Добавляет Джим Маргеллос, менеджер производства: «Это была проверка выдержки, кто кого пересмотрит». Продолжает Томпсон: «Наконец, Боб сказал:

— Послушай, я устал, к тому же не вижу никакой разницы. Томми останется с тобой, снимай, сколько хочешь, пока не будешь удовлетворён. Спокойной ночи, ребята. Утром увидимся.

Не знаю, сколько дублей мы сняли, тридцать или сорок, когда Уоррен произнёс:

— Берём второй, пятый, десятый, двадцать седьмой, тридцать четвёртый и сороковой».

Съёмку закончили в четыре утра, но и Уоррен, и Боб остались довольны». А вот ремарка Джоан Тьюксбери, редактора сценария: «Иногда путь к успеху почти не требует противостояния — хочешь снимать Тадж-Махал? Ради бога. Мне то что!».

В свою очередь, Битти говорит: «Часто Боб удивлялся, зачем я так убиваюсь? Да просто человек такой — когда пройдёшь через все палки и рогатки, готовясь к съёмкам, выстраиваешь эпизод, одеваешься и гримируешься, не вижу ничего дурного в том, чтобы сделать столько дублей, сколько нужно».

Олтмен отыгрался на съёмках финальной сцены фильма, когда в пургу Мак-Кейб, преследуемый шайкой головорезов, уже смертельно раненный, падает в сугроб. Вспоминает Маргеллос: «Уоррен был по уши в снегу, а тут ещё ветровая машина хлестала его снежными хлопьями по лицу. Холод был собачий, но Боб упрямо твердил: «Хорошо, ещё разок». Уоррена в очередной раз откапывали и всё повторялось снова. Так мы сделали дублей двадцать пять».

Занимаясь монтажом, Олтмен заметно усилил свой авторский посыл. Он переходит от кадра с гибнущим Мак-Кейбом к эпизоду, когда горожане истово спасают свою горящую церковь, а затем — к миссис Миллер, лежащей в полуобморочном состоянии после опиума. Под грустную балладу в исполнении Леонарда Коэна снег медленно покрывает тело мёртвого Мак-Кейба и никому нет дела до драмы главного героя — его смерти. Мрачное настроение, создаваемое монтажом, развеивает всю псевдогероику и подчёркивает презрение Олтмена к кинозвёздам.

В конце января 1971 года, ещё до завершения съёмок, на площадку приехала Полин Кэйл. Пару раз она отужинала с Бобом.

* * *

Съёмки фильма «Мак-Кейб и миссис Миллер» оказались изматывающими чисто физически. Олтмен улетел в Париж, чтобы отдохнуть и расслабиться. Битти отправился в море на яхте Сэма Шпигеля, где начал работать над собственным вариантом сценария к фильму «Шампунь». В январе прошлого года Таун, наконец-то, сдал Битти свою работу. Прочитав, Уоррен так и не увидел ожидаемой формы: «В сценарии Тауна отсутствовала необходимая структура. Так у «Шампуня» появились две версии».

За время работы над сценарием и некоторое время после её окончания у Тауна родилась и оформилась привязанность к женщине и собаке. Правда, сказать, к кому больше, трудно. Таун начал встречаться с Джули Пайн в 1969 году, возвратившись в Лос-Анджелес после лондонской аскезы. Вместе с ним она переехала в дом на Хаттон-Драйв. Пока Таун в клубах сигарного дыма корпел за печатной машинкой, женщина в саду корчевала пеньки и пересаживала заросли роз. За тяжёлую руку он называл подругу «Мамашей Йокум».

После зверских убийств банды Мэнсона, писатель завёл огромную венгерскую пастушью овчарку, вечно слюнявую, со спутанной длинной шерстью и лапами в грязных космах. Назвал он своё чудище Хира Васак из Паннонии [64]. Выбор оказался идеальным — пёс злобно лаял на всех окружающих, транслируя вовне ту злость, что хозяин так умело скрывал. Порода комондор была редкой, в стране таких собак оказалась совсем немного. Посему Таун с удовольствием рассказывал всем о её достоинствах. Он был настолько предан собаке, что однажды даже прыгнул в соседскую выгребную яму, спасая его «невесту», куда та случайно угодила. Выбрался драматург понятно, в каком виде, что можно считать подвигом, зная пунктик чистюли Тауна. Вот комментарий Джерри Эрса: «Пёс был настолько велик, что не помещался на заднем сиденье машины. Боб сажал его рядом с собой впереди, а Джули отправлял назад». По мнению Эрса, данный факт много говорит об иерархии взаимоотношений в этой компании.

Вернувшись, Битти продемонстрировал Тауну свой вариант сценария и заявил: «Я буду ставить этот фильм, нравится тебе моя версия или нет. Будешь участвовать?». Таун прочитал и согласился вернуться в команду. Разногласия урегулировали и друзья возобновили отношения. Несмотря на исключительную корректность, Тауну с трудом удавалось не рассказывать на каждом углу о дружбе с Битти, Николсоном, а позже и с шефом производства компании «Парамаунт» Робертом Эвансом. Он не мог удержаться от соблазна хоть мельком, но упомянуть их имена. Самолюбие надо холить и лелеять, а потопить его в пучине амбиций удавалось далеко не всегда. Здесь уместна сентенция Элиа Казана, которую как-то процитировал Битти: «Нельзя недооценивать нарциссизм писателя». Таун желал, чтобы к нему относились так же, как и к его приятелям — звёздам кино, а поэтому не упускал случая продемонстрировать, что он и сам не лыком шит. Он мог исчезнуть на неделю, а затем появиться и заговорчески прошептать: «Строго между нами — всё это время я просидел в Хьюстоне, перерабатывая в отеле сценарий Битти». Подоплёка очевидна — Битти без Тауна не обойтись. Замечает Эванс: «Боб заявляет, что его вклад в сценарий Уоррена гораздо весомее, чем об этом говорит сам Уоррен. Если делать ставки, я поставлю на Уоррена, у него мозги светлее».

Хотя обычно Таун в разговорах редко упоминал Битти, время от времени, говоря с актёром по телефону, он намеренно делал так, что окружающие слышали концовку его беседы, где он акцентировал внимание на том, что помыкать собой он не позволит даже такой звезде, как Уоррен Битти. Обычно это выглядело так, правда, в чуть более крепких выражениях: «Ну, ты и фрукт… да, такой-сякой… а это что за хреновина». Так могло продолжаться и полчаса. Сценарист Джереми Ларнер, которому Таун не преминул дать послушать разговор со звездой, вспоминает: «С Битти Таун млел и таял, получая истинное удовольствие. К Николсону он относился просто как к умнице, с которым приятно общаться, а с Битти мог проявить лукавство, подчёркивая тем самым, что этот человек заслуживает большего внимания. Должно быть, он Битти ставил выше, чем Джека, да и любил его больше. В Голливуде большинство ребят с большим интересом и восторгом относятся друг к другу, чем к женщинам, с которыми спят». Добавляет Эванс: «К Джеку Таун относился как к равному, а Битти воспринимал как мессию».

Частенько Таун замечал, как не легко общаться с Битти, однако сам всё больше и больше походил на него. Стоило Битти отрастить бороду, как борода появлялась и на лице Тауна. У них были похожи голоса, построение предложений и ударения. Как и Битти, Таун мог позвонить рано утром и, не представляясь, начать разговор еле слышным шёпотом. По телефону их различить было невозможно, почему Битти и мог разговаривать с Джули совсем как Таун.

«Таун стал своеобразной тенью Битти, правда, одно отличие у них было, — вспоминает Бак Генри. — От него всегда сбегали девчонки — якобы путали рестораны, куда тот их приглашал». В Голливуде Тауна называли «негром Уоррена». Он участвовал в каждой картине Битти, часто не получая гонорара. Говорят, что весной 1973 года Битти вынудил Тауна принять участие в работе над сценарием фильма «Параллакс» в самый разгар забастовки драматургов. А ведь это было серьёзное нарушение, узнай об этом кто-нибудь. Его могли включить в «чёрный список», обязать выплатить крупный штраф, не говоря уже о вынесении решения о временном запрете на профессиональную деятельность. Посмеиваясь над своим зависимым положением, Таун называл Битти Вездеходом, в том смысле, что с таким «пропуском», как Уоррен, он попадал в списки приглашённых на самые закрытые тусовки, а себя — Издольщиком. Конечно, это обижало. «Всегда чувствовал себя одним из попугаев Хефнера [65] — им тоже крылышки подрезали, чтобы летать могли, но не дальше территории усадьбы владельца «Плейбоя», — замечает Таун. По мнению сценариста, Битти у него в неоплатном долгу.

* * *

Как только Битти вернулся в Лос-Анджелес, Олтмен показал ему результат работы над материалом. «Диалогов не было слышно, — вспоминает Битти. — На первых двух частях, где обычно всё должно быть без сучка, без задоринки, никакой чёткости и в помине не было». Битти был разочарован, а если по правде, был вне себя.

Почему звуковая дорожка оказалась в таком состоянии, так и осталось загадкой. Правда, погода на съёмках в Ванкувере была отвратительная — то дождь, то снег, а ветер выл не переставая. Так что подчищать звукорежиссёру пришлось изрядно. Следует заметить, что Олтмен не любил не только пересъёмку, он терпеть не мог и студийного озвучания. Режиссёр посчитал звук вполне приличным, таким, каким он его себе и представлял; а недовольство Битти воспринял не иначе, как ворчание кинозвезды. Вот мнение Томпсона: «Исполнители главных ролей считали, что каждое их слово — жемчужина; музыка была им не нужна, не говоря уже о диалогах других персонажей». Олтмен только плечами пожимал в ответ на возражения Битти: «Уоррен был в бешенстве, он до сих пор в бешенстве, пусть пребывает в бешенстве и дальше».

Однако не только Битти ничего не слышал. Как-то в выходной во время съёмок к Олтмену зашёл монтажёр Лу Ломбардо. Вот замечание Литто: «Вокруг Боба крутилось много ребят, которые всегда с готовностью говорили «да». А Лу ничего не боялся и называл всё своими именами: если не нравилось, без стеснения говорил — «дерьмо». Важно отметить, что Ломбардо, как и Олтмен, занимался монтажом у самого Сэма Пекинпы. Так вот однажды к нему обратился розовощёкий мальчик-репортёр из журнала развлечений и попросил сравнить двух режиссёров. Лу откинулся назад, чтобы придать побольше глубокомысленности обдумываемой им фразе, и сказал: «Сэм Пекинпа — мужской орган, а Роберт Олтмен — женский!». Итак, Ломбардо пришёл к Олтмену. Тот показал ему последний материал и попросил оценить. Увиденное Лу понравилось, а вот услышанное он назвал «дерьмом». Режиссёр взорвался. «Он влетел в свой номер, хлопнул дверью и больше не вышел, — вспоминает Ломбардо. — Я уговаривал его, что звук ни к чёрту, да он и сейчас ни к чёрту, — он не стал ничего менять. Думаю, он завершил то, что начал ещё в «М.Э.Ш.», но там было хоть слышно, пусть и с многочисленными накладками, а в «Мак-Кейбе» он сделал звук невероятно «грязным». Исправить уже ничего нельзя, как, например, из картинки «не в фокусе» сделать — «в фокусе».

Битти пожаловался руководству студии, но добился не многого. Производительность нового «режима» была невысока и «шишки» стремились выпустить картину как можно скорее. К тому же они считали, что не справятся с авторитетом Автора. Рассказывает Эшли: «Думаете, мы могли заставить его переделать материал? Ведь он считал себя художником». А вот мнение Битти: «Анархия в студийной системе достигла таких масштабов, а режиссёры приобрели столь высокий авторитет, что снимай они в абсолютной темноте, руководство студий, того и гляди, восприняло это как новый подход, который можно выдать за удачный маркетинговый ход». Чтобы удовлетворить притязания звезды, попробовали кое-что озвучить в студии, но эффект был минимальный, что только сильнее разозлило режиссёра: «Каждый раз, смотря картину, я слышу всё». В общем, недовольны остались все.

Просмотр для прессы состоялся 22 июня 1971 года одновременно: в Нью-Йорке, в кинотеатре «Критерий», и в Лос-Анджелесе, в кинотеатре «Академия». Вспоминает Олтмен: «Перед выходом картины в прокат, в Нью-Йорке устроили грандиозный предварительный показ для критики в одном из самых больших кинотеатров Бродвея. Со звуком что-то не заладилось. Мои люди плёнку не проверяли и я попросил их это сделать. Но звук был настолько плох, что ничего понять было невозможно. Я закричал:

— Выключите, что-то со звуком.

— Нет, у нас всё в порядке, просто вы так снимали, — было мне ответом.

Но я же так не делал. Я убрался из кинотеатра, пошёл в какую-то забегаловку и съел бифштекс. Настроение было такое, что хоть сейчас на самолёт и — на Аляску».

Кэйл вполне справедливо разразилась дифирамбами, объявив произведение «прекрасной картиной, о которой можно было только мечтать». Она продолжила своё восхваление и в программе «Шоу Дика Каветта». Однако кинокритики ежедневных изданий подобного энтузиазма не выражали. Даже все усилия Битти оживить ситуацию, как это было с «Бонни и Клайдом», оказались тщетны. «Мак-Кейб» получился совсем другим, более сложным для восприятия фильмом. При всей скандальности, «Бонни и Клайд» вышел вполне традиционным звёздным полотном, пусть местами и с элементами новаторства — история любви, даже с некоторыми вывертами, всё равно осталась историей любви. «Мак-Кейб» же, как и «Бонни», насквозь пронизанный ненавистью к авторитарности и недоверием к «системе», пошёл дальше, отрицая традиционные романтические представления, подчёркивая неизбежность финального разочарования и несчастья, демонстрируя это состояние холодными и долгими крупными планами. Как и Хоппер, Олтмен шёл по дороге деконструктивизма, а этот жанр кассовым не назовёшь. «До сих пор картина не принесла и миллиона. Больше я с «Уорнер бразерз» не работал» [66], — резюмирует режиссёр.

Олтмен считал, что Битти его подставил: «Задница он. После выхода фильма в выражениях не стеснялся и всех собак повесил на меня. Уоррен — исключительно самовлюблённый тип. Многие считают, что это его лучшая картина, но раз кассового успеха не принесла, значит ему и не понравилась. Так что он о своём успехе и не заикнётся».

Что касается Битти, то он видел причину провала в плохом звуке: «Именно звук поставил крест на огромном потенциальном коммерческом успехе фильма, потому что публика просто ничего не поняла. Если бы не жёсткие условия по сроку выхода в прокат, Олтмен бы его подправил. Не думаю, что он сознательно хотел нагадить». И опять Битти поплатился за то, что не был продюсером картины: «Будь я продюсером, я бы Олтмена пристрелил».

Несмотря на все шероховатости альянса Битти-Олтмен, оба при всей непохожести, повлияли друг на друга. Через несколько лет после «Мак-Кейба» Олтмен снял своих «Бонни и Клайда» — «Воры как мы». В случае с Битти, «Мак-Кейб» в значительной мере сказался на «Шампуне», сделав его самой цельной лентой из всех предыдущих, с хорошей проработкой эпизодов.

Слабенький прокат «Мак-Кейба», вышедшего сразу после «Брустера Мак-Клауда», подпортил «золотую» репутацию Олтмена, которую он заработал картиной «М.Э.Ш.», что, конечно, не помогло ему при запуске нового фильма. «Образы» — фантастическое путешествие в поисках непостижимого женского сознания, также потерпели неудачу. Однако Литто удалось договориться о постановки трёх лент на студии «Юнайтед артистс». Два фильма — «Долгое прощание» и «Воры как мы» были сняты. А вот третий, неприкаянная сирота, «Нэшвилл», станет пусть и не самым успешным коммерчески, но лучшим в художественном плане, в нём режиссёр сможет по-настоящему реализовать свой талант.

4 — Киноман 1971 год

«При всей самонадеянности, Богданович был необычайно талантливым и тонким режиссёром. Он знал, что и когда сказать. Весь мир был у его ног. И пока ничто не предвещало беды». Эллен Бёрстин
Как «Последний киносеанс» стал ещё одним бриллиантом в короне «Би-Би-Эс» и «миропомазал на голливудский престол» Питера Богдановича, Боб Рэфелсон оркестровал свои «Пять лёгких пьес», а «Последнее кино» погубило Хоппера, похоронив все его надежды.



Душным августовским вечером 1968 года, примерно в то время, когда в Чикаго проходил съезд Демократической партии, Боб Рэфелсон смотрел «Мишени». Поделился впечатлениями с Бертом Шнайдером: «Только что один фильмец посмотрел, дрянь, конечно, фильм — никакой, но режиссёр своё дело твёрдо знает. Тебе стоит с ним связаться». Генри Джэглом уже слышал о Питере Богдановиче, приободрился и сказал: «Он из Нью-Йорка, я созвонюсь с ним». Сказал — сделал. Позже Берт позвонил Питеру:

— Приятель, нам понравилась твоя картина. Давай подумаем, над чем нам поработать вместе.

Питер отправил Берту книгу иод названием «Грабители». Шнайдера произведение не вдохновило.

— Не думаю, что ты сам без ума от этой вещи, — сказал Берт, перезвонив Богдановичу.

— Да, нет, по-моему, интересно.

— Нет-нет, это не то, что мы бы выбрали для совместной работы. Наверняка, триллер — это не совсем то, что тебе по душе.

Однажды вечером Питер с женой Полли Платт пришёл к Берту и Джуди на небольшую вечеринку. Дом Шнайдеров в Беверли-Хиллз на Палм-Драйв, конечно, нельзя было сравнить по обстановке и убранству с эксклюзивной экстравагантностью дома Тоби и Боба. Джуди сама «украсила» его в стиле «Устчестер в Беверли-Хиллз»: поставила в ванных комнатах свежесрезанные цветы, положила упаковки с нежным мылом и специально приготовленные для гостей халаты. Похвалив Богдановича, внутренне Берт всё-таки был в нём не уверен. Его беспокоило то, с каким напором Питер вознамерился встроиться в структуру компании, войти в её атмосферу контркультуры.

— Не хочу работать с Мешком, — поделился Берт с Рэфелсоном своими сомнениями, имея в виду прозвище, которое дал Богдановичу Николсон.

— А что?

— Зануда он какой-то.

— Да разве мало было у нас заморочек со всякими придурками, ведь работали же, — заметил Рэфелсон, явно намекая на Денниса Хоппера, — почему не попробовать сделать фильм с парнем, который, отработав, уйдёт и не будет нас доставать?

Богдановичу же не понравилось, что Берт отверг идею с «Грабителями». Допуская, что и режиссёр может иногда ошибаться, он был категоричен в оценке продюсеров, считая их отбросами общества. Берт продолжал напоминать о сотрудничестве. И тут в разговор встряла Полли, вспомнив о романе Ларри Макмюртри «Последний киносеанс». Берт попросил Питера достать ему эту книгу. В ответ Питер посоветовал Берту приобрести её самому. Сам бесцеремонный человек, Берт уважал это качество в других. Не откладывая дело в долгий ящик, через неделю он позвонил Питеру:

— Знаешь, легко сказать — пойди и купи, но я достал.

— Ну и как?

— Вполне. Давай займёмся.

Шнайдер объяснил Питеру принцип работы «Би-Би-Эс»: Берт получает права на окончательный вариант картины, но за это режиссёру гарантируется полная свобода действий, даже на съёмочной площадке не будет контролёров. Вперёд он, правда, много не получит — только 75 тысяч, зато по результату — 21% от прибыли. Берт обратил внимание Питера на то, чтобы в сценарии обязательно присутствовали некоторые откровенные сцены. В качестве продюсера на площадке Питер получал Гарольда Шнайдера. Это была гарантия того, что режиссёр уложится в миллионный бюджет и съёмочное расписание из восьми недель. Питер согласился со всеми условиями. Так «Последний киносеанс» стал полноценным проектом.

* * *

Питер Богданович родился 30 июля 1939 года в Кингстоне, штат Нью-Йорк. Его отец, Борислав, талантливый пианист, был сербским эмигрантом. Чтобы свести концы с концами, в Югославии ему приходилось брать учеников. Среди них была 13-летняя Херма из зажиточной еврейской семьи, покинувшей Австрию буквально накануне прихода туда нацистов. Борислав и Херма поженились и в 1938 году уехали в Америку. К тому времени Херма уже была беременна Питером.

Семья была не без странностей. Борислав занялся живописью и по всем стенам темной, напоминающей пещеру квартиры развесил свои мрачные полотна. Квартира, кстати, находилась на Манхэттене, на пересечении Риверсайд-Драйв и 90-й улицы, всего в нескольких кварталах от дома Рэфелсонов. Художнику нравились цвета гниющих фруктов, поэтому по всей квартире можно было встретить апельсины, покрытые мучнистым налетом, и персики, с явными признаками плесени, — они нужны были Бориславу для натюрмортов. Комната Борислава была выполнена в красных тонах. Работал он исключительно в пижаме и шляпе, причём её верхушка была срезана так, что курчавые волосы хозяина выглядывали из неё, как у персонажа комиксов. К волосам он относился очень бережно — Херма не имела права дотрагиваться до его шевелюры, даже когда они занимались любовью. Табу она не нарушила за всё время замужества. Волосы Борислав стриг себе сам, складывая их в нижний ящик комода.

Питер настолько любил читать, что вытащить его из комнаты было не легко. Отец внимания на сына не обращал, но мать своим отношением к нему старалась заглушить переживания и несбывшиеся надежды. За год до рождения Питера она уже родила одного мальчика, Энтони, но он умер — мать случайно опрокинула на него горячий бульон. Борислав и Херма об этом почти не говорили, но муж так и не простил ей трагической неосторожности. Да и она не могла забыть случившегося. Бориславу Питер заменить Энтони не мог, а у Хермы кроме него просто никого не было.

Не по летам развитой, молодой Богданович уже в пятнадцать лет брал уроки актёрского мастерства у Стеллы Адлер. Дети любят что-то коллекционировать — кто-то открытки с бейсболистами, кто-то ещё что-нибудь, а Питер на карточках, вроде библиотечных, собирал информацию о кинофильмах, которые он видел, дополняя данные собственными впечатлениями. В неделю он успевал посмотреть шесть — восемь картин. Питер с гордостью отмечал, что с тринадцати лет, когда начал составлять свой каталог, до тридцати, когда оставил это дело, у него набралось 5 316 таких карточек. Впоследствии он любил похвастать перед Бобом Бентоном, что «видел все американские фильмы, которые того заслуживали». Свои любимые ленты «Красная река», «Гражданин Кейн» и «Рио Браво» Питер смотрел по много раз. По его словам, посмотрев именно «Гражданина Кейна» он решил стать кинорежиссёром.

В двадцать с небольшим Богданович получил работу составителя аннотаций к программкам кинофильмов в театре «Ныо-Йоркер». «Одной из первых мы анонсировали выход «Теней» Джона Кассаветеса, она шла в паре с «Великолепными Амберсонами». Очередь за билетами протянулась на целый квартал. Именно «Тени» стояли у истоков «нового» Голливуда», — вспоминает режиссёр.

В январе 1961 года он, как обычно, сидел в каморке без окон на третьем этаже над кинозалом и корпел над замечаниями к серии «Забытые киноленты». Как у всех помешанных на кино, у него был землистый цвет лица, но густые тёмные волосы, правильные черты и написанная на лбу образованность делали его привлекательным. В те времена знатоки киноискусства Америки, вроде Бентона и Ньюмена, преклонялись перед французскими режиссёрами «новой волны», но Мекас, режиссёр киноандеграунда, жил с нацарапанным на стене афоризмом Питера: «Лучшие фильмы делают в Голливуде».

В тот день Богдановичу несказанно повезло — объявляли его программу с фильмом «Фанаты» и приглашали подготовить монографию об одном из его самых любимых героев — Орсоне Уэллсе. Заявка поступила от Музея современного искусства в Нью-Йорке. В довершение, в дверях его кабинета появилось милое личико, обрамлённое обесцвеченными волосами, и пролепетало: «Господин МакДонович?»

Полли Платт, дочь военного, а по матери — потомок американских аристократов, в детстве радости видела мало. Родители были алкоголиками, а мать, страдая ещё и психическим заболеванием, в моменты обострений изрядно колотила дочь. Отец к тому же был голландцем, так что росла Полли в обстановке безрадостной, определяемой нормами одной из самых жестких и репрессивных религий — протестантской. Первый муж Полли погиб в автокатастрофе после того, как они крепко поругались в Питтсбурге. Она мечтала учиться на театрального художника-постановщика, но в университете Карнеги-Меллона ей объяснили, что это не женская профессия; пришлось стать художником по костюмам. Так она и представилась Богдановичу, сообщив, что собирается поработать вместе с ним в течение июньских гастролей.

Красавицей Полли назвать было нельзя, но она умела произвести впечатление. Живя в Аризоне, она привыкла к стилю одежды Юго-Запада, носила ремни из морских раковин и высокие, до колен, сапоги навахо-кайбаб из сыромятной кожи с серебряными пуговицами по бокам. Конечно, для Нью-Йорка, где все стремились выглядеть как Жаклин Кеннеди, это было экзотикой. Как представитель богемы, пренебрегая условностями, Полли предпочитала ходить без обуви и нижнего белья. Во-первых, лифчики и трусики нужно стирать, а, во-вторых, без них она ощущала себя сексуальнее.

Несомненно, Питер думал так же. Ухаживая, он декламировал строчки из Клиффорда Одетса [67] и монологи Сирано де Бержерака, сбивая её с толку потрясающим сходством с Джерри Льюисом [68]. Он ввёл Полли в таинственный мир кинематографа, а она, много поездившая по стране и уже «ветеран» супружеской жизни, открыла молодому человеку, до сих пор жившему с родителями и чуть ли не всю жизнь просидевшему в темноте зрительного зала, наблюдая за тенями, мир реальных человеческих чувств.

Однако, хотя внешне Питер и Полли смахивали на богему, вели они себя до безобразия правильно — не курили, не пили, не употребляли наркотики. Словно принц и принцесса из киношной, ненастоящей жизни, но были довольны друг другом. Бентон называл их «мистер и миссис Паиньки». Питеру нравился Говард Хоукс, а Полли — Джон Форд, и самые жестокие стычки случались по поводу того, кто из режиссёров лучше.

Богданович был чрезвычайно честолюбив. «Отец Питера страдал маниакально-депрессивным психозом и был неудачником, — рассказывает Платт. — Думаю, отсюда у него такая целеустремлённость. Я бы так не смогла». Богданович считал, что у него слишком длинная фамилия для режиссёрской вывески и завидовал Уайлеру, Форду и Хоуксу, английские фамилии которых не напоминали абракадабру. Он, было, думал сократить свою до Богдан, но Полли успокоила его, напомнив про таких великих в прошлом европейцев как Эрих фон Штрогейм, Джозеф фон Штернберг и Отто Преминджер. Они обсуждали, что можно посмотреть, что снять. «По мне, на экране женщина не может просыпаться с идеальной причёской и макияжем, — продолжает Платт. — И что может быть интересного в том, что конец известен с самого начала».

Питер и Полли сочетались браком в здании муниципалитета Нью-Йорка в 1962 году, через два года после первой встречи. Было им по двадцать три года. Жильё молодожёнов, находившееся недалеко от квартиры родителей Питера, было обставлено тем, что отдали родственники. Поначалу Полли работала по специальности, но Питеру не нравилось, когда на столе не было обеда, и она занялась на дому переводом статей Годара и Трюффо о Хоуксе, Форде и Фрэнке Ташлине из «библии» французского кино — книги «Кинематографические тетради». Полли помогала мужу в организации интервью с кинорежиссёрами, которым безмерно льстило исключительное проникновение в материал их собеседников — супруги знали фильмы досконально, до мельчайших подробностей помнили конкретные эпизоды и операторские ходы.

Они ходили на Таймс-Сквер и за 50 центов умудрялись посмотреть пять фильмов в день. А по вечерам смотрели кино в программе «Шоу поздно вечером». Пристрастие Питера к канадскому имбирному элю — он поглощал его галлонами — привело к развитию прободной язвы. Кровотечение было столь серьёзным, что он чуть не умер от потери крови. После того, как врачи посоветовали Питеру потреблять побольше молока, масла и мороженого, он сильно поправился. Позднее он стал очень аккуратно относиться к еде.

Вскоре семейная жизнь дала трещину. Вспоминает Питер: «Полли начала вести себя язвительно и вызывающе, встревала со своим мнением, когда её об этом никто не спрашивал, а людей это отталкивало. Оказалось, что в её прошлом было много того, о чём я не догадывался. Да и вообще, романтики было мало. Скорее нам нравилось вместе работать. Я был очень молод и слабо представлял разницу между любовью и влюблённостью, симпатией и совместимостью. Тогда я не и представлял, во что вляпаюсь».

На приёме в Нью-Рошелле Питер и Полли познакомились с Гарольдом Хайсом из журнала «Эсквайр». Хайс был поражён страстью Питера к кино и предложил ему освещать для издания новости Голливуда. «Я наблюдал за тем, как Хоукс снимал «Эльдорадо», Хичкок — «Птиц», — рассказывает Богданович. — Тогда ведь не было институтов кинематографии и я просто учился на их примере. Посмотрев на предварительном показе фильм «Человек, который убил Либерти Вэланса», я понял, что видел последний шедевр «золотого века» Голливуда. Я подумал тогда — вот этот поезд уйдёт, значит уйдёт и Форд, а уйдёт Форд — закончится целая эпоха».

В Долине монументов Форд снимал «Осень шайеннов», и Питер с Молли отправились туда, чтобы продолжить собирать материал о Форде. На съёмочной площадке они познакомились с Солом Минео — он был единственным парнем их возраста. Минео дал Полли почитать неприглядную с вида книжку в бумажном переплёте, на обложке которой красовался голый по пояс здоровенный детина верхом на полуобнажённой женщине, лежащей посередине дороги. Роман Ларри Макмюртри назывался «Последний киносеанс». Минео рассчитывал экранизировать роман и сыграть в нём главную роль. Полли прочитала и сделала своё заключение — фильм должен выйти великолепным.

Несмотря на быстрый прогресс в сценарном ремесле, Питер ни на шаг не приблизился к созданию фильмов. Понятно, что нужно было перебираться в Лос-Анджелес. Не заплатив за квартиру, кромешной ночью Богданович и Полли с книгами в продуктовой тележке на служебном лифте улизнули из дома. Погрузив всё в старый жёлтый «Форд» 1951 года, который они называли «Джон Форд», супруги рванули из города. Так, в июне 1964 года, имея в кармане 200 долларов, чёрно-белый телевизор и одноглазого спаниеля жены, они оказались в Лос-Анджелесе. Жильё сняли в Долине, в местечке Ван-Нис, более известном тем, что там вырос Роберт Редфорд.

Питер одолевал журналистов просьбами достать ему приглашения на просмотры, в особенности на те, где обещали бесплатный буфет. Он подходил к стойке буфета Американской гильдии режиссёров по несколько раз, набивая карманы булочками. Помогало и то, что ребята многих знали, в основном в среде старой гвардии голливудских режиссёров, а те по достоинству оценивали преклонение перед их талантом. Например, Джерри Льюис отдавал Питеру свои костюмы, а однажды сказал: «Возьми «Мустанга» из моей «конюшни», только без телефона — телефон тебе пока не нужен». Каждое воскресенье они завтракали у режиссёра Фритца Ланга, который как-то предостерёг Полли: «Слишком доверять Питеру не стоит, в конце концов, он тебя оставит». Регулярно они встречались с Хоуксом и Фордом. Вполне понятно, что Питер нравился Хоуксу, а Полли — Форду. Когда знаменитые друзья отлучались из города, супруги оставались в их поместьях и, как персонажи сказки о Златовласке в фильме «детям до 17-ти», рылись в шкафах хозяев, примеряли их наряды и непременно занимались любовью в каждой спальне.

Но всё чаще за каждым углом Полли начали мерещиться красотки Голливуда. Как-то с Питером они присутствовали на обеде в «Летящем тигре» на бульваре Вентура. Принимали Хоукс и Шерри Лансинг, сейчас — руководитель группы художественных фильмов в компании «Парамаунт», а на тот момент — невероятно эффектная, только начинающая актриса (она исполняла роль объекта любви в картине «Рио Лобо»). Улучив момент, Хоукс, взглядом указывая на Шерри, потихоньку сказал Питеру: «Если хочешь стать настоящим режиссёром, держись этой девчонки». Питер понимающе кивнул. Конечно, такие разговоры не способствовали укреплению отношений с Полли — во время очередной ссоры, Питер так взбесился, что пробил кулаком стену из штукатурной плиты.

На просмотре в Голливуде «Бухты ангелов» Жака Деми рядом с Питером в зале сидел Кормен. Кто-то их познакомил. Оказалось, что режиссёр знал имя Питера по заголовкам в «Эсквайре» и предложил заняться кинодраматургией. Богданович с радостью согласился. Тогда Кормен включил его в качестве ассистента режиссёра в съёмочную группу «Диких ангелов». Именно эта картина сделала, в какой-то степени, звезду из Питера Фонды. «За три недели я прошёл путь от посыльного в прачечную до режиссёра. А целиком работа продолжалась двадцать две недели. Лучше школы у меня не было ни до, ни после — подготовка съёмочного процесса, собственно съёмки, работа с составом съёмок на натуре, монтаж, озвучание. То есть — от и до».

Кормену работа Питера понравилась и он поинтересовался, не хотел бы тот сам что-нибудь поставить. Богданович ушам своим не поверил, но рассказал про «Мишени». Бюджет был предложен мизерный — всего 125 тысяч долларов. В некоторой степени эта история была связана с серией недавних массовых убийств. В том числе и с той, что произошла в августе 1966 года, когда некто Чарльз Уитмен взобрался на крышу здания в университетском городке в Техасе и из мощного «Ремингтона» расстрелял группу студентов. Кормен наставлял молодого режиссёра:

— Знаешь, как снимает Хичкок? Наверняка, знаешь — он планирует каждый кадр, всё знает заранее. А как снимает Хоукс? Ничего не планирует. Меняет всё по ходу съёмки.

— Да-да, именно так.

— Так вот на этой картине ты должен работать как Хичкок.

«Мишени» сняли в апреле 1967 года всего за 23 дня. Конечно, помогали друзья. Режиссёр Сэм Фуллер посоветовал нещадно экономить на текучке, но выдать мощную концовку. Питер так и сделал, воспользовавшись массой приёмов из других фильмов. «Основа финала в «Мишенях» — это «Бонни и Клайд», только героев мы не убиваем», — вспоминает Богданович. Питер и Полли и над сценарием, и над монтажом работали вместе на кухне в доме на улице Сатикой. Полли занималась костюмами и декорациями, за что, кстати, выставляла счета. Команда вышла славная: он — оптимист, она — пессимист; он был уверен в успехе, она предрекала провал; он — объяснял, она — представляла; он печатал на машинке, она произносила; потом они менялись местами. Полли нашла предельно лаконичное сравнение: «Он — локомотив, а я — железнодорожный состав».

«Полли здорово помогала Питеру, направляла его, — вспоминает менеджер съёмочной группы Пол Льюис. — Она держала в узде его непомерное «я», что позже, к сожалению, в его поведении стало нормой. Она, например, могла сказать ему по какому-нибудь поводу: «Не будь дураком», и он прислушивался. Хотя, с другой стороны, в тот период жизни он слушал любого».

Питер и Полли продолжали активно вращаться среди уважаемых людей. Они приглашали к себе Хоукса, Форда, Ренуара, Уэллса, Кэри Гранта, Дона Сигела, Айрин Селзник и многих других. Стол обычно накрывали в маленьком садике под деревом грецкого ореха. Конечно, много говорили, спорили. Хоукс, например, не принимал антивоенные акции и избиения демонстрантами полиции в Чикаго:

— Моя бы воля, арестовал всех, сбрил им патлы и расстрелял!

— Но, Говард, их можно понять, нам нечего делать во Вьетнаме, — говорила Полли, приходя от подобных речей в ужас, потому что была ярой противницей войны. Полли вопросительно смотрела на Питера, но муж сидел не реагируя, прикрыв лицо руками. У него не было политических убеждений, он всегда говорил: «Нас это не касается. Мы — художники». Полли думала про себя: «Ну, хорошо, меня ты не поддерживаешь, но пора становиться самим собой, нельзя всё время копировать Говарда. Если бы ты возразил ему, он бы это оценил. Но ты не станешь, ты — трус». Позже Полли скажет: «Думаю, именно в тот день я и разлюбила Питера».

Первого ребёнка, дочку Антонию, назвали в память умершего брата Питера. «Мишени» вышли в прокат летом 1968 года. Фильм провалился. Богданович считал, что причиной тому убийство Мартина Лютера Кинга, после которого люди с предубеждением стали относиться к фильмам о стрелках. Тем временем, Питер стал отмечать, как обходят его сверстники. «Коппола был впереди нас, — вспоминает Полли Платт. — Питер его тогда ещё не знал, но дух соперничества в нём был потрясающий. Мы завидовали, что ему удалось опередить нас, поставив «Радугу Файниана» и «Людей дождя», пока мы барахтались, как котята, чтобы встать на ноги».

* * *

Компания «Би-Би-Эс» все средства, поступавшие от проката картины «Беспечный ездок», незамедлительно направляла на новый проект — «Пять лёгких пьес» в постановке Боба Рэфелсона с Николсоном в главной роли. Актёр становился настоящим достоянием компании. «Я был счастлив, что столкнулся с парнем, который и знать не знал, какой он, сукин сын, хороший актёр», — замечает Рэфелсон. Берт носился с ним, как со звездой и даже ссудил 80 тысяч на покупку дома в верхней части Малхолланд-Драйв [69]. По крайней мере, два раза в неделю они вместе обедали, а главное — именно Берт устроил так, что Джек стал получать в компании проценты. «Они были как братья, — вспоминает Джеймс Нельсон, специалист по доводке всех картин «Би-Би-Эс». — Даже на выездные матчи «Лейкерс» вместе летали».

Джек захотел поставить что-нибудь сам, и Берт выполнил его желание, приобретя права на сценарий «Он сказал, поехали» об университетских баскетбольных командах 60-х по мотивам романа Джереми Ларнера. Джек был парень общительный, везде, что называется, свой, и тянул за собой в огромных количествах старых друзей — с прежних проектов, из студии актёрского мастерства, даже из средней школы. Однако Берту не хотелось, чтобы кто-то, кроме него, имел доступ к уху опекаемой звезды. Обычно он говорил: «Джек тебя перерос, так что катись отсюда». В таких людях, как Фред Рус и Гарри Гиттес, он не нуждался, считая их неудачниками. А Рус, между прочим, был прирождённым специалистом по актёрам, своего рода Мэрион Догерти, только на Западном побережье. Ещё в середине 60-х он устроил Николсону несколько ролей в фильмах категории «Б», да и в создание картины «Он сказал, поехали» внёс немалый вклад, что Берт так и не признал. Гиттес же заслужил титул «лучшего из лучших» друзей Джека — так много было у актёра «просто лучших» друзей. Когда Николсон достиг высот кинозвезды, Гиттес стал для него лакмусовой бумажкой — только он мог сказать актёру ту правду, о которой все другие предпочитали помалкивать. Позже Николсон воздаст должное другу, взяв его фамилию для своего персонажа в «Китайском квартале» — Джек Гиттес. Они познакомились в самом начале 60-х, когда Гарри был уже довольно успешным продюсером рекламной продукции на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, а Джек только начинал актёрский путь. Оба парня росли без отцов и сразу нашли общее — роднящую их ущербность. «Мучительные терзания пустоты — это всё, что у нас было. У них было всё, у нас — ничего. Джек постоянно бесился из-за этого», — вспоминает Гиттес.

Берт Шнайдер считался в киносообществе переговорщиком-киллером — другая сторона была уверена, что в его жилах течёт не кровь, а ледяная вода. Он обожал читать контракты, скрестив руки на груди и обняв себя за плечи. При этом он сканировал взглядом страницу за страницей так, словно читал скабрёзный роман. Время от времени и Гиттес оказывался в подобной, малоприятной ситуации: «Всегда не покидало ощущение, что это игра в «кошки-мышки», причём я, конечно, — мышь. Ребята из «Би-Би-Эс» тебя просто наизнанку выворачивали. Самые отвратительные люди, которых я встречал, жестокие, бесчеловечные, с менталитетом гангстеров. Уважение и преданность — вот основополагающие принципы работы их компании. Никаких еврейских штучек и сантиментов. Да, они тоже евреи, но евреи типа Багси Сигала — то есть никакой еврейской мягкости у них и в помине не было. Самые безжалостные, самые холоднокровные евреи на моём жизненном пути. Так относиться к другому еврею, уму непостижимо! Например, я обращался к нему:

— Земляк!

— Исчезни, — было мне ответом. А уж если он нащупает у тебя слабинку, пиши пропало, прожуёт и выплюнет».

Джек пытался сопротивляться Берту, старался сохранить верность старой дружбе, но лишь до определённой степени. «Мне-то казалось, что Джек заботится обо мне немного больше, но я не в обиде — уж слишком жизнь его потрепала в самом начале. Я не прощу ему другого, того, что он связался с этими ребятами. Ведь «Би-Би-Эс» сыграла с ним злую шутку — отыскала и вывела наружу самые отвратительные качества его души, подлую «крутизну» Джека».

Во время работы над фильмом «Он сказал, поехали» между Ларнером и Николсоном возникало много странного и непонятного. «Все знали, что Берт и Боб потихоньку, а Джек не стесняясь, «знакомились» с достоинствами всех мужчин в городе, — рассказывает Ларнер. Так вот Берт всегда поддерживал Джека. Например, он говорил: «Ты же знаешь, моя работа заключается в том, чтобы Джек был доволен. Джек хочет переписать твой сценарий, что я могу — нужно поддержать», или «Джек хочет тебя уволить, придётся поддержать»». (В действительности, Николсон не увольнял Ларнера.)

Берт был невысокого мнения о сценаристах, да и вообще, многое из старой студийной практики взял от своего отца, хотя и не хотел в этом признаваться. Во время работы над монтажом «Беспечного ездока» у него вошло в привычку, направляясь вместе с Хоппером в отдельную столовую кинокомпании «Коламбия», колотить в двери кабинетов сценаристов и орать: «Вылезай из-под стола, ублюдок, я знаю, что ты там. Лучше изобрази что-нибудь, бездельник!».

В жизни Берт и Джек были, как говорится, два сапога пара. Когда они были вместе, что случалось довольно часто, схема работала просто — Берт давал, Джек — брал. В представлении Джека формула успеха заключалась в том, чтобы за себя не платать. Без особой нужды он никогда не дотрагивался до счёта. Дом его был завален вещами, которые достались ему даром — он их либо выклянчил, либо «замылил». Многое оказалось здесь в качестве манны небесной, причитающейся звёздам кино, например, наборы дорогих клюшек для гольфа или уйма отличной итальянской обуви. Однако Берт, обладая на порядок более развитым чувством власти, чем другие, шёл гораздо дальше — он платил за других, делая всех друзей и знакомых своими должниками. Годы спустя, когда Джек станет суперзвездой, а их весовые категории в плане возможности диктовать условия чуть ли не поменяются местами, Берт даже попробует представить кое-что к оплате. Он попробует что-то взять, да Джек — не даст.

Лента «Пять лёгких пьес» стала небольшой, можно сказать, личной картиной, «европейской» по ощущениям, где главным оказался характер героя, а не сюжет. В центре внимания — опустившийся пианист из благополучной семьи музыкантов, белых протестантов, по имени Буби Дупи (Николсон), которой мотается по стране, как перекати-поле. Впервые зрители видят его работающим на буровой установке. Стенли Шнайдер умолял Берта не отдавать картину Рэфелсону, памятуя о провале «Предводителя». Но Берт считал, что своим решением он только подбросит полено в костёр. И осенью 1969 года Рэфелсон начал готовиться к съёмкам. Драматургом стала Кэрол Истмен.

Николсон гордился, что у него особый глаз на таланты, и Истмен стала таким открытием. Актрисы из неё не получилось и она начала писать, специализируясь на характерах из рабочей среды — она удачно передавала мелодику и юмор диалогов «синих воротничков». Натура с исключительно тонкой душевной организацией, она и внешность имела примечательную — высокая блондинка, худая, как щепка, с очень длинной шеей, точь-в-точь пугливая пташка, готовая улететь прочь при малейшем шорохе. Вот, правда, летать боялась. «Она и под пистолетом не вошла бы в самолёт, — замечает Бак Генри. — Похоже, ей на роду было написано остаться эксцентричной старой девой». Ещё Кэрол чуть-чуть страдала агорафобией, никогда не покидала Лос-Анджелеса, если и садилась в чужую машину, то только за руль. Боялась, когда её фотографировали, была помешана на еде и непрестанно кашляла, потому что не выпускала изо рта сигарету. Даже в Лос-Анджелесе она старалась ходить только в знакомые места. Всех безумно интересовала её сексуальная ориентация: мужчины подкатывали к ней постоянно, но, похоже, любовника, того или иного пола, она так и не завела.

Рэфелсон, отпетый хулиган, не гнушался ничем, лишь бы добиться своей цели, запугивал или травил свою жертву. «Ты мне должен», — орал он, а затем перечислял всё, что когда-то сделал для человека. Не собирался он играть роль второй скрипки и при Истмен, сколь бы талантливой та ни была. И хотя на тот момент он и закорючки не поставил в сценарии, его тщеславие не могло смириться с тем, что его имя не будет стоять хотя бы раз в платёжной ведомости. Впоследствии в одном из интервью он будет настаивать на том, что «ни один из его фильмов не начинался без привлечения собственного материала», и скромно сравнивать свою скупую, минималистскую манеру с почерком обожаемого им японского режиссёра Ясудзиро Одзу. Он знал всё, остальные — ничего. Даже прославился, когда учил Свена Ньюквиста, легендарного оператора Ингмара Бергмана, правильно выставлять свет. Сценаристы чувствовали, что, как и другие режиссёры, не умевшие писать (впрочем, и те, кто писать умели), он посягнёт на их территорию. Рассказывает Уолон Грин, автор сценария к фильму «Дикая банда» (совместно с режиссёром Сэмом Пекинпа), а спустя несколько лет и адаптации «Играя на полях Господа» для самого Рэфелсона: «Десять слов напишет, а скажет, что сценарий — исключительно его заслуга».

Рэфелсон изложил свои идеи Истмен, после чего на шесть недель она в сопровождении Ричарда Уэчслера, старинного приятеля Рэфелсонов по Нью-Йорку, уединилась для работы. Ричард опекал её по полной программе вплоть до появления сценария, только бы она не столкнулась с Рэфелсоном. «Она боялась, что не отмоется после общения с режиссёром», — заметил её «опекун». Рэфелсон внёс несколько исправлений и стал — соавтором, оказавшись в ведомости рядом с Истмен. Она негодовала. «Ну, уж если он мог подправить Шекспира, стать соавтором Кэрол Истмен — пустяки», — резюмирует Бак Генри.

Рэфелсон никогда не обсуждал вопросы аванса или финансирования, а отправлял человека к Берту. А тот в подобных случаях говорил одно и тоже: «Ты ведь знаешь Боба. Думаю, у него запал пропадает. Если он не «автор» фильма, может и расхотеть снимать картину. Строго между нами: поделись, а я сделаю так, что и ты не прогадаешь».

И тем не менее, «многие идеи принадлежали именно Бобу, — делится впечатлениями Тоби Рэфелсон. — Рассказ о талантливом бунтаре, который растрачивает свой талант, пока не остаётся с носом, это ведь и о нём самом, о людях вокруг него». Справедливости ради стоит сказать, что сюжет о судьбе «опрощающейся» личности был, действительно, придуман Рэфелсоном Руку приложили и Шнайдер с Блонером, удачно имитируя словечки дальнобойщиков, развлекаясь на улицах Лос-Анджелеса.

«Пять лёгких пьес» снимали 41 день на бюджетные деньги компании «Би-Би-Эс» (876 тысяч долларов), начав в начале зимы 1969, и захватив самое начало января следующего года. Рэфелсон пытался контролировать игру Николсона, его движения и темп, составив «график» приёма актёром наркотиков. Рассказывает Уэчслер: «Он обычно спрашивал меня: «Как думаешь, для этой сцены Джеку лучше подойдёт «травка» или гашиш?». Часто на площадке между Бобом и Джеком вспыхивали настоящие драки, а когда они заканчивали, заканчивалась и съёмка.

Тоби между тем не знала, что Боб ей изменяет. «Он так искусно заметал следы, что я ни о чём не догадывалась, — вспоминает жена Рэфелсона. — Осознать подобное не получалось, иначе я бы с ним не осталась». Хотя, возможно, это была сознательная слепота. Как-то она сама проговорилась: «В Голливуде, если ты замужем за влиятельным человеком, ты не можешь спросить — изменяешь или нет. Потому что они в любом случае изменяют. А если не можешь смириться, то там тебе не место». Тоби долго преследовал один ночной кошмар: она с мужем находится в доме с множеством комнат или в медленно идущем поезде в окружении гостей. Боб то рядом с ней, то исчезает. Она, в тревоге, ищет его, заглядывает в комнаты и, наконец, находит его с другой женщиной. Осадок от подобных сновидений очевиден, но ведь это только — сон.

А самого Рэфелсона, во-первых, режиссёра, во-вторых, продюсера, уже тяготила нынешняя роль в компании «Би-Би-Эс». Ему казалось, что он слишком много времени тратит на поиски талантов и проектов, помощь в подборе актёров для чужих картин. Так и было. Например, именно он посоветовал Богдановичу взять в картину Эллен Бёрстин. Он завидовал ему — почему не я ставлю «Последний киносеанс», ведь это фильм как раз для Боба Рэфелсона? Правда, позже он скажет: «Думаю, это наш лучший фильм».

* * *

Теперь, когда вопрос со съёмками фильма был решён окончательно, Богданович, наконец, решил прочитать и сам роман. К большому разочарованию, речь в нём шла скорее не о последнем сеансе или закате кинематографа, а о наступлении новой эпохи — начале 50-х годов — в забытом богом, захолустном техасском городке. В основе сюжета история дружбы душки-безобразника Дуэйна, который пошёл по скользкой дорожке, и Сонни, правильного во всех отношениях парня, который изо всех сил ищет свое место в жизни. А третий герой, точнее героиня, повествования, Джейси Фарроу, богатая, скучающая роковая женщина, губит обоих. Кроме этой троицы, ещё один персонаж — Сэм-Лев, престарелый владелец бильярдной и старого кинотеатра, вот-вот готового развалиться. Сэм, который сам крутит себе папироски и рассказывает истории, — единственный хранитель благочестия в городе. Стоит ему неожиданно умереть от инфаркта, как всё проваливается в тартарары. «После смерти Сэма-Льва ничего путного в этом городе не осталось», — делает заключение Сонни.

Питер задумался. Что он, парень из Нью-Йорка, может знать о жизни техасского захолустья? А Полли, напротив, знала. Книжка, может, и понравилась ей потому, что писали её как будто с неё, девчонки со Среднего Запада, а не из Европы. «Фильмов со схожим сюжетом было множество, но все они были насквозь фальшивы, — рассказывает Полли. — А в книге всё — правда: и лифчик на зеркале машины, и холодные руки мужчины, которым позволялось потрогать лишь сосок груди и чуть подняться вверх по бедру. Я сама через это прошла ещё совсем молодой. Конечно, для Голливуда показ определённых частей тела был невозможен. Не то, что в Европе, когда в «Фотоувеличении» Антониони зритель видел волосы на лобке героини».

Если Битти, Пени, Бентон и Ньюмен в «Бонни и Клайде» трактовали американские реалии по-французски, то Питер с Полли решили, что именно в 1969 году, говоря словами Полли, быть может, настало время «экранизировать книгу так, как это сделали бы французы, проникая в самую суть загадочной американской сексуальности».

Богданович решил, что для более достоверной передачи времени действия чёрно-белый вариант предпочтительнее цветного. Его никто не хотел и слушать, и Питер обратился к Берту напрямую. Тот, следуя главному принципу компании — «вся власть принадлежит режиссёру» — своё слово сдержал и сказал «да». «Следует помнить, что «Беспечный ездок» тогда ещё был на пике успеха, — замечает Богданович, — и если бы мы даже захотели снимать на 16-мм плёнку и провалились, нас бы простили».

Питер и Полли вновь работали вместе. Она занималась интерьерами и разрабатывала костюмы героев. В своём доме в Ваннис вместе с Макмюртри они упорно работали над сценарием. Самые интересные идеи приходили Богдановичу в голову, когда он брился. Так и сейчас, в ванной, он вдруг решил пригласить на роль Сэма-Льва, владельца кинотеатра «Ройяль», Бена Джонсона, сподвижника Джона Форда. Тот наотрез отказался — по сценарию он должен был рассказывать о триппере. «Никогда таких слов не говорил, — объяснял он Питеру. — Ведь моя мама наверняка пойдёт в кино!». Богданович позвонил самому Форду:

— Бен отказывается от роли, говорит слишком много текста.

— Да, он всегда так говорит. Слова для него сущая каторга. Я сам поговорю со стариком Беном, — сказал Форд и через полчаса перезвонил Богдановичу:

— Питер, он согласен.

— Боже, что ты ему сказал?

— «Не вечно же тебе быть на подхвате!».

Заполучив Джонсона, Богданович приступил к поиску актрисы на роль Джейси Фарроу. Как и Олтмен, он не стремился использовать звёзд, но и среди начинающих не находил нужного типажа. Однажды, стоя в очереди в кассу в супермаркете рядом с домом, Полли показала ему на лицо с обложки журнала «Глэмер» «У неё были очень забавные кудряшки, вызывающе-игривый взгляд и голубые глаза настоящей южанки, — вспоминает Полли. — Во взгляде сквозила сексуальность, она словно дразнила вас — иди и попробуй».

С просьбой найти лицо с обложки Питер обратился к Марион Догерти. Так в Эссекс-Хаусе, на южной стороне Центрального парка в Нью-Йорке, он встретился с Сибилл Шеперд, высокой, под метр восемьдесят, крепко сложенной, пышущей здоровьем молодой женщиной. Блондинка, с игривым носиком и великолепным цветом лица, была сногсшибательно красива. Одежда обычная — простые белёные джинсы, такой же пиджак и сабо. Отсутствие макияжа позволяло бледно-голубым теням подчёркивать цвет её ярко-синих глаз, с весёлым, ещё неиспорченным взглядом. Богданович был очарован. Женщина уселась на пол и сказала, что читает сейчас Достоевского. Пока Сибилл вспоминала, что именно (она так и не вспомнила), она крутила в руках один из цветков в вазе, которые принесли в номер вместе с завтраком. «В этих движениях было что-то повседневно-разрушающее, — отметил Питер позднее. — В них угадывалась подспудная жестокость женщины по отношению к мужчине — вроде и не сознательная, но неотвратимая».

Питер попросил Догерти вызвать Шеперд на просмотр ещё раз:

— Посмотрите её, пожалуйста, обнажённой. Нужно удостовериться, что на теле нет следов подтяжек, ну, вы меня понимаете — в фильме планируются соответствующие сцены.

— Бога ради, какие подтяжки, ей не больше восемнадцати лет.

— И найдите для неё самое откровенное бикини на свете. «Он влюбился в Сибилл, а Полли была беременна. Представляете себе ситуацию», — вспоминает Догерти.

Руководство «Би-Би-Эс» оказалось в замешательстве, ведь Шеперд ещё не разу не снималась в кино. Николсон был в восторге и не упускал возможности подкатить к ней. А Платт чувствовала беду. Даже беременная вторым ребёнком, Александрой (Саши), она примчалась в Лос-Анджелес на предсъёмочные мероприятия. У Сибилл в Нью-Йорке остался приятель, который пытался отговорить её сниматься в откровенных сценах. Он постоянно звонил по телефону, чем ужасно изводил её. Как-то вечером после особенно бурной телефонной ссоры Питер предложил Сибилл отвезти её домой. «Я поняла всё сразу. По тону голоса, по интонации мне всё стало ясно», — вспоминает Полли.

«Полли начала пилить меня из-за Сибилл сразу, как только мы приехали на место съёмок. Хотя тогда я и не думал ни о чём таком, — говорит Богданович. — Бесило меня это страшно». Он сказал, как отрезал: «Не смеши меня, никакого помешательства у меня нет. Да, она смешная, симпатичная, но она — актриса в моём фильме, тем более неопытная. Я ей помогаю, какие проблемы?». Сибилл внимание, естественно, льстило. «Питер показал мне, что создавать кино — это самое захватывающее занятие в мире. Многие считали, что я кукла безмозглая, один агент даже говорил со мной медленно, иначе, мол, я не пойму. Питер так никогда не делал, он не такой», — рассказывает Сибилл.

Тимоти Боттомс, ещё начинающий актёр, который впоследствии прославится тем, что на съёмках «Урагана» помочится на ботинки Дино Де Лаурентиса, страстно влюбился в Сибилл.

Только в толк взять не мог, почему Питер, у которого была жена и ребёнок, вдруг запал на неё. Всё время съёмок они чуть ли не дрались, но, в конце концов, Боттомс отомстил — он дал Сибилл роман Генри Джеймса «Дейзи Миллер».

* * *

В ходе предсъёмочной подготовки, 7 апреля 1970 года, Богданович и Платт выкроили время, чтобы побывать на церемонии вручения премии «Оскар» за 1969 год. Масштабные студийные мюзиклы — «Милая Чарити» («Юнивёрсал»), «Покрась свой фургон» («Парамаунт») и «Хелло, Долли!» («Фокс») — с треском провалились, хотя, по необъяснимым причинам, «Хелло, Долли!» вместе с «Анной тысячи дней», «Зет» и «Буч Кэссиди и Сндэнс Кид» всё-таки была номинирована в категории «Лучшая картина». Фильмы «нового» Голливуда, такие как «Беспечный ездок» и «Дикая банда», были проигнорированы. Только «Полуночный ковбой» попал в номинацию «Лучшая картина». Безупречным никак нельзя было назвать и выбор номинантов в категории «Лучший актёр», где соревновались Джон Уэйн («Настоящая выдержка») и Дастин Хоффман/Джон Войт («Полуночный ковбой»).

Питер с Полли болели за Уэйна и «Настоящую выдержку». За Хоппера они так и так не стали бы переживать, тем более что вместе с Фондой и Сазерном он номинировался в категории «Лучший оригинальный киносценарий». За несколько месяцев до церемонии Денни Селзник пригласил их на обед в дом своего отца, Дэвида О. Селзника и его жены Дженнифер Джоунс. Среди гостей были Деннис, его жена Брук и Джордж Кьюкор. Деннис, как всегда пьяный и на взводе, приставал к Кьюкору и, тыча ему пальцем в грудь, завёл свою старую песню: «Мы вас похороним. Мы возьмём власть. Вам конец». А тот, как человек воспитанный, пытался всё сгладить, бормоча что-то вроде: «Да-да, вполне возможно».

Питер и Полли, чувствовали, что их оскорбляют. «Никогда ему этого не простим. Выразить такое непочтение одному из наших любимейших героев», — вспоминает Полли.

«Полуночный ковбой» стал лауреатом в категории «Лучший фильм». Ничего не получила сестра Питера, Джейн, номинировавшаяся за «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» (Входя в зал, она приветствовала толпу жестом «рот-фронт».) А Уэйн переиграл Хоффмана и Войта. К концу церемонии Хопперу пришлось забыть о наградах — он ничего не получил, но о себе напомнить считал необходимым. Хоппер играл в «Настоящей выдержке» отрицательного персонажа и отправился поздравить коллегу. Хоппер был для Уэйна доморощенным коммунистом. Где бы ни случилось серьёзное антивоенное мероприятие, в ответе был обязательно Хоппер. Уэйн тут же отправлялся на его поиски. Однажды, когда они работали в «Настоящей выдержке», Уэйн посадил свой вертолёт на площадку компании «Парамаунт» («вертушку» он держал на борту минного тральщика в ньюпортской гавани), прошёл с «кольтом» 45-го калибра на боку в тонателье и прокричал: «Где этот «красненький» Хоппер, университетский знайка, которой матерится на каждом углу, а мои дочурки должны это слушать? Отдайте мне «красного» ублюдка! Где этот «комми»? Хоппер спрятался в вагончике Глена Кэмпбелла и носа не показывал, пока Уэйн не успокоился.

В конце апреля Никсон отдал приказ о вторжении в Камбоджу, а 4 мая четверо студентов были застрелены национальными гвардейцами на территории университетского городка в Огайо. 29 мая Апелляционный суд штата Калифорния назначил новое расследование по делу Хью Ньютона. 5 сентября он был отпущен под залог. Впервые Берт увидел Хью в сентябре. Берт мог разглядеть в человеке кинозвезду, а Хью был настоящей звездой. Вспоминает Брэкмен: «Хью — красавец по типу Белафонте. Человек удивительного сочетания здоровья и чистоты, физической и душевной мощи».

Берт был очарован Хью. По иронии судьбы, Берт, в котором друзья и подопечные искали поддержки, считая его гуру, сам нуждался в примере и проводнике. Вот как он с обезоруживающей непосредственностью подростка объяснил свои чувства: «Ну как это выразить? Хью — мой герой. Если он не Мао, я его обязательно съем».

Хоппер надеялся, что «Би-Би-Эс» возьмётся финансировать его следующий фильм, но, «благодаря» характеру, даже Рэфелсона подобная перспектива не прельщала. Сомневался и Берт. «Он предчувствовал, что после успеха «Ездока» Деннис так возгордится, что контролировать его станет совсем невозможно. Берт как в воду глядел», — рассказывает Ричард Уэчслер. Верил в Хоппера только Блонер.

Идея картины «Последнее кино» была навеяна размышлениями о вестернах, колониализме и смерти в духе Пиранделло.

В основе сюжета противопоставление: «крутой» каскадёр — «вшивый» вестерн. Вот как определяет свой замысел сам Хоппер: «Когда съёмочная группа возвращается в Штаты, герой остаётся в Перу, чтобы найти места для натурных съёмок будущих вестернов. Он — «Мистер настоящая Америка». Ему не хватает больших машин, бассейна, роскошных девчонок…А тут иидейцы…и вшивый вестерн, почему, собственно, он здесь и находится, — трагическая легенда, в основе которой алчность и насилие, а в конце — неминуемая гибель. И они решают достать из скарба камеру и переснять кино, но уже как ритуальное действо. А на роль жертвы выбирают каскадёра…» Хоппер задумал фильм как «рассказ об Америке и о том, как она сама себя разрушает». Здесь продолжается линия «Бонни и Клайда» и «Беспечного ездока», когда обречённый самим провидением «герой» встречает свой страшный, мученический конец.

Фильм Хоппер задумывал под Монтгомери Клифта, но актёр к тому времени умер. Он начал поиски, проводил пробы, а однажды пришёл на студию и сказал Блонеру:

— Никого найти не могу, придётся — самому.

— Поцелуй моего «Франсуа Трюффо», — вскипел Блонер. — И запомни, картина состоится только в том случае, если всё будет соответствовать сценарию. А этот парень, у которого всё кончено, ломаный — переломанный каскадёр, он кто угодно, только не Деннис, понял. Какой-нибудь щенок, которого тебе не жалко. Иди и работай».

Берт, как продюсер, был согласен: «Мы и влезали в этот проект с условием, что он не будет совмещать две должности. Когда он пришёл ко мне и сказал, что не может ставить картину, не участвуя в ней как актёр, я обнял его и на прощание поцеловал. Головная боль мне не нужна».

«Би-Би-Эс» отпала и Хоппер отправился на поиски другой студии. У Кэлли, в «Уорнер бразерс», жизнь оказалась слишком короткой, его там держали за ненормального. «Коламбия» не заинтересовалась, к тому же имела договор с Бертом, которого считала истинным творческим лидером, после создания «Беспечного ездока». «Ничего бы не случилось, если бы Хоппер не снял этот фильм. Он бы появился и без него — через минуту, через день, пусть и в другом решении», — замечает Питер Губер.

Как-то Хоппер встретился со Сьюзан Стайн, дочерью хозяина «Юнивёрсал», факт сродни ночному кошмару для любого отца, но тот отнёсся к случившемуся на удивление хладнокровно. Тем не менее, вряд ли здесь могли приютить режиссёра.

К концу десятилетия студия делала миллионы на том, что как блины пекла телевизионную продукцию, но на её художественные фильмы без слёз смотреть было нельзя. «Жилось там скверно, — вспоминает продюсер фильма «Афера» (студия «Юнивёрсал»). — Более отстранённого и неприветливого отношения я к себе нигде не испытывал. После успеха «Аферы» они закатили грандиозную вечеринку, но предупредили, чтобы детей я с собой не приводил. Конечно, я и сам не пошёл».

Вассерман так и не мог понять, почему фильмы «Беспечный ездок» и «Выпускник» стали популярны. «Конечно, стареющих джентльменов это пугало, — рассказывает Нед Тэнен, руководитель производства компании. — Куда делась «их» аудитория? Ведь «Беспечный ездок» был направлен против основополагающих ценностей страны, против стяга, который они до сих пор боготворили. А в новых фильмах приходилось смотреть, как все персонажи поголовно принимают ЛСД и занимаются сексом в городском парке. Тогда даже я, хотя и много моложе их, не понимал, кто у нас теперь звёзды. Например, Роберт Редфорд мог выстрелить в «десятку», а мог и промахнуться».

Вспоминает Денни Селзник, работавший в тот период с Тэненом: «Вассерман приказал найти причину. И наше специальное исследование показало, что да, в стране появилось новое поколение, которому не важно, кто играет в картине, главное, чтобы там показывали реальные ситуации и поведение людей в этих ситуациях. Более того, появление в фильме звезды могло повредить, потому что достоверность рассказа терялась — Грегори Пек па экране представал перед вами именно как Грегори Пек, а не его персонаж».

Пусть Вассерман и не всегда шёл в ногу со временем, у него хватило прозорливости ещё в 1969 году организовать на студии специальный молодёжный отдел. Возглавил его Тэнен. Как и Шнайдер, он был не похож на других. У калифорнийца Тэнена сложились особые отношения любви-ненависти с Вассерманом, у обоих был тяжёлый характер, оба вспыхивали, как спички. Наряду с руководителем «Эм-Си-Эй» и отдела телевидения компании Сидни Шейнбергом, которого Тэнен не любил, Вассерман видел в нём своего преемника. Надо сказать, что перепады в настроении у пего были феноменальные. Если настроение было плохое, значит, оно было очень плохое, а вокруг всё было ужасно — его картины, работа, его жизнь, вообще жизнь на этой планете. В такие моменты он становился больным на всю голову.

Дон Симпсон называл его случай «клиническим маниакально-депрессивным». Но Тэнен был очень способным человеком, и Стивен Спилберг, которого в предвзятости заподозрить трудно, говорил так: «Как и Сид, он один из немногих, кто не боялся открыто высказывать своё мнение».

Идя по стопам Шнайдера, в «Юнивёрсал» решили ставить фильм из расчёта 1 миллиона долларов, а лучше в пределах 750 тысяч. «За 5 миллионов можно было поставить 5 фильмов, а это возможность 5 раз выйти на успех», — рассказывает Селзник. Талант оплачивался особо, а по результатам прокатной судьбы объявлялось вплоть до 50% от сборов. Иными словами, это было очень щедрое предложение. Кроме того, студия отдавала в руки режиссёра и авторскую копию фильма. Такая «революционность» не снилась даже «Би-Би-Эс».

«Когда компании начинали работать с молодыми режиссёрами, сюсюканий не было, — объясняет характер взаимоотношений Тэнен. — «Малышам» сразу объявлялось, если кто-то не пришёл на площадку, хотя договорились за две недели, это их проблема, до которой на студии никому нет дела. Кино делали люди, которых никто не знал, а потому им не доверяли. Их поведение, одежду, «конские хвосты» и сандалии (особенно в буфете) терпеть никто не мог. На них смотрели, как на пугала, даже хуже. Взгляды бросали такие, что только — в концлагерь и немедленно! Почему им развязали руки? Во-первых, студии боялись, что стоит вмешаться и всё лопнет, а, во-вторых, потому что деньги отпускались мизерные. Вот так в конце 60-х — начале 70-х и возникла режиссёрская среда».

Первыми ласточками из «гнезда» Тэнета вылетели «Дневник сумасшедшей домохозяйки» Фрэнка Перри и «На взлёте» Милоша Формана с Баком Генри в главной роли. Успех, если и не коммерческий, определённо им сопутствовал. Тэнен также участвовал в финансировании режиссёрских работ Питера Фонды «Наёмный убийца» и Монте Хеллмана — «Двустороннее покрытие». Позже появились «Минни и Московиц» Кассаветеса, «Тихий бег» Дугласа Трамбалла и «Американские граффити» Лукаса.

Тем не менее, первой картиной, контракт на постановку которой с подачи и после нажима Стейна подписал Тэнен, стала «Последнее кино». Тэнен слышал о художествах Хоппера и, зная о непростом положении компании, задавал себе вопрос — неужели этот возмутитель спокойствия способен спасти нас, поставив «Последнее кино»? Он напрямую обратился к Стайну: «Ты уверен, что нам следует надевать это ярмо? Ведь проблемы могут возникнуть большие. Пусть Деннис талантлив, пусть, но ведь к площадке его не привяжешь. Часто он неадекватен, на него нельзя положиться. Похоже, что и с монтажом у него не всё клеится — не умеет «собирать» материал. Кто знает, что мы получим на выходе?». С другой стороны, размышлял Тэнен, есть и аргументы «за». Главное, что весь мир ждёт следующий фильм Денниса. И кто мы, в таком случае, чтобы отвергать его? Так и быть — дадим ему 850 тысяч. В результате, Хоппер получил контракт, аналогичный тому, что имели создатели «Бонни и Клайда», то есть он солидарно со студией нёс риски по картине. Жалование он получил нищенское — всего 500 долларов в неделю, зато и 50% от прокатных сборов, и полный контроль над процессом съёмок.

Ребята с «Би-Би-Эс» со смеху покатывались, когда узнали, что Деннис оказался на «Юнивёрсал». Вспоминает Рэфелсон: «Студии не были заинтересованы в том, чтобы искать или растить таланты самим. Они видели, кто приносит успех, и считали, что тот или иной талантливый человек обеспечит успех и их компании. Мол, давай возьмём того, кто работал на «Би-Би-Эс», и подпишем с ним контракт. Ведь очевидно, что менеджеры знали, откуда ноги растут. После подписания бумаг с Деннисом кое-кто звонил мне с «Юнивёрсал», интересовался:

— Как мне разговаривать с этим парнем?

— Ты спятил? Никаких разговоров. Делайте то, что и мы — дайте ему денег и отпустите работать, — посоветовал я».

Хопперу стукнуло 34, когда он начал работать над «Последним кино» и решил исполнить в фильме главную роль. Он сбросил килограммов 13, сбрил усы и состриг волосы, которые доставали почти до плеч. Было это как раз на Рождество. Деннис отправил дочке Марин посылку в яркой праздничной упаковке. Сгорая от нетерпения, та сняла ленты и обёрточную бумагу, под которыми оказалась старая коробка из-под «Полароида», а в ней — папины волосы.

«Последнее кино» снимали в Перу. Небольшие роли в картине исполнили Питер Фонда, Джэглом и Мишель Филлипс. Роль режиссёра играл Сэм Фуллер. В те годы страна считалась кокаиновым центром мира и любой почитатель «благородного зелья» из Лос-Анджелеса мечтал поработать в Перу, чтобы привезти с собой на север контрабанду. На этой почве Хоппер постоянно имел проблемы с перуанскими властями. Но, наконец, фильм был снят, режиссёр поставил в известность «Юнивёрсал», что на монтаж ему потребуется год (стандартная практика — три месяца) и сообщил, что направляется в Таос.

* * *

Основные съёмки «Последнего киносеанса» начались в октябре 1970 года в техасском городке Арчер-Сити спустя три недели после рождения Саши. Крёстным стал Орсон Уэллс. Совпало так, что в этом городке родилась Макмюртри, а его жители с гордостью показывали гостиницу из жёлтого кирпича, в которой прятались Бонни и Клайд.

Богданович, теперь настоящий модник, стал по-взрослому играть роль режиссёра, правда, всё ещё несколько смущаясь. Он носил очки в роговой оправе, брюки клёш, а воротник рубашки поднимал, словно крылья бумажного самолетика, как Элвис. Пытаясь бросить курить, Питер постоянно держал во рту зубочистки, ломая их от нервного напряжения на площадке одну за другой. Платт наблюдала за происходящим сквозь огромные овальные очки с голубыми стеклами, сидя рядом с режиссёром, но непосредственно за камерой. Супруги обсуждали буквально каждый кадр. Впоследствии участники работы, включая и Бена Джонсона, потихоньку говорили, что заслуга Полли, как режиссёра фильма, никак не меньше, чем Питера.

В Ла-Бреа, посмотрев первый рабочий материал, Берт и Стив были разочарованы. «Мы поняли, что ошиблись с жанром, не стоило поручать Питеру съёмки каперского фильма с его непременными грабежами, погонями и убийствами. Картина выходила слишком мрачная, унылая и безрадостная», — вспоминает Блонер. Руководство также не могло не заметить отсутствия мастер-кадров — продолжительных общих планов, которые затем делятся на ряд средних и крупных. Берт беспокоился, что материал будет трудно монтировать и попросил Рэфелсона дать заключение. Тот посмотрел и сказал: «Парень знает, что делает, монтаж пойдёт, как по маслу, и не носи мне больше это хозяйство». Выходило, что Питер параллельно съёмкам прокручивал в голове и будущий монтаж.

Все участники съёмочной группы, включая актёров, жили в «Рамада-Инп», убогом мотеле, холл которого напоминал интерьеры фильма «Лучший маленький бордель в Техасе». Пол был устлан ковром цвета крови, а перила лестницы выкрашены золотой краской. Питер и Полли занимали двухкомнатный «люкс» на втором этаже. В самый разгар съёмок Питер осознал, что влюбился в Сибилл по-настоящему, и как-то сказал ей: «Даже не знаю, кто меня больше привлекает — твой персонаж или ты». Она порвала с Джеффом Бриджесом, с которым неплохо коротала время между съёмками. Роман был в самом расцвете. Питер стал возвращаться домой всё позже и позже. А однажды вообще не пришёл ночевать в номер. Теперь Полли поняла, что глупо гнать от себя дурные мысли, надеясь, что отношения Питера и Сибилл чисто платонические. Она закатила истерику. Он просил прощения, говорил, что ничего не может с собой поделать, что никогда не искал встреч на стороне, а тут его словно наваждение нашло. Питер оправдывался, мол, почувствовал, что стареет, а с Сибилл снова помолодел. «Мы думали, что с окончанием картины всё пройдёт», — замечает Питер. Полли тоже пыталась смотреть на ситуацию его глазами, но только бесилась ещё больше. Однажды он произнёс:

— «Не знаю, нужна ли мне вообще жена и дети?

— Да-а-а, хорошо, нечего сказать, — ответила Полли. — Но мы же — есть. Вот они — мы, здесь и живые. Куда нам прикажешь деваться? Может, убьёшь нас?».

Она переселилась в другую спальню — не хотела лежать и считать минуты до его возвращения. Супругам удавалось отделять свои личные чувства и переживания от работы. Утром они вместе приезжали на съёмочную площадку, обсуждали план на день, декорации, как будто разлада и не было. А вечером она возвращалась в свою комнату одна. «Мерзко и отвратительно это было, — вспоминает Полли, — хуже быть не может. Перебранки становились всё ожесточённей, а он орал: «Не нравится, уезжай домой!» Домой? А зачем? Думать, как ты тут трахаешься с Сибилл? Этот фильм принадлежит мне точно так же как и тебе. Для тебя люди — это лишь персонажи на киноплёнке. Откуда тебе знать, что такое горечь утраты в реальной жизни, а не в картинке на экране. Когда-нибудь, возможно, поймёшь».

Однажды Полли и Питер в арендованном «Форде» летели по прямому, как стрела, шоссе между Арчер-Сити и Уичита-Фоллс. За рулём сидела Полли. Опять она была в истерике, кричала, что без него и сама жить не хочет. Неожиданно на скорости более 120 километров она свернула в сторону и помчалась по свежевспаханному полю. «Вме-с-те ра-зо-бьём-ся», — кричала она в такт подпрыгивающей на бороздах машине. Так продолжалось до тех пор, пока не открылся капот и машина, куда-то уткнувшись, не замерла, окутанная плотной завесой красной пыли. Рассмеялись оба.

Правда, совсем скоро стало не до смеха. Ближе к концу работы брак Питера и Полли напоминал не подлежащий восстановлению автомобиль, попавший в дорожно-транспортное происшествие, снятое замедленной киносъёмкой. Друзья в ужасе переглядывались. «Казалось, была такая чудная пара, — вспоминает Блонер, — а теперь приходилось наблюдать за тем, как славная амёба делится на две части». Рассказывает Богданович: «Чувство вины было непередаваемое. Мои родители всегда жили вместе, так что сама мысль о разводе была для меня абсолютно чуждой. Мне очень жаль, что это произошло именно с Полли. Она страдала, дети страдали. Дети страдали, потому что страдала Полли. Мне очень жаль, что я принёс ей столько боли, а главное — детям. Но я никогда и ни к кому не испытывал такого чувства, как к Сибилл. Наверное, это тот самый случай, когда жизнь течёт сама собой, а ты не в силах ничего изменить. И я не жалею о том, что сделал, потому что это была не киношная интрижка, а настоящее чувство».

* * *

Осенью 1970 года, как раз накануне отъезда Богдановича на натурные съёмки, в прокат вышли «Пять лёгких пьес», ознаменовав начало кампании восторженных рецензий критики и более чем приличных кассовых сборов. Картина получила награду кинокритиков Нью-Йорка как лучший фильм. Рэфелсон был отмечен ими как лучший режиссёр, Карен Блэк — как лучшая актриса второго плана. И Николсон не обманул ожидания, подтвердив свой успех в «Беспечном ездоке». Уже как обычно Берт поделил прибыль со всеми участниками проекта, выслав чеки с четырёхзначными суммами даже тем актёрам, кому вознаграждение выплачивалось за каждый день пребывания на площадке. В Голливуде, кроме него, так не поступал никто. Картина стала вторым триумфом компании «Би-Би-Эс» подряд. Чего нельзя было сказать об отношениях Берта со своей женой Джуди. На протяжении зимы они всё больше и больше отдалялись друг от друга. Джуди никак не могла стать своей в той среде новых сексуальных нравов, которые никак не укладывались в привитые ей с детства представления.

По правде говоря, в любом случае Берт вряд ли мог исключить её из числа обитателей своего обильно цветущего сада сексуальных отношений в стиле Руссо. Но он считал, что она ведёт себя излишне чопорно, как собственница. Он подстрекал её к связям на стороне, ставя лишь одно условие — обо всём рассказывать ему. Берт предполагал, что подобное возможно и без его «напутствий», но, чтобы гарантировать её возвращение, а заодно обрести определённый контроль над ней и партнёрами, он старался устроить, чтобы ими были его друзья. По словам одного из них, Берт сказал ему: «Знаешь, а ты нравишься моей жене. Я тут собираюсь отъехать из города, не сходил бы ты с ней пообедать?». Был и другой случай подобного поощрения на контакт. Мужчина понять не мог, что к чему, чувствуя себя героем из «Опасных связей» в обстановке 70-х годов XX века. В некоторой степени здесь проявлялась сентиментальность Берта — он хотел, чтобы те, кого любил он, любили и друг друга, спали в одной постели. Возможно, свою роль в пансексуальности играли и «наркотики любви» — «кислота» и метилдиамфетамин (МДА).

В обстановке, когда все «шестидесятники» Америки были убеждены в том, что живут в мире ложных представлений и повального лицемерия, Джэглом придумал новую затею — «прав-доизлияние». Он, Берт и Джуди рассаживались по сторонам бассейна Берта, затягивались косячками и начинали допрос: «Что ты чувствуешь? Любим ли мы друг друга? Хотим ли мы спать с кем-нибудь, кроме присутствующих?» В конце концов, Берт рассказал Джуди о всех своих контактах. Стоит заметить, что подобный откровенный обмен мнениями был в то время вполне обычной практикой. Гораздо хуже, по мнению Джуди, был факт продолжительных отношений Берта с Тони Стерном. Тем более, что, как оказалось, об этом знали все в их кругу, кроме неё. Несколько раз к ним присоединялись Джэглом и Блонер.

8 февраля 1971 года, после жуткой ссоры, Джуди выставила Берта вон. Потрясённый, Берт нашёл приют в холостяцкой берлоге Джэглома на Голливудских холмах. Берт думал, что жена позвонит, но она не позвонила. Он не мог в это поверить. «Любой, кто может, но не хочет быть со мной — ненормальный человек», — говорил он Джэглому. Наконец, после бесконечных душеизлияний и самокопания Берта, часа в четыре утра, Джэглом задремал. Пару часов спустя он проснулся — дом ходил ходуном. Спросонья Джэглом решил, что Шнайдер, переживая размолвку с женой, с горя решил снести его дом до основания. На самом деле произошло землетрясение. Джэглом бросился в комнату Берта — кровать была пуста. Берт же решил, что не хорошо, если дети увидят, что он не ночевал дома, и к утру вернулся. Супруги решили провести лето раздельно. Больше вместе они никогда не были.

Берт снял дом в Бенедикт-Каньоне над отелем «Беверли-Хиллз». Наверное, именно в таком мог жить Дин Мартин. Это был одноэтажный особняк без чёткой планировки, с обязательным столом для пула, деревянными полами, ковром с расцветкой под зебру, диванами из ткани под замшу и чёрно-жёлтыми обоями с абстрактным рисунком в спальне. Метрах в двухстах от дома, через неглубокую лощину, располагалось поместье Барриморов, где жил Кэлли, и откуда из башенки под названием «Птичий дворик» Кэндис Берген могла взирать на нынешнее жилище Берта. Кэндис и Берт были едва знакомы, но Джэглом, друживший с обоими, исполняя роль Купидона, убеждал их, что они рождены друг для друга.

Берген была создана для подобных отношений. Как и Шеперд, она была успешной моделью, но ждала от жизни большего. Её не удовлетворяло признание «хорошенькой мордашки», фотографа-любителя и журналистки. Берген искренне поддерживала антивоенное движение в стране и стеснялась дружбы своего отца, Эдгара Бергена [70], с консерваторами «старого» Голливуда — Рональдом Рейганом, Бобом Хоупом и Чарльтоном Хестоном. Не меньше она смущалось того, что отец зарабатывал на жизнь, вдыхая жизнь в деревянные чурки. Совсем недавно Кэндис утвердили на роль в фильме «Познание плоти», но она сама ещё не была уверена в своих актёрских способностях. В общем, куда ни посмотри — Кэндис Берген приходилось самоутверждаться.

Берген стала часто появляться в доме Шнайдера. Как и Сибилл для Питера — Пигмалиона, Берген стала идеальной спутницей для Шнайдера в его политических и духовных странствиях. Она оказалась так же хрупка, отполирована, но непробиваема для воздействия извне, как и куклы её отца. Берт, признанный «мозговед», настойчиво убеждал её расслаблять сознание, прислушиваться к своим чувствам и ощущениям, для чего советовал принимать «кислоту». Он быстро вошёл в свою обычную роль ментора, как и во время общения со своими более молодыми друзьями-мужчинами. В борьбе с «изъянами» Кэндис он использовал обширный арсенал средств: от хитрости и нравоучений до грубой ругани. Однако ученица оказалась капризной — ей не нравились его чрезмерная самоуверенность и снисходительный тон. Как бы там ни было, к середине лета они уже были по уши влюблены друг в друга и составили постоянную пару. Прежнее «Берт и Джуди» стало звучать как «Берт и Кэнди».

Берт опять стал устраивать свои знаменитые вечеринки. В доме неизменно находилась вечно меняющаяся по составу толпа из звёзд, «чёрных пантер», активистов антивоенного движения и прочих праздношатающихся всех мастей. Среди постоянных гостей был Арти Росс, близкий друг Берта, на десять лет моложе его. Арти родился в хорошо обеспеченной еврейской семье в Гаррисоне, штат Нью-Йорк. Так вышло, что его мать была лучшей подругой матери Джуди. А родители Берта были членами одного загородного клуба с родителями Арти. Росс терпеть не мог привилегированные частные школы Уэстчестера и был готов к 60-м годам как никто другой. В 1965, когда колледж был окончен, он умчался в Беркли. Мать Арти была в ужасе, но успокаивала себя тем, что в Калифорнии находились Берт и Джуди, которые могли приглядеть за мальчиком. Как только Берт переехал в Лос-Анджелес, Арти разыскал его. На фотографиях того периода Берт обнимает Арти. Так Берт обрёл ещё одного братишку.

Большого секрета из того, что у Берта вовсю занимаются сексом и пользуют наркотики, никто не делал. «Новинкой сезона» стала закись азота, которую принимали параллельно с МДА. Веселящим газом заполняли надувные игрушки для бассейнов — от пляжных мячей до дельфинов огромных размеров — и вдыхали, пока те окончательно не съёживались. ««Заторчать» можно было очень быстро и очень хорошо, — рассказывает Брэкмен. — А возвращение ощущалось буквально с каждым новым глотком воздуха. Средство расширения сознания, надо вам сказать, очень радикальное. Казалось, мозги улетали в страну «Звёздных войн», а телесная оболочка оставалась на грешной земле».

Кончилось тем, что Брэкмен достал целый бак закиси азота и хранил его в чулане квартиры своей подружки. Бак был огромный, под два метра в высоту — месячный запас. Брэкмен приобрёл его по карте «Мастеркард», предъявив рецепт за подписью Эндрю Уэйла, доктора медицины из Гарварда, который в 70-е годы занимался передовыми исследованиями в области воздействия наркотиков на психику. (Впоследствии Уэйл напишет очень популярную книгу по целительству без химических препаратов.) Брэкмен относил свои расходы по покупке газа к разделу «медицина». Вот как он это объяснял: «Стоило вам один раз приобрести этот продукт, больше беспокоиться нужды не было. Вы звонили, к вам приезжали, привозили новый бак, а старый забирали. Схема, как с питьевой водой. Главное, что никто не задавал лишних вопросов».

* * *

Тем временем «Последний киносеанс» вызывал в прокатной киносети района Бель-Эйр короткое, но постоянное «замыкание». Понять людей было не сложно — в эру буйства экранных красок они увидели чёрно-белую картину, снятую в сдержанной, скупой манере, ну, скажем, Дороти Ланг [71] или Уолкера Эванса [72]. Ещё лучше сказал сам режиссёр — в манере Форда периода его «Гроздьев гнева». А ещё, как того и хотела Платт, на экране была правда жизни по-европейски, доселе невиданная в американской кинопродукции, да ещё в такой необычной обстановке, какой без сомнения является Юго-Запад с его постоянными пыльными бурями. Сонни и его подруга беспрестанно занимались любовью на переднем сиденье грузовика; на зеркале заднего вида болтался её лифчик, а соски, постоянно мелькавшие в кадре, стали такой же обыденной зарисовкой натуры, как перекати-поле за ветровым стеклом. В другом эпизоде детишки без тени смущения анализировали преимущества секса с «тёлкой» по сравнению с проституткой. А в сцене вечеринки «золотой молодёжи» у бассейна зрителю предлагалось фронтальное «ню» с демонстрацией лобковых волос.

И всё же «Последний киносеанс» предлагал нечто большее, нежели «клубничку». Всё в этом фильме действовало, выглядело и звучало как в жизни. Сонни, великолепно исполненный Тимом Боттомсом, — смущенный недотёпа на перепутье между миром подростка и взрослой жизнью. Шеперд, как и задумывал Богданович, — способная только на то, чтобы «обламывать» пацанов, поглощённая исключительно собой, бездумная искусительница. Да и другие персонажи переданы необычайно рельефно. Бёрстин в роли её меланхоличной, уставшей от жизни матери, оказавшейся в ловушке неудачного замужества, променявшая счастье на достаток, провожающая взглядом уходящую жизнь. Клорис Личман, сыгравшая одинокую жену тренера, «пониженную в звании» до романа с Сонни. И, конечно, Бен Джонсон, который перенёс на экран моральный авторитет «старого» Голливуда, все свои годы проработав бок о бок с Фордом. Единственный актёрский провал — это Бриджес, слишком по-голливудски красив, чтобы убедить зрителя в том, что он — деревенщина. Когда в городке закрывается единственный кинотеатр, кто-то из героев произносит: «Никто больше не хочет ходить в кино. На улице — бейсбол, дома — телевизор». А Сонни с Дуэйном успевают на последний сеанс. Шла «Красная река» Хоукса и ребята увидели, как Джон Уэйн и Монтгомери Клифф гнали скот к Миссури. В памяти зрителя непременно «застревали» последние кадры картины: завывание ветра над обезлюдевшей главной улицей города, пожухлые листья и обрывки газет на ветру. По силе передачи ощущения отчужденности и невосполнимости потери это можно сравнить с разве что с Антониони.

Фильм ещё не вышел в массовый прокат, а Питер уже отбивался от предложений сняться у него таких звёздных людей, как Стив Мак-Куин и Барбара Стрейзанд. Если верить словам Платт, Питер всё приписал себе и её в связи с фильмом почти не упоминал. «Я, вроде как — умерла», — размышляла она. Она даже не могла приняться за работу, только фантазировала, как всадит в него пулю 45-го калибра из револьвера отца.

В роли агента у Питера была Сью Менджерс, невысокая «пышечка», она обожала носить муму [73] и очки гигантских размеров с розовыми стеклами. Говорила она очень громко, до обидного колко, но смешно. После зверского убийства Шэрон Тейт она прославилась фразой, сказанной, чтобы приободрить клиента — Барбару Стрейзанд: «Не бойтесь, дорогая, звёзд они не убивают, только характерных актёров». Как-то она заявила: «Чувствую в себе такую силу, что, думаю, и Мартин Борман стал бы моим клиентом!». Али Макгроу назвал её «Билли Уайлдер в юбке». Занимаясь в основном актёрами, она понемногу начала представлять интересы и режиссёров. В конце концов, ведь они тоже становились звёздами. Она никогда не говорила: «Хочешь ставить картины, иди в театр!». Наоборот, она успокаивала: «Тебя недооценивают, малышка. Ну, ничего, я тебе планочку-то подниму!».

Вечеринки Менджерс в доме на Дон Ридж-Драйв стали очень популярны. А уж если человек делал в карьере первые шаги или мечтал об этом, посещение дома Сью становилось просто обязательным. Главным образом это были деловые контакты: Энн-Маргретт познакомилась с Майком Николсом и оказалась в «Познании плоти»; Берт Рейнолдс встретит у неё Алана Пакулу и получит роль в фильме «Начать сначала»; Лорен Хаттон завяжет отношения с Полом Шрэдером и попадёт в ленту «Американский жигало». Частыми гостями у Менджерс были Пол Ньюмен и Джоан Вудворт. Джоан любила сидеть в кресле и вязать, но как только кто-нибудь затягивался «травкой», они уходили. Атмосфера была настолько пьянящей, что Сибилл боялась там показываться и Питеру приходилось тащить её туда чуть ли не волоком.

Берт не позволял Менджерс смотреть картины своей студии. Он не любил агентов и не имел с ними деловых отношений, к тому же считал, что у Менджерс длинный язык. Что, надо признать, было правдой. Берт никогда никого не удерживал в «Би-Би-Эс» силой. Даже узнай он, что потеряет Питера, он не стал бы переживать. К тому же теперь Питер интересовался Барбарой. Берт показал Стрейзанд «Последний киносеанс». Она была потрясена до слёз и хотела, чтобы Питер непременно снял её в чём-нибудь «значительном», где она могла бы проявить себя не только как певица, но и как актриса.

Питер, правда, на тот момент уже обещал делать «Побег» с Мак-Куином, но Стив неожиданно оказался занят на другой картине и у Питера появилось «окно». Так однажды Богданович оказался в офисе Кэлли, который поинтересовался, что режиссёр хочет снимать:

— Что-нибудь вроде эксцентрической комедии, — ответил Питер смущённо.

— Что же, занимайся.

— Нечто в стиле «Воспитания Бэби». Будет правильный профессор и сумасбродная девчонка, немного не в себе.

— Хорошо, хорошо, занимайся.

— Что, вот просто так взять и начинать?

— Да.

Питер вышел от Кэлли, почёсывая затылок: «Значит, не так уж это трудно, работать в Голливуде».

Кэлли согласился, что как режиссёр Богданович получит за свою эксцентрическую комедию 125 тысяч плюс 8% от чистой прибыли. На главную мужскую роль Питер пригласил Райана О’Нила, на тот период — друга Стрейзанд. Картина называлась «Что нового, док?».

* * *

Ступив на родную американскую землю, Хоппер объявил о помолвке с Мишель Филлипс. Деннис, конечно, жениться не собирался, но, как он объяснял своим друзьям, «Мишель иначе на отношения не соглашалась». Вот как рассказывает об этом один из его друзей: «Деннис влюбляется в каждую девчонку, что оказывается перед ним. Просто Мишель об этом тогда ещё не знала». Свадьбу сыграли аккурат на Хэллоуин. Возможно, именно поэтому брак продержался не больше недели. Джон Филлипс окрестил замужество дочери «Шестидневной войной». Мишель, которую теперь все знали не иначе, как «Святая Хоппер», рассказала отцу, как муж запугивал её и дочку Чинну, стреляя из пистолета прямо в доме, приковывал наручниками, чтобы она не сбежала, потому что видел в ней ведьму. Хоппер бил Мишель, как поступал и с Брук. «Да, разок было», — не отрицает и сам режиссёр. Проснувшись однажды утром, муж обнаружил, что жены нет дома. Мишель позже поведала отцу, как он помчался за ней в аэропорт — поняв, что опоздал, Хоппер выехал на пикапе на рулёжку, пытаясь помешать взлёту самолёта. Мишель позвонила ему и услышала в трубке: «Я люблю тебя, ты мне нужна». В ответ Мишель предложила Хопперу покончить жизнь самоубийством.

Процесс монтажа «Последнего кино» ничем не отличался от истории с «Беспечным ездоком». «Деннис без устали крутил материал для каждого хиппи, который проходил через Таос, — вспоминает Тэнен. — А они лишь науськивали его: «Добавь ещё, добавь материала». Каждый раз, приезжая к нему, я понимал, что лента становилась на 20 минут длиннее, разрастаясь, как раковая опухоль». На помощь призвали Рэфелсона. Вот его замечание: «Деннис не просыхал. Первые дня два вообще был никакой, вёл себя отвратительно, агрессивно, как помешанный». Рассказывают, что Хоппер пригласил к себе Алехандро Джодоровского (картина «Эль Топо»). Когда, наконец, было подготовлено нечто, что можно было посмотреть, — начало, середина и финал, Джодоровский вынес вердикт: Хоппер не оправдал ожиданий и сделал самый заурядный голливудский фильм в соответствии со всеми традиционными канонами. Хоппер был уязвлён в самое сердце. Он порвал плёнку на кусочки, выцарапывая даже звуковую дорожку. Правда, Хоппер опровергает это: «Никто на меня не оказывал влияния или давления. Слишком я был упрям для этого, настоящий диктатор-догматик. Отнять и перемонтировать — это да, могли, а повлиять — кишка тонка».

Тем временем на «Юнивёрсал» Тэнен места себе не находил, ждал и кусал ногти — на кону стояло его будущее на студии. Картина «Последнее кино» рассматривалась как флагман предприятия, отчего и суеты было много. «То и дело ко мне прибегали монтажёры, жаловались, что материал не поступил, что не с чем работать, что пропали целые эпизоды картины», — замечает Тэнен. О том, как Хоппер делал этот фильм, впору было снимать другой, как метко окрестил его Тэнен «Фильм о том, как не получился фильм». «Нажим «Юнивёрсал» стал для меня кошмаром, — продолжает Тэнен. — Даже когда дела шли успешно, с Вассерманом было не легко. А с картиной Хоппера было всё из ряда вон плохо, значит, и у всей компании — плохо». Тэнен решил ещё раз навестить режиссёра. Параллельно со съёмками Кит Карсон и Ларри Шиллер снимали документальную зарисовку о режиссёре под названием «Американский мечтатель». Они уговорили Хоппера пройтись голым по центру Лос-Аламоса, мол, «камеру побаловать», а в обмен на согласие обещали собрать в его доме 50 красавиц для «сеанса расширения сознания».

Именно в кульминационный момент этого «сеанса» из лимузина вышел Тэнен. «Я специально надел фирменный костюм компании «Эм-Си-Эй», чтобы придать разговору официальный, деловой характер. Вошёл и оказался в центре гигантской оргии в самый её разгар. Не знаю, сколько там было пароду, но что очень много, это точно. Всё вокруг заполонили снующие туда-сюда бесчисленные ягодицы и груди». Снимал это действо на камеру Шиллер, неопрятный молодой человек с грязной чёрной шевелюрой, явно страдавший ожирением. «Я подошёл к Деннису и сказал: «Давай поговорим, — продолжает Тэнен. — Деннис на меня не реагировал, он был «далеко». Краем глаза я заметил, что оператор направил камеру в нашу сторону и обратился к оператору: «Прошу не снимать». Он не услышал. Я повторил. Когда он продолжил съёмку и после третьего предупреждения, я вырвал у него камеру и вышвырнул в окно. Затем взял его за грудки и сказал: «Убью тебя, подонок!». Тут Деннис очнулся и попросил: «Дайте мне камеру, я должен это заснять». Всё это время, словно ничего и не происходило, по дому продолжали бродить голые тела. Про себя я подумал: «Как бы мне получше закончить с кино?». Правда, фильм Хоппера и без того выбрасывал меня из бизнеса».

Хоппер для всех продолжал оставаться знаменитостью. 19 июня 1970 года журнал «Лайф» вышел с его портретом на обложке. Атмосфера ожидания выхода «Последнего кино» накалилась до предела. Но пока, кроме Тэнена, никто ни о чём не догадывался. Он организовал предварительный просмотр на самом верху «Чёрной башни», там, где обитало руководство «Юнивёрсал». Мёртвая тишина встретила окончание показа. Оба начальника лишились дара речи. И в этот момент, отчётливо и громко, как гром среди ясного неба, они услышали слова киномеханика: «Хорошее название придумали, прямо в точку. Этот парень больше ничего не снимет». Продолжает вспоминать Тэнен: «Это был не провал, это была катастрофа. Землетрясение силой в 9 баллов. И ничем не помочь. Ни монтажом, ни съёмками. Таков уж был исходный материал — исправить его было невозможно».

Компания решила без лишнего шума провести тестовые показы в университетских городках, где можно было ожидать появление зрителя. Хотя вряд ли у такой работы вообще мог быть свой зритель. В Айове картину показывали в окрестностях Университета штата на утреннем, 9-ти часовом сеансе. «Я всё прикидывал, что может ожидать нас в такую рань, сколько людей проснётся и придёт кинотеатр, — вспоминает Тэнен. — Перед посадкой самолёта Деннис спустил в унитаз весь запас наркотиков». Тэнен опасался, что у кинотеатра их встретит толпа сельчан, но к своему удовольствию заметил только фанатов контркультуры и вздохнул с облегчением. Фильм закончился. Хоппер пошёл к зрителям. «Публика бесновалась, в него летело, всё что было под рукой, молодёжь вопила и улюлюкала, кричали: «Дерьмо, на мыло …» Настораживало, что это была не просто враждебность, не оставляло нехорошее предчувствие, что может произойти нечто, как в фильме «Неожиданно прошлым летом». Я решил, что пора забирать Денниса и сматывать удочки. В фойе у старомодного автомата с кукурузой сидела миловидная девушка лет восемнадцати, сущий ангел, чудо Среднего Запада. «Чудо» посмотрело на нас и обратилось к Деннису:

— Господин Хоппер?

Посмотрев ей в глаза, я молил бога только о том, как нам побыстрее оказаться в машине.

— Да, моя дорогая, — обрадовался Деннис. — — Можно на пару слов. Это ваш фильм?

— Да, мой, — проворковал режиссёр ангельским голосом. В ответ девица, не задумываясь, с метра впаяла свой кулачок ему прямо в нос. Кровь забила фонтаном, а «чудо» завопило:

— Ты, грязная свинья и подлый женоненавистник!

Я взял Денниса в охапку и потащил к выходу, походя приговаривая: «Сейчас они нас скушают, так нас и видели. Ещё и пальчики оближут!». Из аэропорта я позвонил Вассерману, который просил сразу сообщить о результатах эксперимента. Входя в телефонную будку, я попрощался с жизнью. Вассерман поднял трубку:

— Как всё прошло?

— Придётся кое-что подправить, — ответил я, наблюдая, как рядом за стеклом Деннис, весь в крови, держится за свой разбитый нос».

Фильм «Последнее кино» получил приз критики на кинофестивале в Венеции и «Юнивёрсал» пустила его в нью-йоркском «Синема 1». Американская критика разнесла картину в пух и прах. Зритель не шёл и через две недели премьера «скончалась». Хоппер винил во всём студию. «Я получил приз в Венеции, а они мне: «Монтируй заново!» — жаловался Деннис. — Переоценил я своего зрителя. Когда я возил «Ездока» по университетам, они требовали: «Даёшь «новое» кино!». Пожалуйста, вот вам «новое» кино. Но они не хотят шевелить мозгами, им подавай жвачку 40-х годов или то, с чем пришли Спилберг и Лукас».

Печальный опыт Хоппера способствовал тому, что и Николсон, который теперь встречался с Филлипс, стал избавляться от многих иллюзий. Кормен как-то сказал ему, что европейский кинематограф стал популярен исключительно из-за своей неприкрытой демонстрации обнаженной натуры, и как только американцы сделают то же самое, ажиотаж вокруг Европы сойдёт на нет. Теперь Джек понимал, что Кормен оказался прав: «Так называемая продвинутость американской киноаудитории, изучившей «Жюль и Джим», «8 1/2» и прочие европейские произведения с их изощрённой манерой повествования, раскрытия образов, рассуждениями о человечности, сразу куда-то испарилась. Получалось, что успех «Фотоувеличению» принёс один эпизод с женскими половыми органами и то только потому, что люди увидели его на экране обычного кинотеатра. Подобного успеха у Антониони не было ни до, ни после этого фильма».

«Последний киносеанс» должен был олицетворять закат эры художественного кино. «Последнее кино» задумывалось как нечто более амбициозное и апокалиптическое. Хоппера неустанно преследовало ощущение, что контркультура выдыхается, и своим фильмом он как бы заявлял о смерти Запада, крахе американского экспансионизма, в том числе и духовного, а значит — о конце «Американской Мечты». Однако вышло иначе. Своим фильмом он заявил лишь о конце собственной карьеры режиссёра: «Я начал раньше всех — я видел, как приходили и росли Лукас, Спилберг, Скорсезе. Но в течение 17 лет я был отлучён от постановки картин». Всего три года Хоппер, как светлячок, освящал всё вокруг себя и ушёл в небытие.

Несмотря на то, что Хоппер не ставил картины более 10 лет, он продолжал работать как актёр, походя знакомя режиссёров с тем, как действует тот или иной наркотик. Например, один из них никогда не работал с Деннисом после обеда, потому что алкоголь его полностью отключал. Другой знал, что в течение длинного съёмочного дня актёр потреблял всё что оказывалось под рукой — от стимуляторов до депрессантов — и состыковать утренние крупные планы с вечерними не представлялось возможным. Решили, что накануне каждого дня они будут расписывать по эпизодам, что и когда актёр будет пользовать на съёмочной площадке. Отныне по утрам под расписанием Хоппер находил приписку с указанием конкретного наркотика и времени его приёма.

Неудача «Последнего кино» стала ударом и для всего направления, в которым хотели работать такие люди, как Хоппер и Николсон. Под ударом оказался и отдел Тэнена. Особенно после того, как картины «нового» Голливуда, вроде «Людей дождя» Копполы, проваливались, а продукция, состряпанная по классическим голливудским рецептам, например, «Аэропорт», делала кассу. (Годом раньше «Аэропорт» стал лидером проката по сборам). Сценарий Руди Уирлитцера «Двустороннее покрытие» журналом «Эсквайр» был назван лучшим сценарием года, и в «Юнивёрсал» решили позволить ему снимать картину в Индии. Когда после поисков натуры в Индии Руди вернулся на родину, руины «Последнего кино» ещё дымились. Рассказывает Уирлитцер: «После фиаско Хоппера в Перу руководство компании не собиралось доверять постановку сумасшедшего фильма режиссёру-новичку, да ещё в Индии. Чувствовалась перемена настроений. Они больше не хотели рисковать. Роман, длившийся три — четыре года, закончился разочарованием и неприкрытым цинизмом отношений». Как сказал об этом Пол Льюис, один из продюсеров Хоппера: «Свобода окончилась на «Последнем кино», «Наёмном убийце» и «Двустороннем покрытии». В кинематографическом календаре конец 70-х годов совпадал с их началом». Добавляет Оливер Стоун, который в 1971 году заканчивал Киношколу университета Нью-Йорка: «Эпоха «Беспечного ездока» была окончена. Больше такие фильмы делать не разрешали, а нас просто пригвоздили».

А с другой стороны, ни один из фильмов группы Тэнена не стал выгодным коммерческим проектом. Именно из-за этого была похоронена и вся идея. Да, у подобной продукции была своя аудитория, но люди не знали, где посмотреть эти фильмы. Потому что их показ определяли отделы маркетинга и дистрибуции, которые, продолжая жить в каменном веке, привыкли работать с крупнобюджетным, традиционным кино. А их руководители, числом так до 50-ти, понятия не имели, как продвигать картины вроде «Последнего кино», а главное, и самое плохое, не собирались этому учиться.

«Я понял, что ветер поменялся, как только Нед решил заняться фильмом Роберта Олдрича «Рейд Ульзаны» с Бертом Ланкастером в главной роли, — рассказывает Селзник. — Не наша это была тема.

— Разве ты не понимаешь, Денни, наши фильмы не работают — ни режиссёров с именем, ни кинозвёзд. Мою морду вот-вот вывесят на рыночной площади.

— Я, конечно, скорблю, но как только мы поставим фильм-насилие с Ланкастером и Олдричем, отделу — конец.

— Да ему уже конец, разве ты не видишь?

— Пока есть в загашнике «Граффити», значит, ещё не конец, а?

— Такая мелочь нас не спасёт. Приговор вынесен и Вассерман его подписал».

* * *

Весной 1971 года Богданович позвонил в Нью-Йорк Бентону с Ньюменом и сообщил, что собирается создавать современную версию «Воспитания Бэби». В предвкушении работы ребята вылетели в Лос-Анджелес. Из аэропорта позвонили Питеру домой в его квартиру в «Башнях» на бульваре Сансет, очень модное местожительство — рядом обитал сам Джордж Стивене. «Мы уже посмотрели «Последний киносеанс» и понимали, что за конфетка была его Сибилл, — рассказывает Ньюмен. — Оказалось, действительно — пломбир в шоколаде. Она вышла из спальни и уселась Питеру на руки». Питер отметил в программе фильмы, которые она должна была в тот день посмотреть. Сибилл купила кукурузу, сладости, пиццу и воду и они отправились на студию «Уорнер», где режиссёр мог получить возможность посмотреть любой интересовавший его материал. «Сибилл тогда проходила обучение по курсу «девушка Питера Богдановича». Она открыла свой дневник и сказала: «Так, сегодня я иду в университет Лос-Анджелеса… да — в 3:00 часа у меня — Аллан Двон, а в 5:30 — Фрэнк Борзадж, дорогой, стоит мне оставаться?». От неё требовалось дать свои резюме по поводу небольших авторских лент. Время от времени Питер выходил из кабинета, и Сибилл, закатив глаза, щебетала: «Он хочет, чтобы я знала о кино всё!».

По мере того, как приближался день начала работы над «Что нового, док?», Кэлли нервничал всё больше и больше: «Со всеми заключили контракты по принципу оплаты вне зависимости от того, будет картина снята или нет. А ведь у нас были Барбара и Райан. Большие имена — большие цифры. Кошмар!». По мнению Кэлли, «сценарий был дрянь, до начала съёмок оставалось три недели и всю субботу я угробил, сидя у бассейна и читая несусветную чушь». Он позвонил Баку Генри и попросил переделать. Правда, предстояло ещё уломать Богдановича. «Самонадеянность Питера и так не знала границ, — продолжает Кэлли, — а «Последний киносеанс» сделал его просто невыносимым». Богданович «успокоил» Кэлли:

— Не волнуйтесь, я всё беру на себя, я — дирижёр оркестра.

— Забудь об этом. За шесть месяцев ты не выдумал ничего лучше этой белиберды. Снимать это мы не будем. Поработаешь для начала с Баком».

За две недели Генри всё переписал. По словам Кэлли, «конечно, получилась не самая великая комедия, но жить — можно. По крайней мере, хоть что-то теперь могли наварить».

Стрейзанд приводила Питера в благоговейный трепет, отчего ему приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы держать себя в руках. Несса Хаймс набрала в Нью-Йорке отличных характерных актёров. «Питеру льстило, что ребята были из Нью-Йорка, — замечает Несса. — В 70-е поиск новых актёров стал делом непростым. После «Полуночного ковбоя» все наперебой просили: «Найди мне ещё одного Джона Войта!».

Готовясь к постановке «Образов», следующей после «Мак-Кейб и миссис Миллер» картины, Олтмен хотел одолжить у Богдановича Майкла Мёрфи, но тот отказал. «Мёрфи занят только в одном эпизоде. Камера долго вела актёра, пока тот стоял посреди улицы с чемоданом, и — всё!». Олтмен не простил и с тех пор называл Богдановича «режиссёром-ксероксом», имея в виду раздражавшую всех манеру говорить о своих работах в привязке к шедеврам великих — «Последний киносеанс» — это моя фордовская картина, а «Что нового, док?» — в стиле Хоукса». «Я и без Богдановича могу обойтись, а вот у него я не видел ни одного сносного фильма», — говорит Олтмен.

Правда, спал Богданович из-за мнения Олтмена не хуже, чем раньше. Премьера «Последнего киносеанса» состоялась осенью 1971 года в рамках кинофестиваля в Нью-Йорке. Параллельно здесь шла и его документальная лента «Снято Джоном Фордом». Питер вылетел в Нью-Йорк со съёмок «Что нового, док?» вместе с Сибилл. Успех компания в составе Питера, Сибилл, Берта, Кэндис, Джека, Боба, Тоби и прочих отметила в ресторане итальянской кухни.

Богданович находился в гримуборной студии «Уорнер», готовясь к съёмкам эпизода на банкете, когда ему позвонил Берт:

— Ты сейчас сидишь?

— Сижу.

— Зачитаю тебе заголовок из «Ньюсуика»: «Последний киносеанс» — шедевр, самая впечатляющая работа молодого режиссёра с момента создания «Гражданина Кейна»!». Ты меня слышишь, Питер?

— Сам сочинил?

— «…лучшая вещь на фоне откровенно скучного киносезона…»

— Боже праведный!

К большому неудовольствию Сибилл, на премьеру в лос-анджелесский кинотеатр «Фильмекс» Питер отправился вместе с Полли. Кстати, пока Сибилл снималась в рекламе в Нью-Йорке, он во время съёмок «Что нового, док?» умудрился «законтачить» со своей, теперь жившей отдельно, женой.

«Последний киносеанс» стал хитом. Критика превозносила картину до небес. Начиная фильм, Питер чувствовал, что не знает, как взрослеют в техасском захолустье, он не повзрослел по-настоящему и в Нью-Йорке, как и многие другие дети, выросшие в этом городе, став преждевременно взрослым. Но он преуспел в другом, он умел создавать свой неповторимый материал. Как, например, сам, очертя голову, бросился в омут очень взрослых отношений с Сибилл, вызывая ревность Боттомса и Бриджеса, проигрывая тем самым оригинальный сюжетный кинематографический ход. Шнайдер и Рэфелсон считали Богдановича консерватором, по крайней мере, в эстетике. А вот мнение Скорсезе: «Последнее классическое американское кино снимал у нас Питер». Если «Бонни и Клайд», «Беспечный ездок» и «М.Э.Ш.» пощипывали и покусывали «систему» и «стариков», то «Последний киносеанс» стал воплощением почтительного отношения к патриарху — Сэму-Льву Бена Джонсона, киноучителю, законодателю и хранителю истинных ценностей. Он умирает, и уходит целая эпоха, совсем как в элегической ленте Форда «Человек, который убил Либерти Вэланса».

На волне успеха «Последнего киносеанса» в компании «Уорнер» решили повременить с выпуском «Крёстного отца» и на Пасху 1972 года в «Радио-сити мюзик-холле» устроили премьерный показ фильма «Что нового, док?». На первом сеансе Стрейзанд сидела рядом с Менджерс. Обе поняли, что это провал. Менеджер Барбары Марти Эрлихман во всём винил Менджерс. Когда женщины покидали зал, он прошипел вслед агенту звезды: «Довольна? Ты испортила ей карьеру!». Через неделю Кэлли позвонил Менджерс в Швейцарию, в Клостерс, где она отдыхала, и сообщил: «Успех невероятный». В 1972 году комедия заняла 3-е место по сборам — 28 миллионов от проката при бюджете картины в 4 миллиона долларов. (Лидером, побившим все рекорды, стал тогда «Крёстный отец».)

Возвращаясь в родной Нью-Йорк, Богданович ощущал себя героем-победителем: «Я вырос на Манхэттене и вернуться сюда в 32 года было по-настоящему волнительно. «Киносеанс», который по-прежнему сравнивали с «Гражданином Кейном», ещё шёл в одном кинотеатре в Ист-Сайде, когда в марте в Вест-Сайде в широкий прокат вышел «Что нового, док?». Люди сравнивали мою постановку со старой лентой «Воспитание Бэби». Мы побили рекорд «Мюзик-холла» по посещаемости картины в первый и второй выходные, который держался 31 год. Почти весь год в чарте «Вэрайети» обе мои картины держались на самом верху. «Последний киносеанс» получил 8 номинаций на премию «Оскар», в том числе по двум проходил я сам. Но самый большой кайф я получил, увидев светящуюся огромными буквами рекламу — КОМЕДИЯ ПИТЕРА БОГДАНОВИЧА. Это стало пиком карьеры. Это стоило даже того ушата грязи, который на меня незамедлительно вылили».

5 — Человек, который станет королём 1972 год

«Мы вознамерились стать новыми Годарами и Куросавами, а увлёк нас за собой и повёл вперёд Фрэнсис. Правда, он хотел ехать на машине, но всё равно оставался в головной колонне парада». Джон Милиус
Как «Крёстный отец» сделал Фрэнсиса Копполу первым режиссёром — суперзвездой, Боб Эванс спас «Парамаунт», а Роберт Таун и Роман Поланский передрались из-за «Китайского квартала».



Летом 1972 года Фредди Филдс, один из голлувудских агентов, устроил вечеринку, в которой приняли участие Богданович, Фридкин и Коппола. Фрэнсис и Билли вместе с Эллен Бёрстин, которая планировалась на роль в фильме Фридкина «Изгоняющий дьявола», покинули мероприятие на новом «Мерседесе-600», длиннющем лимузине, который Фрэнсис выиграл на пари у «Парамаунт», когда сборы «Крёстного отца» превысили 50 миллионов долларов. Фрэнсис достал бутылку шампанского и окропил машину, символически «обмывая» обновку. Все были навеселе и направлялись по бульвару Сансет в центр, чтобы продолжить банкет в более узком кругу. Из лимузина дружно неслось «Да здравствует Голливуд!». Питер и Полли ушли от Филдса примерно в то же время и на светофоре их микроавтобус «Вольво» поравнялся с «Мерседесом» Копполы. Билли вылез в открытый верх и стоял в полный рост, осматривая окрестности. Заметив Богдановича, он закричал, цитируя высказывание критики но поводу его фильма «Французский связной»: «Самый захватывающий фильм за последние 25 лет!», а затем, показывая пятерню, добавил: «Восемь номинаций на «Оскара» и пять статуэток, включая — за «Лучший фильм»!».

Богданович решил не отставать и, высунув голову из окна, процитировал первую пришедшую на память строчку из собственного комментария: «Последний киносеанс» — революционизирует историю кинематографа». После чего добавил: «Восемь номинаций. Всё равно мой фильм лучше твоего!». Тут в открытый верх крыши протиснулся и здоровенный бородач Фрэнсис и проревел: «Крёстный отец» — 150 миллионов долларов!». Платт, которая была за рулём, подумала про себя: «Эта троица — те ещё чудаки, но, понятное дело, шутят. Это же — Голливуд».

* * *

В марте 1968 года у компании «Парамаунт» появилась счастливая возможность стать обладательницей прав на 150 страниц рукописи Марио Пьюзо под названием «Мафия». Главное было опередить «Юнивёрсал». Пьюзо, склонный к полноте, страстный игрок и ценитель хороших сигар, явно чувствуя себя не в своей тарелке, в смущении ожидал Роберта Эванса, руководителя производства компании. По воспоминанию Эванса, Пьюзо сказал тогда: «Я задолжал 11 штук, если не верну, мне сломают руку». Эванс продолжает: «Я даже читать не стал, просто сказал: «Вот вам 12,5 тысяч, только напишите эту вещицу». (Пьюзо уверяет, что встречи не было.)

Вестей от «Парамаунт» Пьюзо больше не услышал. Эванс, по словам своего человека №2, Питера Барта, «бандитов боготворил, но преклонялся перед гангстерами-евреями, такими, как Багси Сигал, но — не итальянцами». Что ещё хуже, против был отдел дистрибуции. Дело в том, что в 1968 году провалился фильм «Братство» с Керком Дугласом в главной роли. «Большого желания снимать «Крёстного отца» не было, — рассказывает Альберт С. Рудди, который станет продюсером фильма. — Компания за год тогда и так потеряла миллионов 65 — 70, что по нынешним деньгам примерно 250 миллионов долларов». Тем временем «Крёстный отец» стал бестселлером, чему на студии обрадовались, но по-прежнему не желали выходить из бюджета в 2 — 3 миллиона долларов. «Думаю, они рассчитывали, что книга вылетит из списка бестселлеров, но этого не произошло», — добавляет Рудди. И только когда «Юнивёрсал» предложила «Парамаунт» за права на книгу миллион, Эванс и иже с ним смекнули, что дело, наверное, стоящее и зашевелились. Пьюзо попросили осовременить сценарий, ввести хиппи и другие приметы современной жизни.

Режиссёры, один за другим, в том числе и Богданович, отказывались от работы над картиной. Тут Эванс с Бартом, специалисты по подобным постановкам, с удивлением обнаружили, что все сценаристы и режиссёры гангстерских лент были евреями. Эванс сделал заключение, что, если они, по его выражению, «хотят понюхать спагетти», то им нужен чистокровный итальянец. Барт предложил кандидатуру Копполы, о котором писал ещё в середине 60-х, когда работал в «Нью-Йорк таймс». «Это из тебя эзотерическое дерьмо прёт, — оборвал его Эванс. — Он снял три картины: «Ты теперь большой мальчик» — художественный выпендрёж; «Радугу Файниана» — угробил лучший мюзикл Бродвея; и «Людей дождя», которых не поливал грязью разве что ленивый». Тем не менее, итальянское происхождение Копполы в глазах Эванса было большим плюсом и, несмотря на все сомнения, он дал Барту отмашку.

По иронии судьбы, подвигнуть Копполу на съёмки «Крёстного отца» оказалось не легче, чем убедить Эванса отдать проект этому режиссёру. Коппола мыслил себя кииохудожником, а «Крёстный отец» обещал стать в его карьере ещё одной «Радугой Файниана», то есть бестселлером на основе чужого, а что еще хуже, чуждого ему материала. Вспоминает Коппола: «В тот период я был весь погружен в идеи «новой волны», работы Феллини и, как и все ребята моего возраста, мечтал ставить кино именно в этом ключе. А главное, материал был как раз о том, чего я изо всех сил старался избегать в реальной жизни». Однако Барт напомнил Копполе о его долгах — 300 тысяч так и висели над ним домокловым мечом: «Фрэнсис, ты ведёшь себя как ребёнок. Так всю жизнь не проживёшь. Ведь это коммерческое кино и с твоей стороны было бы верхом безответственности отказываться от нашего предложения». Коппола разозлился ещё больше. Эванс был в недоумении: «Он не может получить в этом городе заказ даже на мультфильм, а отказывается от «Крёстного отца!».

Расчёт Барта оказался верным — долг «Уорнер бразерс» оказался серьёзным аргументом. Были и другие долги, в том числе Роджеру Кормену. Коппола находился в монтажной, где Лукас переделывал «ТНХ», когда ему позвонили со студии «Парамаунт». В ожидании на линии Эванса он спросил друга:

— Соглашаться?

— Другого выхода не вижу, — ответил Лукас. — Мы по уши в долгах, «Уорнер бразерс» требуют возврата денег, тебе нужна работа. Думаю, надо соглашаться. Выживание здесь главная вещь».

Вспоминает Лукас: «Вопрос ведь был не просто соглашаться ставить этот фильм или нет. Была настоящая дилемма — согласиться или не согласиться с тем, что идея «Калейдоскопа», затея с альтернативной киностудией, всем тем, чем мы занимались на протяжении двух лет, провалилась. Потому что в тот момент компания «Калейдоскоп» уже на ладан дышала».

Теперь перед Эвансом и Бартом стояла задача сделать так, чтобы Коппола понравился их боссу — Чарльзу Бладорну, руководителю холдинга «Галф + Уэстерн», и президенту компании Стенли Джаффу, сыну Лео Джаффа, президента «Коламбии». Эванс позвонил Бладорну в Нью-Йорк:

— Уделите ему полчасика.

— Какое отношение он имеет к этой картине? — кричал в трубку Чарли с сильным австрийским акцентом.

— Последней его работой была «Радуга Файниана».

— И ты смеешь посылать ко мне эту грязную «радугу» не менее грязного «Файниана»! Чушь собачья, а не фильм!

Фрэнсис отправился в Нью-Йорк и встретился с Бладорном. Через пару дней босс позвонил Барту:

— Чудный мальчик. Изложил всё очень интересно. А снимать-то он умеет?

— Поверьте мне, Чарли, умеет».

* * *

В отличие от Стива Росса со студии «Уорнер бразерс», Чарли Бладорн стал сам внимательно отслеживать дела компании «Галф + Уэстерн», которую приобрёл осенью 1966 года. Адольфа Зукора на посту председателя правления «Парамаунт» он сменил в возрасте 39-ти лет (Мел Брукс переиначил название материнской компании на — «Поглотить и Изничтожить»). Бладорн, лысеющий, желчный человек, как и Вассерман, очки носил на самом кончике носа. У него были огромные зубы, по величине и форме очень напоминавшие фишки для игры в «крестословицу». Все сотрудники были уверены, что шеф — еврей. Однако если это и соответствовало действительности, скрывать сей факт ему удавалось. Адвокат мафии, Сидни Коршак, как-то рассказал Эвансу, что в Чикаго его сестра ходила в синагогу вместе с Бладорном. По крайней мере, еврейские праздники глава «Галф + Уэстерн» никогда не чтил.

Бладорн, блестящий финансист, играл на товарной бирже, как на скрипке. После очередного совещания, треснув кулаком по столу, он любил, нещадно коверкая межзубные звуки, сказать: «Пока мы здесь сидели, я на сахаре сделал больше, чем «Парамаунт» за год». Когда хотел, он был душкой и умел исключительно заразительно смеяться, но по большей части орал, издавая характерные гортанные звуки родного языка, чем приводил подчинённых в ужас. За глаза они называли Бладорна «Мой фюрер» и с удовольствием обезьянничали, пародируя его сходство с Гитлером. Один из руководителей компании вспоминает, что, когда босс выходил из себя, а это случалось довольно часто, «в уголках рта у него появлялись белые пенные образования, напоминавшие сталактиты и сталагмиты. В такие минуты я задавал себе вопрос: «А не кушает ли он своих рабби?»

В Доминиканской республике Бладорн владел обширными плантациями сахарного тростника и тучными стадами крупного рогатого скота, где правил как заправский средневековый господин. Собственная взлётно-посадочная полоса охранялась его личной вооружённой охраной, а авиакомпания «Гольфстрим» всегда была наготове принять или отправить самолёт. Вместе с «Саус Пуэрто-Рико шугар» компания «Галф + Уэстерн» приобрела и курорт «Каса де Кампо». В течение последующего десятилетия Барри Диллер, будущий руководитель «Парамаунт», всё время подталкивал Бладорна к развитию этого местечка и тот, наконец, выстроил на земле курорта великолепный студийный гостевой комплекс — «Каса де Парамаунт». В момент приезда гостей горничные, садовники и охрана, все в белом, выстраивались вдоль круговой магистрали для приветствия. Вот как рассказывает о своём посещении курорта Дон Симпсон, который в конце 70-х станет руководителем отдела производства компании: «Обслуживали Чарли чернокожие слуги в белоснежной униформе с золотыми галунами. Нетрудно было заметить, что они мечтают лишь о том, как бы поскорее перерезать ему глотку. Я попытался, было, подружиться с ними, мол: «Я сам по себе, я — не с ним. Когда час революции пробьёт, пощадите, я бедняк».

Нейтрально воспринимать шефа «Галф + Уэстерн» было невозможно. Посему и диапазон отношений к нему простирался от благоговейного почитания до страха и отвращения. В глаза Эванс разве что не молился на своего начальника, а в разговорах с Бартом называл «головорезом, отвратительным негодяем и совершенно законченным типом». Дополняет портрет Дон Симпсон: «Кроме презрения этот подлый и злобный человек вряд ли мог вызывать иное чувство. К тому же он явно задержался на этом свете. Бладорн всегда ходил с острой тростью и если человек не был способен постоять за себя и послать его куда подальше, он мог забить беднягу до смерти. Дисбаланс в его поведении был явно связан с психическими отклонениями. Нарушить закон для него — пара пустяков, одно слово — преступник, иначе и не скажешь». Однако пока Бладорн был жив, Симпсон держал свои чувства при себе и являл собой в его присутствии пример глубокого уважения. Да и вообще, в тс времена субординация в компании была в чести и никто обычно не высовывался. В течение 70-х Комиссия но ценным бумагам и биржевым операциям проводила в отношении Бладорна расследование, проверяя информацию о его причастности к реализации «серых» схем. Кроме того, он поддерживал тесные отношения с Коршаком, истинным, а не кинематографическим «крёстным отцом» Голливуда.

Отдел дистрибуции при Бладорне возглавлял Фрэнк Йабланс Прославился он тем, что умел выжимать прибыль даже из самой безнадёжной продукции, если же было с чем поработать, он творил настоящие чудеса. Например, «История любви» своим прокатным успехом во многом обязана его афористичной ключевой фразе в рекламе: «Любовь — это когда пет нужды извиняться».

Йабланс был сыном таксиста-иммигранта из Бруклина, который продолжал крутить баранку, когда Фрэнк начал своё восхождение по служебной лестнице на студии «Парамаунт». Он любил повторять, что окончил «Бруклинскую уличную Школу экономики». Он был невысок ростом и коренаст, как настоящее дитя улицы, знал, как и когда уносить ноги, а отнюдь не доброе чувство юмора пускал в ход вместо дубинки. Самолюбие у Фрэнка было огромным. По замечанию Фридкина, который познакомится с ним несколько позже, «у Фрэнка «комплекс Наполеона» был несоизмеримо больше, нежели у любого другого человека его роста». А вот мнение Ала Рудди: «Это был задира, непроходимый тупица, пошлый до сентиментальщины. Орал так, что, казалось, уже только криком дух вышибал из оппонента. Его кредо можно сформулировать так: «Да, детка, я могу всё — писать, ставить, продюсировать. Я знаю больше, чем любой за всю историю Голливуда». Послушать его, так вокруг было одно дерьмо и только он — чистый и пушистый».

Чтобы стать хоть чуточку выше ростом, Йабланс устроил в своем офисе в здании «Галф + Уэстерн» на площади Колумба что-то вроде подиума. Он обозревал подчинённых, сидя за столом, который был водружён на 20-ти сантиметровую платформу. Фрэнк не считал предосудительным, проходя мимо сотрудницы, отпустить комплимент вроде: «Сегодня твоя грудь особенно хороша». Но за прямоту и решительность его любили. Всегда было понятно, на чьей он стороне. Дело он поставил как семейный бизнес: для всех был Фрэнком, знал по имени каждого сотрудника, был доступен в общении и открыт для любого интересного предложения.

Вполне понятно, что за созданной им самим маской, Йабланс скрывал совсем другого человека, человека, который ненавидел свою внешность. Вспоминает Барт: «Как-то в Лондоне мы собирались на обед. Я застал Фрэнка в номере в тот момент, когда он заканчивал одеваться и осматривал себя в зеркале. Он сказал тогда: «Ты знаешь, я действительно настоящий урод. Обыкновенный невзрачный и толстый еврей». Понятно, почему Эванс приводил его в бешенство — был красив, с неизменным роем девиц».

Бладорну Йабланс симпатизировал. Оба были замешаны из одного теста, оба для достижения поставленной цели были готовы идти до конца. В основе стиля руководства у них были общие составляющие — страх и тестостерон. Нападая, они не знали сдерживающих барьеров, только — вперёд. Йабланс не находил ничего предосудительного называя босса «нацистом». Вот как он характеризует своего начальника: «Чарли — тёмная личность, человек склада Макиавелли. Вы могли быть либо с ним, либо — против него, что автоматически означало схватку. Я предпочитал второе, потому что в противном случае это приводило к приступу бешенства. Но какую бы линию поведения вы ни избрали, результат был очевиден — вы всегда проигрывали». После одной довольно серьёзной, полной злобы и сарказма стычки, Бладорн послал Йаблансу в подарок упаковку зубного эликсира.

Ссорились в основном из-за денег. Рассказывает Йабланс «У меня и Эванса были с ним отношения типа папа — сыпок, то есть вполне патерналистские. Но Бладорн, как человек с менталитетом жителя Восточной Европы, обхаживал вас — оплачивал аренду жилья, покупал машины, и вес-всё прочее — только до тех пор, пока вы оставались под его полным контролем. Стоило попытаться освободиться, как он набрасывался на вас как шакал. Если бы мы с Эвансом сделали для Стива Росса столько, сколько для Чарли Бладорна, мы бы сегодня вдвоём тянули па миллиард долларов. Чарли был очень мелок. Я как-то заметил: «Чарли, я бы на твоём логотипе изобразил две ручные тележки крест-накрест, потому что место тебе — с лотка приторговывать, никак не больше».