похмельного мужа, вместо того чтобы наслаждаться утренним сном, о котором мечтала уже два месяца. Не хочется вспоминать, как на М-25, в районе Уолтем-Эбби, оставила без внимания, что Джон в попытке примирения положил руку ей на колено. Не хочется вспоминать, как спустя всего лишь три секунды мир перестал существовать.
Я остановился. Когда Джей оглянулся через плечо, на глазах его были слезы.
* * *
– Я серьезно. Если ты собрался меня насиловать, так сделай все как надо. Пусть тебе принадлежит каждая моя клетка.
Шаги дяди Ларса, грузно поднимающегося по подвальной лестнице, возвращают ее к реальности. Карен встречается взглядом с теткой, растерянно, будто совершила дальнее путешествие и вот только что вернулась домой.
— Так ка́к ты? — спрашивает Ингеборг и кладет руку, шершавую, как рыбья чешуя, поверх ее руки.
Наши взгляды встретились, и между нами проскочила какая-то искра, превратившая акт насилия в любовный акт, более интимный, чем убийство юноши. Я вышел из него, снял презерватив и нанес больше смазки на свой пульсирующий член. И задний проход открылся мне с радостью, когда я скользнул обратно – нагой, как новорожденный ребенок. Мы двигались в такт, словно проделали это уже сотню раз, вместе кончили, словно ритмы наших тел полностью совпадали. Когда я впрыснул перламутровый яд глубоко в Джея, он прикусил мои пальцы почти до крови.
18
– Голоден? – спросил я. – Кто выбирает следующую жертву? А, Джей?
Они подходят один за другим, а как же иначе. Полчаса спустя на кухне полно народу, все обнимают ее или жмут руку, смотря по тому, встречались они раньше или нет.
– Ты, – прошептал он в мою ладонь.
Первым является Финн. Он живет здесь, в усадьбе, в одном из флигелей, и как раз вернулся домой из Люсвика, с рождественского праздника у тестя и тещи. Сейчас он подходит к кухонному дивану и раскрывает объятия. Карен встает и исчезает в медвежьих ручищах.
Я обнял мое сокровище. Он был живым, я уважал его безмерно за то, что он признал очевидную обоим правду.
С виду Финн по-прежнему хоть куда, думает она. Стал старше, но все такой же симпатичный, каким она его помнит, хотя черные волосы на висках поседели и он старается втянуть живот, когда кладет руки ей на плечи, отодвигает от себя и медленно качает головой.
Джей в самом деле был идеальным животным для ночных забав.
— Господи, Синичка. Ты ведь должна быть десятилетней девочкой, а не старой каргой, — смеется он.
Однако я укротил его и показал, кто здесь хозяин.
— Финн… — укоризненно говорит блондинка, стоящая чуть сбоку от него.
— Это Яннике, моя жена, да вы ведь встречались раньше. А это — Хвостик. Или поскребыш, как мама говорит. Появился, когда мы уже решили, что ничем не рискуем.
Он выставляет вперед недовольного мальчонку лет тринадцати. Карен роется в памяти и со вздохом облегчения вспоминает имя.
12
– Вот примечательная заметка из вчерашней газеты. Сандра Макнил из Гертруды, штат Луизиана, признана виновной в трех покушениях, которые могут превратиться в три убийства первой степени, если ее жертвы умрут раньше ее. Больная СПИДом Макнил вступала в небезопасный секс с несколькими мужчинами, которых она встречала в барах для одиноких. Трое, у которых обнаружили ВИЧ, подали на нее в суд. Макнил признала свою вину, заявив, что подвергла заражению около десяти человек, скрывая от них правду. Причиной тому было отчаянное желание заиметь перед смертью ребенка. Сандра Макнил на данный момент находится на пятом месяце беременности.
— Йеспер, да? А двое старших — Даниель и Андреас, господи, им, наверно, уже тридцать. Они тоже здесь?
Ну, если бы не плод, я бы дал ей медаль. Она уничтожила по крайней мере трех самцов, а может, и больше, и все потому, что ее биологические часы не перестали тикать после того, как дала отсчет бомба замедленного действия. Сандра, глупая стерва, спасибо за твой прекрасный вклад в человеческую расу. Миру действительно нужен еще один пищеварительный тракт. Будем надеяться, что бедный малыш подхватит ВИЧ, когда проскользнет на свет через твою больную пизду, чтоб твои тупоумные гены как можно раньше прекратили свое существование.
— Тридцать один и тридцать три. Нет, все праздники на платформе работают. И Эйнар тоже. Не смог отказать корешам, но чертовски расстроится, когда узнает, что ты приезжала. И без того злился, что пропустит Рождество.
Обратимся к более уважаемым источникам информации. Вот статья из \"Уикли уорлд ньюс\". Заголовок: УБИЙЦА ВОССТАЕТ ИЗ МЕРТВЫХ! Гомосексуалист, серийный убийца Эндрю Комптон умирает от СПИДа четвертого ноября... а пятого ноября дает деру! Чиновники тюрьмы Пейнсвик не хотят брать ответственность... гм... вот удивили... поскольку маньяк исчез из соседней больницы, куда был доставлен на вскрытие.
“Платформа”, нефтяная платформа компании “Ноор-Ойл” к северо-западу от Гудхейма. Когда закрыли последний угольный разрез, она стала спасением для семей, которым посчастливилось найти источник дохода в другом энергетическом сырье.
— Сурово, — говорит она.
Комптона арестовали в восемьдесят восьмом после сексуального разгула, который закончился расчленением двадцати трех молодых людей. Незадолго до смерти он получил положительный результат на ВИЧ. ВИЧ, вирус, который приводит к СПИДу... спасибо за пояснение, \"Уикли уорлд ньюс\"... остается в теле мертвеца меньше суток. Но действительно ли умер Эндрю Комптон? Скотленд-Ярд полагает, что произошло похищение трупа, однако не высказывает предположений, кому могло понадобиться зараженное СПИДом тело злостного психопата.
— Тут у нас выбирать особо не из чего, — говорит Финн. — Платформа, “Гроты” или ходи с протянутой рукой, получай пособие, как другие.
Люк сделал паузу и выдал свой основной тезис:
— Спина? Все так же?
– А кому, на хер, оно бы помешало?
— Да, — кивает Финн, — черт бы ее побрал. Ни хрена не могу делать тут в усадьбе, а отец больше не в силах. Сама видишь, как тут всё.
Он поймал взгляд Сорена, который стоял за панелью управления. Оператор закрыл глаза и покачал головой, изображая недовольство. Ладно, история из \"желтой\" прессы написана в дурном вкусе. Волне \"ВИЧ\" нужен иногда юмор для снятия напряжения.
— А Одд, он-то как?
– Думаю, время послушать звонок, – сказал он.
— Спроси у него самого. — Финн кивком показывает на кого-то у нее за спиной.
Сорен кивнул, взял сотовый телефон, проверил дозвонившегося и передал трубку Люку, который положил ее на корпус радиоприемника и нажал кнопку громкой связи.
Она оборачивается и тотчас опять исчезает в объятиях.
– Вы на волне \"ВИЧ\". Слушаю вас.
— Нет, вы только гляньте, кого к нам занесло! — кричит Одд брату поверх ее головы. — Я было заподозрил, мамаша новый трюк придумала, чтоб заманить нас к себе.
Девичий голос, самодовольный и нравоучительный: – Я просто хотела сказать, что считаю вас крайне больным человеком.
Через несколько долгих секунд он чуть ослабляет хватку, и Карен откидывает голову, чтобы посмотреть на него. Огонь поблек, лишь несколько рыжих прядей пламенеют в поседевших волосах Одда, зачесанных назад над высоким морщинистым лбом.
– Вот дерьмо, солнышко. Я сижу на десяти разновидностях лекарств, они все токсичны, и ни на одно у меня нет денег. У меня язвы вокруг заднего прохода из-за хронической диареи и дешевой туалетной бумаги. Горло словно набили толченым стеклом, а когда я поднимаюсь, у меня темнеет в глазах. Спасибо за диагноз.
– Я не это имею в виду, как вы сами понимас. СПИД – это яд, который вырабатывает ваш организм.
— Ох, Синичка, как же я рад тебя видеть.
Вы говорите, что ненавидите самцов и самок, но ведь способность продолжать жизнь – священный дар от Богини. Знаете вы это или нет, но вы пьете молоко из Ее груди.
— И я рада, Odd one
[7], — говорит она.
Не сводя глаз с Карен, он громко окликает:
– Ну, ее подкисшее молоко мало изменило количество вируса в моей крови. Вы, викканцы хреновы, любите тайны, и я вам открою одну прямо сейчас: ваш смысл существования давно себя изжил. Вы поклоняетесь устаревшему биологическому императиву. Дурацкого вам дня.
— Гуннела, черт побери, подойди поздоровайся!
Щелчок. Гудок.