— Какой семьи?

— Моей — какой же еще?

— Вашей?

— Естественно. Фердинанд Магеллан, выдающийся исследователь. Первый человек, обошедший земной шар.

Кэтрин посмотрела на тебя. На мгновение она казалась удивленной, потом улыбнулась. Очаровательная, нерешительная улыбка.

Несколько мгновений спустя она спросила:

— А это ваша жена, не так ли? Ты кивнул.

— У нее красивая шляпа, — заметила Кэтрин. Потом посмотрела на тебя.

Ты не сразу ответил, но посмотрел на нее, в глаза. Эта короткая пауза и была твоим настоящим ответом. Она поняла, что твои пояснения о погоде, о пляже, еде и так далее — всего лишь слова. На самом деле все выражалось твоим молчанием.

Кэтрин посмотрела в сторону, слегка смущенная, однако довольная. Ты почти поцеловал ее тогда.

Да, ты решился: один взгляд, сдержанное прикосновение — этого достаточно.

Двое мужчин напротив встали и направились к выходу. Поезд замедлял ход. Пьяница… да что они понимают? Ты ежедневно можешь наблюдать, как они валяются под столом. Боуэн и Бейтманс из той же компании. Под стол их всех, а ты будешь заниматься бисквитами, в любой упаковке. Пьяница!

Когда поезд доехал до станции, ты вышел и быстрым шагом направился домой. Чтобы настроиться на ужин, нет ничего лучше, чем удачный день в офисе.

— Он дурак, — рассказывал ты Мэри.

Было уже почти восемь часов: жаркое в духовке, овощи на сковороде. Стол аккуратно сервирован: ножи, вилки, ложки — все блестит; сияющие тарелки, стаканы и салфетки. Мэри сидела в своем кресле, всепонимающая, как всегда. Ты сидел в своем кресле, старательно прикладываясь к джину с тоником и поливая грязью все на свете. «Наказания» безмятежно спали.

— Боуэн — дурак, — повторил ты. — Полный дурак. Полагаю, он старается, но в продвижении товара он всегда будет середнячком — и сам это понимает! Он идет к краху.

Ты рассказывал ей о встрече, о себе, о них, о тех, кто идет к краху. Ты чувствовал, как твой рот заполняется грязью, и чем больше ты ее выплевывал, тем больше ее собиралось. Она поднималась в тебе, как тошнота.

Если бы только Мэри прервала тебя! Если бы только она сказала: «Моррис, успокойся» или «Уверена, что не все так плохо».

После шести лет брака, чтобы причинить ей боль, нужно было лишь слегка изменить тон своего голоса.

— Ты согласна? — высокомерно спросил ты. Она не ответила.

Ты решил подождать — долго, как только можно, — прежде чем нанести удар по ее молчанию. Так сдерживают себя во время занятия любовью.

— Свинина, должно быть, уже почти готова, — неожиданно заявила Мэри и встала.

Все в тот вечер — стакан, из которого ты пил, тарелки и даже ножи с вилками, — все казалось ломким. Казалось, что столовая определенно треснет пополам, случись тебе неудачно переставить бокал с вином. Ты пил, чтобы перебраться за границу этой хрупкости, достичь terra firma[5].

В детстве у тебя был радиоприемник с «волшебным глазом» — зеленым огоньком, который светился тем ярче, чем сильнее был сигнал; когда станция немного уходила, его яркость блекла, как будто от разочарования. В этот же вечер, с каждым бокалом вина, ты ощущал, что твой «волшебный глаз» светится все ярче и ярче. Пока наконец постоянные помехи, эта грязь вокруг и внутри тебя, полностью не исчезли, и ты смог видеть все вещи такими, какие они есть. Теперь с помощью своего «волшебного глаза» ты мог даже подсматривать кое за чем, начиная с…

Мэри удивленно посмотрела на тебя. Наверное, ты думал вслух.

— Он был зеленый, — объяснил ты.

— Извини?

— Зеленый. «Волшебный глаз» на радиоприемнике.

— Какой «волшебный глаз»? О чем ты говоришь, Моррис?

Ты хотел объяснить, как восхитительно ярко он светился, когда бы…

Восхитительно. В тишине ты отчетливо произносил эти слоги про себя, ни разу не споткнувшись. Но говорить их вслух… Ах, твой грязный рот!

Ты стоял у серванта; Мэри в нескольких футах от тебя, Элиз и Том — у двери. Они выглядели полусонными. На Мэри — халат.

— Все в порядке, дорогие мои, — сказала она «наказаниям», которые жались друг к другу. — Все в порядке. Мыс папой просто не могли заснуть, и все. Извините, что разбудили вас. Давайте-ка снова пойдем в кроватки.

Они направились в ее сторону, и она посмотрела на тебя через голову Тома. Однако еще до того, как ты смог что-то сказать, заговорила Элиз:

— Почему у тебя палка, папа? Ты не понял.

— Палка у тебя в руке, — настаивала она.

Ты посмотрел вниз. В твоей руке была деревянная палка наподобие биты. Ты крепко ее сжимал.

— Я… — начал было ты, но почти сразу же замолчал и снова посмотрел вниз.

— Потому, — вступила Мэри, чтобы прикрыть твое сомнение, — потому что нам показалось, будто мы услышали мышь. А вы ведь знаете, как мамочка боится мышей.

Элиз хихикнула и вдруг обеспокоилась:

— Что, это правда была мышка? Мэри удалось изобразить улыбку.

— Нет, милая. Или если и была, то убежала. Так что, ты правда этим занимался? Гонялся за мышью? Ты был в пижаме и босиком.

— Может, это был грабитель! — неожиданно страшным голосом обратился к сестре Том. Элиз испугалась. Тогда Том быстро добавил: — Или призрак! — И поднял руки. — У-у-у!

— Успокойся, Том, не глупи, — резко сказала Мэри. — Что бы это ни было, оно уже убежало. Не так ли? — обратилась она к тебе.

— Убежало, — согласился ты. — И самое время, чтобы и остальные убежали — в свои кровати! Пошли, пошли! Быстрее.

Уложив «наказания» в постели, вы вернулись в спальню. Мэри молчала и, как только вы оказались в постели, выключила свет. Несколько минут вы лежали, ничего не говоря. Должно быть, уже около полуночи. Только сейчас ты понял, как замерз. Ты потянулся и взял Мэри за руку. Через секунду ты сжал ее, но ответа не последовало. Однако по ее дыханию ты знал, что она еще не спит.

Тебе так хотелось обнять ее. Ее рука в твоей была совершенно безжизненной, хотя и теплой. Тебе хотелось поговорить. Ты снова сжал ее руку и подождал. По-прежнему никакой реакции. Тебе пришло в голову, что это похоже на звонок в дверь, когда дома никого нет, и ты чуть не рассмеялся в голос. Попробовать позвонить еще раз, что ли?

— Спи, Моррис, — ясным голосом резко произнесла Мэри.

— Мэри, я…

— Спи. Поговорим утром.

— О чем? Мэри, я хочу понять, что…

— Ты хочешь понять? — презрительно спросила она.

И добавила что-то, но тише, так, что ты не уловил.

— Извини? — произнес ты после паузы. — Я не совсем…

— Я сказала «Господи Иисусе», Моррис, — гневно ответила Мэри. — А теперь спи и дай спать мне.

Ее голос был очень твердым.

— Ты сердишься? — спросил ты через несколько секунд и тут же пожалел об этом.

— Ради бога, Моррис. — Мэри села на кровати и ударом руки включила свет. — Ты настолько пьян, что?.. Конечно, я сержусь! — Она сверкнула глазами.

Она была между тобой и лампой, и когда она слегка сдвинулась, свет попал тебе прямо в глаза.

Слишком ярко; ты закрылся ладонью, как щитом. Неожиданно Мэри отпрянула от тебя.

— Неужели ты думаешь, что я собираюсь… — Ты был шокирован.

— Я не знаю, что ты собираешься! — выкрикнула она. — И не уверена, что ты сам это знаешь.

Несколько секунд вы оба сидели, глядя друг на друга. Она злилась, ты был в полном замешательстве. Ты не мог понять, что не так — что-то произошло, но ты не имел понятия, что именно. Все же, чтобы показать, что ты не обижен, и продемонстрировать, что она на самом деле тебе небезразлична, ты нежно положил руку ей на плечо.

Мэри стряхнула ее.

— Не трогай меня! — свирепо проговорила она. Затем, через мгновение, добавила более спокойно: — Оставим все до завтра. Я очень устала, Моррис, очень.

Она не улыбнулась и протянула руку, чтобы выключить свет.

— Спокойной ночи, — сказал ты, постаравшись сделать это раньше нее. Она не ответила.

Вдвоем вы лежали в нескольких дюймах друг от друга, в молчании. То, что она не пожелала тебе спокойной ночи, каким-то образом подействовало на тебя успокаивающе. Сна не осталось ни в одном глазу. Требовалось усилие, чтобы сопротивляться искушению вновь взять ее за руку. А тебе хотелось. Ты знал, что это разозлит ее, — и все равно тебе хотелось. Ты предвидел ее реакцию: она отбросит руку в сторону, закричит на тебя, и от этого твоего проявления привязанности станет только хуже. Ты точно знал, что произойдет.

И прежде чем тебе удалось остановить себя, ты произнес ее имя вслух: — Мэри.

Без единого слова твоя жена поднялась. Ты увидел, как она надевает халат и сгибается за шлепанцами. Все в темноте. Ее силуэт двинулся по комнате, рассерженно. Молча, не говоря ни слова. Тебе нечего было сказать, по крайней мере сейчас. Ты услышал, как дверь за ней закрылась.

Она ушла спать в свободную комнату. Даже сейчас тебе хотелось последовать за ней, извиниться, вымолить прощение, дать обещание. На секунду ты представил, как лежишь в ее объятиях, примиренный, вы оба нежно обнимаете друг друга… и вдруг — почти мгновенно — ты вновь вернулся к моменту мольбы о прощении.

Лежа в постели, ты начал вспоминать все, что произошло, повторяя каждую фразу. Повторяя ее ярость. Повторяя жесты компромисса, которые, ты уверен, привели бы ее в еще большую ярость.

Глава 8

Звенел будильник. Мэри не было. Тебе плохо. Яркий солнечный свет лился в комнату. Мэри — в свободной комнате. Тебя сейчас стошнит. Внизу, у лестницы, с палкой в руке. Она ушла спать в свободную комнату. Если сейчас же встать, может быть, не стошнит. Голова раскалывается, а желудок…

Голова действительно болела. Лечебная похмельная порция. Лучший друг человека. Как собака. «Наказания» тоже были в передней. Посреди ночи. И ее ярость. Ее ярость. Как похмелье. Спасение от него — в будке за шкафом. Лучший друг. Но ты пока не будешь свистеть ему, еще нет. Хотя скоро. Держаться вертикально довольно трудно. Держи голову ниже — и выживешь.

Почти дошел. Хорошая собачка. Красивая собачка. Тебе не нужно садиться и служить. И хвостом тоже не нужно вилять. Я сам этим займусь вместо тебя. Твое здоровье, собачка! Лучший друг человека. А теперь за мое здоровье.

Для надежности погладим песика еще разок. Затем — бисквитный костюм и вниз по лестнице.

Пустая кухня. Этим утром ты решил отказаться от «Шреддиз» и Моцарта. Нет времени. Работа. Работа. Бисквиты.

Быстрая записка семье: хорошего дня, люблю, целую — надо показать им, что все в порядке. Впрочем, так и есть на самом деле. Еще один поцелуй на всякий случай, как решающий довод; ты чуть не рассмеялся вслух, еле удалось сдержаться. И — вон из дверей.

Ранняя прогулка, чудное утро. На твое счастье, ты захватил пса с собой. Глоток свежего воздуха. Поглаживая собаку, когда никто не видит. Станция. Шесть остановок. Еще разок погладим — перед станцией номер шесть. Гладить было уже почти нечего — придется сделать небольшой крюк, заглянуть в местный магазин для любимых питомцев.

Потом главный вход в «Мажестик», подъезд, стеклянные двери, лифт, прозрачные стены от пола до потолка, офис и рабочий завтрак для тебя и твоего четвероногого друга. Еще один день, еще одна гонка по грязи.

Кэтрин, письма, доклад, частые выходы в персональную гардеробную — погладить собачку. Но — в одиночестве. Собакам вход воспрещен.

Обед, и вновь назад, в послеобеденную грязевую ловушку.

Голос Кэтрин по интеркому:

— Прибыли мистер Лоустофт и мистер Боуэн, сэр.

— Очень хорошо, Кэтрин, — ответил ты. — Проводите их.

Дружеский визит? Остаться сидеть за столом или подняться по поводу такого события? Ты колебался. Но еще до того, как ты пришел к окончательному решению, визитеры уже вошли, поприветствовали тебя и сели.

— Дэн, Ларри. — Ты улыбнулся, кивнув каждому по очереди.

Ты встал, потом снова сел. Секундная пауза. Вошла Кэтрин и заняла свое обычное место, с блокнотом на коленях. Официальная встреча. Антидружеский визит. Лоустофт смотрел на тебя. Боуэн бросал взгляды вокруг. Кэтрин ждала, пока начнется встреча. Ты тоже ждал, пока начнется встреча, ждал, пока они объяснят, зачем пришли. Еще что-нибудь с упаковкой?

Ты уже собирался пригласить их начать, когда Лоустофт прочистил горло и — ничего не сказал. Кэтрин подняла глаза. Интересно, подумал ты, чуть не засмеявшись в голос, она застенографировала кашель?

— Вы говорили, что хотели прояснить несколько моментов, — неожиданно объявил Боуэн.

Правда хотел? Прежде чем ты успел ответить, он продолжил:

— Не то чтобы после вчерашнего можно было что-то добавить. Только если вы хотите еще раз пройтись по второму разу. Не записывайте это, пожалуйста, — добавил он, поворачиваясь к Кэтрин. Он не улыбался.

Разве ты назначил встречу? Разве Боуэн и Лоустофт были здесь, потому что ты попросил их? И Кэтрин, чтобы придать всему делу официальность? Они ожидали тебя. Ну и пусть. Взгляд на Мондриана, потом — на многоцветные графики, ровно выстроившиеся папки: янв. — март; апр. — июнь; июль — сент. Голубые папки, как голубая дверь. Ты поднял ручку и взглянул на посетителей. Потом на Кэтрин.

— Вы готовы? — спросил ты ее.

— Да, сэр, — последовал ответ.

— Отлично. — Ты кивнул ей и переложил несколько документов, оказавшихся под рукой на столе. Затем сложил бумаги в более аккуратную стопку. Еще один взгляд на Лоустофта и Боуэна. Потом на бумаги: записки о расходах.

— Итак, — обратился ты к обоим визитерам.

На улице раздался звук грузовика. Ты посмотрел в сторону окна. Чудесный летний день. Жарко. Вдруг ты почувствовал, что задыхаешься в этом кабинете. Напротив, у рампы, загружали трейлер. Ты представил себе мужчин с закатанными рукавами, толкающими тележки со штабелями больших коробок.

Восемь коробок — максимум, который можно перенести за один раз. Это ты запомнил после недели, проведенной в доставке, когда только поступил в «Мажестик». Тем не менее тоже искусство. Ты как-то попробовал, придерживая верхнюю коробку свободной рукой, сделал три шага и немедленно уронил всю стопку. Грузчики посмеялись над молодым начальником, но по-доброму, и помогли попробовать еще раз. Тебе потребовались два помощника, чтобы дойти до грузовика.

— Это из-за сильного ветра, — объяснял ты своему дополнительному экипажу, неуверенно продвигаясь зигзагами по грузовой рампе. Все смеялись, ты — громче всех. Ты был счастлив. Шофера звали Бев; отдыхая после своего упражнения, ты видел, как он отжимается в кузове своего полупустого грузовика.

— Прежде чем начать, я открою окно, если никто не возражает. Здесь очень жарко, — объявил ты.

Лоустофт и Боуэн молча переглянулись. Кэтрин тоже ничего не сказала. Ты встал, открыл задвижку и распахнул окно. Послышались голоса грузчиков; пахнуло готовящейся пищей, обдало горячим воздухом. Завелся еще один грузовик, двигатель взревел на высоких оборотах. Слишком шумно. Ты быстро закрыл окно и обернулся лицом к сидящим в кабинете.

Все трое — Лоустофт, Боуэн и Кэтрин — смотрели на тебя. Лоустофт, однако, стоял совсем рядом с тобой. Невольно ты отступил и прислонился к батарее. Когда он успел подойти? Боуэн курил сигарету.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Моррис? — спросил Лоустофт.

— Нормально, — ответил ты. Потом повторил: — Нормально. Я просто хотел немного свежего воздуха, но там слишком много СО. — Ты рассмеялся.

— Но… — Боуэн готов был заговорить, Лоустофт взглянул на него, и он остановился. Ты, однако, сразу же это заметил. Ты был начеку. Как всегда.

— Может, тебе лучше сесть, и мы начнем? — предложил Лоустофт.

— Может, нам всем лучше сеть, и я начну? — заразительно изрек ты. Ситуация снова под контролем. Теперь ты им покажешь. Люди-бисквиты. Покажешь им? Да ты съешь их!.. Ты чуть не рассмеялся вслух.

— О’кей, Кэтрин? — осведомился ты.

— Да, сэр. Я готова, — ответила она.

Ты был рад, что она здесь: сейчас она сможет увидеть тебя в действии.

Ты выдержал короткую паузу, а потом начал:

— Цвета. — Ты сделал еще паузу, для эффекта, затем продолжил: — Цвета, разве они важнее, чем бисквиты? У нас тут множество задействованных элементов: первичные и вторичные качества бисквитов, как их назвал бы Локк[6]. Локк с двумя «к» в конце, — добавил ты с улыбкой, поворачиваясь к Кэтрин. — Цвет, дизайн, шрифт, цена, форма, вес и так далее — все это вторичные качества. Единственное первичное, единственное, являющееся первичным по Локку, — это сам бисквит. Итак… — продолжал ты, видя, что Боуэн собирается перебить тебя с очередной второсортной идеей продвижения товара. — Итак, только потребитель, который попробовал бисквит, знает его вкус, то есть на самом деле знает реальный бисквит. Следовательно, только вторичные качества должны определять его первоначальный выбор.

— И как мы должны это понимать? То, что… И снова тебе пришлось прервать Боуэна, перебившего тебя.

Мне даже чудится, что, произнося их, статуя улыбается:

– Здравствуй… здравствуй, принцесса!

— То, что, — твердо повторил ты, — нашим приоритетом должен являться внешний вид. Если коротко, то давайте оставим бисквит пекарю, а остальное возьмем себе. Пока достаточно доступно? — Ты посмотрел на двух своих коллег. Боуэн, похоже, собирался снова тебя перебить, но передумал. Лоустофт смотрел себе на руки и внимательно слушал.

Ты продолжил:



Когда краса былых живых букетов
Засохнет пыльным украшением буфетов,
Когда безумный жар страстей глубоких
Остынет в холоде бессонниц одиноких,
Когда благословенный солнца луч
Угаснет под завесой хмурых туч
И нашу жажду чудных перемен
Заменит скучный быт меж серых стен,
Когда друг друга мы вконец израним,
Что нам останется и кем мы станем?



— Самое важное в том, что…

35

Неожиданно тебе захотелось пить. Более всего на свете. Рот пересох, ты пытался сглотнуть, но было нечем. На столе стоял кувшин с водой — он стучал по ободку стакана, пока ты наливал. Немного воды расплескалось. Но ты продолжал говорить. Убедительно, как всегда.

2019

— Самое важное, — повторил ты, поднося стакан ко рту. Все трое смотрели на тебя, а ты сидел на краешке стола со стаканом возле губ.

– Мам, купи мне смузи!

В свои восемнадцать лет Марго ведет себя как подросток. Мы, все семеро, пробираемся по узким проходам рынка Бокерия, и у каждого в руке либо пакетик апельсинового сока, либо свежий плод манго, либо коробочка с фруктовым салатом.

Если бы только ты мог подержать окно открытым подольше… Казалось, становится все жарче и жарче. Пот выступил у тебя на лбу, на ладонях. Ты отпил капельку, потом еще — медленно, осторожно. Им придется тебя подождать. Ты пытался сделать глоток. Во рту у тебя вода, но горло отказывалось подчиняться. Ты почувствовал, как тоненькая струйка вытекла из уголка рта. Осторожно ты потянулся, чтобы вытереть ее тыльной стороной ладони — свободной руки. Поставил стакан. Затем, когда наконец удалось проглотить воду, ты еще раз вытер губы и повторил про себя «Самое важное в том…» — безмолвная репетиция, прежде чем продолжить.

– Давайте попробуем все это на Королевской площади! – предлагает Валентин. – Заодно выпьем кофе.

Наш маленький отряд выходит из тени платанов, пересекает бульвар Рамбла и берет курс на верхушки пальм, торчащие над крышами высоких жилых домов. Оливье возглавляет шествие, расчищая путь для Лоры, которая везет двойную коляску с близнецами, Этан на переднем месте, Ноэ – на заднем. Пам-пам-пам… Близнецы в восторге. Может, они обсуждают на младенческом языке достоинства своего болида, прочность шин и легкость управления? Марго тащится позади, уткнувшись в свой смартфон, не каждый же день выпадает такое счастье – разослать друзьям в инстаграме «Я и смузи сейчас в Барселоне».

— Самое важное — иметь в виду то, что однажды сказал Тернер: «Мы никогда не должны забывать, что продаем бисквиты!» Помните? — Ты сделал паузу, осмотрел каждого представителя твоей аудитории. — Бисквиты, заметьте, — не цвета, шрифты и прочее.

Оливье выходит на улицу Каррер де Ферран, мы идем следом. Оглядевшись, он ступает на проезжую часть… и вдруг откуда-то возникает фургон «сеат инка».

Еще воды.

Скрежет колес, крики прохожих. В этот момент дикой паники я думаю: он не затормозит, собьет нас! У меня сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Никто с этим не спорит, — резко сказал Боуэн.

Но фургон останавливается в самый последний момент.

— Я думаю, Моррис хочет сказать…

Это Валентин выскочил на дорогу и дал знак водителю остановиться. Даже в гражданской одежде он жестикулирует властно, как полицейский. Лора с коляской переходит дорогу, за ней бежит Марго, а сзади плетусь я на ватных ногах. С тех пор как я оказалась в Барселоне – в аэропорту, в автобусе, на улицах, – мне постоянно чудятся те двое типов из парка Чикано, – любитель сигар и любитель мятных леденцов, те двое, что не случайно вертелись около «шеви», те двое, что хотели меня убить. Те, что действовали в Сан-Диего, а за несколько дней до этого – в Париже, рядом с магазином «Фнак» на площади Терн. Так почему бы не здесь?!

Лоустофт вопросительно смотрел на тебя.

Наконец все мы располагаемся на Королевской площади, на террасе кафе «Окоча». Это место выбрала я. А Лора выбрала стол. Стол, который не качается! Не успели Оливье и Валентин выпить кофе, а Марго – сделать новое селфи перед железным фонтаном Трех Граций, как Лора уже вскочила с места и разложила на коляске близнецов карту Барселоны, где разметила весь наш маршрут по Готическому кварталу. Если бы изобрели детские коляски со встроенным GPS, Лора обязательно купила бы такую.

Рукой ты сделал легкое движение, чтобы остановить его — ты и сам можешь объяснить достаточно доходчиво. Ты говорил ясно и уверенно.

Итак, в путь!

Лорин маршрут не отличается особой оригинальностью – церковь Святой Евлалии, Женералитат, площадь Сант-Жауме, площадь де ла Сеу, – но все мы восхищенно любуемся каждой скульптурой, каждым кованым дверным замком, каждым керамическим украшением, старательно разглядываем каждую витрину художественной галереи и каждого мастера, работающего в глубине своей мастерской.

— Мы разделены на несколько частей. Дизайн. Продажи. Продвижение. Исследования. И так далее. Каждая — в той или иной степени автономна, и все же одна цель — общая: продавать бисквиты. Волшебные бисквиты. Бисквиты «Мажестик».

А вот и Мост поцелуев, Дом архидьякона…

— Послушайте, Моррис… — начал Боуэн. Еще глоток.

И почтовый ящик – тот самый, на прежнем месте!

— Однако, — ты посмотрел на него, — это не совсем тот случай, правда? Мы забываем, что продаем бисквиты. Мы ведь не видим бисквитов, не так ли? Ни один из нас. Вы едите «Мажестик» дома? Нет, и я не ем…

Черепаха никуда не уползла, каменные ласточки никуда не улетели. Я крепко сжимаю сквозь ткань сумки свой талисман – камень времени.

* * *

— Моррис, — твердо прервал тебя Боуэн. — Вы провели вчерашнюю встречу. Прекрасно провели. Именно поэтому сегодня я очень занятой человек, очень занятой. Мне нужно многое переделать. Я приехал сюда не для того, чтобы сидеть и слушать лекцию. Если у вас есть что сказать — говорите.

Постепенно каждый находит свое место в нашем маленьком отряде. Лора играет роль гида-энтузиаста, властного руководителя группы. Валентин – наш телохранитель, улыбчивый, но бдительный. Марго – юное создание, восторгающееся каждой площадью, где можно сделать селфи, но я догадываюсь, что мысленно она уже строит планы возвращения, летом с подружками ей куда веселей. Даже Оливье и тот как будто интересуется всем – по крайней мере, он долго стоял в соборе, восхищенно разглядывая величественный орган, его изысканные деревянные части.

— В этом-то и вопрос, — энергично продолжил объяснение ты, подавшись вперед в кресле. — В этом-то и вопрос. Всех нас интересует, кто будет вести встречу. Выиграю ли я? Или выиграет он? Отделы борются друг с другом, в то время как нам следует быть на одной стороне. Мы и есть на одной стороне.

Ну а я – какова моя роль в этой шумной симпатичной компании?

— Я ухожу. — Боуэн встал.

Кто я? И где я?

— Послушайте, Ларри. Я не имел в виду…

Здесь, сегодня? Моложавая бабуля в окружении трех поколений семьи?

— Вы многое не имели в виду, Моррис. А у меня полно работы. Пока, Дэн.

А если здесь, но вчера? Да, тоже здесь, но околдованная воспоминаниями о веселой фантазии Илиана, такой живой и неувядаемой, что мне чудится, будто его выдумки ждут меня за каждым углом каждой улочки Барри Готик или в квартале Эль-Борн, по которому мы сейчас гуляем. Площадь Святого Кугаса[104].

Он вышел.

У меня сжимается сердце. На скамье, где Илиан играл на гитаре, сидит старик. Тоже артист в своем роде. Он что-то рисует мелом на асфальте. Мы подходим ближе, и Марго прыскает со смеху. Неумелые рисунки старика беспомощны, безобразны, вызывают только жалость. Даже Этан и Ноэ нарисовали бы лучше!

– А может, это такой трюк, – шепчет Лора на ухо сестре, поглядывая на перевернутую шляпу, лежащую рядом со стариком. – Если разжалобить людей, они подают больше.

Тогда Лоустофт что-то сказал Кэтрин. Она также встала и вышла. Теперь в кабинете вас осталось двое.

Марго, видимо, сочла гипотезу сестры интересной. Она делает несколько шагов к шляпе, я же отступаю к красной двери напротив нас и пытаюсь окинуть взглядом всю площадь – стены, водосточные трубы и слуховые оконца.

— Что я хочу… — начал ты, но Лоустофт прервал тебя:

– Ничего нет! Ни одной монетки в шляпе! – констатирует Марго и спокойно объявляет старшей сестре, ничуть не смущаясь, что старый рисовальщик может понять ее французский: – Твоя теория ошибочна! Прохожие подают больше тем нищим, кто прилично одет, или удачно шутит, или хорошо играет на аккордеоне или скрипке, особенно если рядом лежит раскрытый футляр с красной подбивкой, на которой хорошо смотрятся монеты. А вот если он заикается, или воняет, или играет фальшиво, да еще протягивает людям пластиковый стаканчик, они фиг туда что-то положат!

— Не то чтобы я был не согласен с вами, Моррис. В вашей точке зрения есть смысл. И хороший смысл на самом деле. Однако, учитывая обстоятельства, это совершенно не повод для созыва совещания. Вы действительно убедили его вчера, и он принял ваши доводы. Он увидел смысл в том, что вы сказали, и позволил вам взять верх. Не много сегодня найдешь таких здравомыслящих людей.

Оливье усмехается:

– Закон рынка, мои дорогие! Он действует даже для тех, кто его отрицает…

— Именно то, о чем…

Обычно мне нравится, как Оливье выслушивает своих дочек, прежде чем сделать вывод. Но сейчас я его слушаю вполуха – мое внимание приковано к красной двери, никто из родных даже не заметил, что я отошла. Пытаюсь сосредоточиться, уловить мяуканье, звуки шагов. И убедить себя, что старуха с мисками для молока наверняка давно уже в лучшем мире. Или нет?.. Берусь за дверную ручку, она поворачивается, и, к великому моему изумлению, дверь отворяется!

— Позвольте мне закончить, Моррис, — продолжил Лоустофт. — То было вчера. Сегодня — это другое.

Но не успеваю я сделать и шага, увидеть, кто прячется за дверью, как слышится лай. И миг спустя из крошечного закрытого дворика выскакивает доберман – уши торчком, пасть свирепо оскалена. Я в ужасе замираю, не в силах двинуться. Но тут твердая рука оттаскивает меня назад и захлопывает дверь, оставив пса внутри.

Еще воды.

– Что ты вытворяешь?! – спрашивает запыхавшийся Оливье. Он среагировал быстрее Валентина, мгновенно, словно предвидел мои действия.

Но в стакане было пусто.

– Я… Я только дотронулась до двери… Я не думала, что она откроется…

Оливье как-то странно смотрит на меня. Девочки ничего не заметили, они протягивают несколько евро горе-художнику. Спасибо, Оливье!

Нужно открыть окно. Нужно еще воды. Нужно встать и открыть окно, нужно немного свежего воздуха. Нужно налить еще воды в стакан. Лоустофт продолжал говорить. Ты встал. Защелка была открыта, поэтому тебе требовалось только немного сдвинуть раму.

Спасибо тебе, хотя твое восхищение каталонской архитектурой, древними улочками с их дверями, соборами и орга́нами кажется мне слегка наигранным. Но все равно спасибо тебе, муж мой, за то, что ты со мной поехал, за то, что ничего не возразил, за то, что ты, любитель уединения, проявил такую готовность к этому путешествию. Ибо если Марго и Лора выбрали этот маршрут чисто случайно (во что я не верю), то я знаю, что этот случай сыграл с тобой, а не со мной самую злую из своих шуток.

Трейлер уже отъехал от рампы, и грузчики наслаждались отдыхом, пока не приехал следующий. Неожиданно, рассматривая их, ты вспомнил, как бригадир говорил тебе, что они называют «аншлагом», когда точное количество коробок с тележек помещается в фургон. Все тележки у стены были пусты. Тебе захотелось обернуться и прервать поток благонамеренных банальностей Лоустофта словом «аншлаг», а потом указать в окно. Увидел бы он, конечно, лишь несколько мужчин, прислонившихся к тележкам, однако ты знаешь, что в действительности сцена наполнена гораздо большей долей значимости. Аншлаг. Ты хотел объяснить ему это, чтобы он кое-что узнал о настоящих рабочих «Мажестик», немного приоткрыл глаза. Ты-то в курсе, ты еще связан с реальным миром. Бригадира зовут Стэн, и в те дни, когда ты приезжаешь на работу за рулем, ты обычно машешь ему рукой, паркуя машину. Хотя прошло уже четырнадцать лет с тех пор, как ты отработал свою первую неделю на погрузке, он хорошо запомнил тебя.

* * *

Лоустофт все еще говорил, а тебе все еще хотелось пить. Но в этот раз — не воды, если только это не «вода жизни». И немного Шуберта. Или нечто менее романтичное — симфонию Гайдна? Нет, тебе нужно нечто чистое, легкое и солнечное: «Серенаду ветра» Дворжака. Дворжак и Курвуазье. Какое сочетание слогов! Дворжак и Кур-ву-азье.

— Итак, Моррис? — Лоустофт наконец закончил.

Саграда Фамилия, Каса-Мила, Каса-Батльо… славься, Гауди! В полдень Лора дает нам короткую передышку на Пласа-дель-Соль; мы сидим за столом (вполне устройчивым) с целым набором тапас и графином таррагоны. Стая юных смуглых официантов скользит между столиками с грацией тореро. Марго очень интересуется корридой, но потом, когда за кофе уже заплачено, настаивает на походе во Дворец каталонской музыки.

— Хорошо, хорошо, у меня все хорошо, — ответил ты.

Лора решает отколоться так же решительно, как до того руководила:

Он пристально смотрел на тебя.

– Я повезу близнецов в парк Цитадели.

— Все отлично, Дэн, — заверил ты его. Затем произнес более медленно: — Правда, никаких проблем.

Мальчишки разыгрались, и изучать вместе с ними акустику Дворца музыки значит превратить ее в какофонию.

Ты встретил его взгляд. И понял, что настало время встать. Время пожать руку и проводить его до двери.

– И я с тобой, – внезапно говорю я.

– Ты точно уверена, мам? – удивленно спрашивает Марго. – Дворец музыки еще красивее Саграды!

— Моррис, я думаю, вам лучше поехать домой, — посоветовал он.

Впрочем, она не настаивает и тащит за собой отца и Валентина. Не успели они отойти, как я слышу, что Оливье шепчет ей:

Он поднялся — теперь тебе нужно было только вывести его на нужное направление. Лоустофт продолжал:

– Может, она там уже побывала.

— В последнее время вы немного перегружаете себя. Почему бы не взять…

* * *

Этан и Ноэ так мгновенно осваиваются в парке Цитадели, словно они тоже «там уже побывали», и сразу же бросаются к попугаям. Моя рука стискивает сквозь ткань сумки камень времени. Это стало настоящей манией, с которой я не в силах бороться. Как только передо мной возникает прошлое… Открытка… Несколько слов…

— Я в порядке. Неплохая вчера получилась встреча, а?



Моей прекрасной ласточке с каменными крыльями…



Пока близнецы забавляются, распугивая птиц, я выспрашиваю у Лоры, нет ли новостей от моего друга – да-да, того, что в больнице. С той минуты, как я прилетела в Барселону, меня терзает отсутствие совпадений. Ни одного колченогого стола. Ни одной кошки на площади Сан-Кугат. Ни единого намека во всех разговорах. И какое-то зловещее предчувствие нашептывает мне, что Илиан умер или при смерти, что прошлое рассыпается в прах, а все предыдущие случайности были последними его обломками. Лора успокаивает меня так бережно, словно это я – ее дочь, и не задает никаких вопросов.

– Все хорошо, мама. Мартина и Каро следят за его состоянием круглые сутки и, если заметят хоть малейшее ухудшение, сразу же мне сообщат.

* * *

Вечером, после ужина, состоявшего из паэльи и пасты, мы располагаемся на ночлег в двух комнатах маленького отеля-пансиона «Каррер де Геркулес», в двух шагах от площади Сан-Жауме. Валентин, Лора, Марго и близнецы спят в гостиной, предоставив спальню нам с Оливье. И протестовать бессмысленно – она такая тесная, что еще одна кровать там просто не поместится.

Оливье сосредоточенно изучает книгу о Гауди на испанском, обнаруженную в гостиной. И я снова восхищаюсь его усилиями не испортить нам праздник. Он покорно тащится за остальными, интересуется музеями, участвует в общей беседе – и это Оливье, который, когда я улетаю, может целыми днями молча пилить, строгать и обтачивать древесину. Меня одолевают угрызения совести. Я должна быть на высоте.

– Хочу придумать какую-нибудь программу для близнецов, – говорю я, просматривая путеводитель Lonely Planet. – Они не выдержат, если мы будем все время таскать их по бутикам и музеям.

Оливье захлопывает книгу:

– Я хочу извиниться, Нати.

Ничего не понимаю. Извиниться – за что?

– Прости, Нати, – продолжает Оливье. – Прости за Дворец музыки. За намек, который я высказал Марго.

И тут я вспоминаю его слова на Пласа-дель-Соль.

Может, она там уже побывала.

Всю свою жизнь Оливье оберегал наших дочерей. Превыше всего он ставил уважение к их детской наивности, к их неведению. И уж конечно, не здесь изменять этому принципу.

Не здесь и не сейчас.

Я придвигаюсь к нему на кровати, чтобы обнять. И легонько целую в губы.

– Это я должна извиняться. Не повезло нам. Лора и Марго могли выбрать любой другой город…

– Они же не знали. Ладно, поговорили, и хватит. Кончено, Нати, забудем это.

Оливье безупречен. Можно ли любить безупречного человека?

Полчаса спустя моя завтрашняя программа готова, у Лоры не будет выбора. Завтрак на рынке Бокерия, чтобы близнецы вволю поели фруктов, затем парк Гуэль, чтобы показать им керамических чудищ и пряничные домики, а потом возвращение на Рамбла, чтобы полюбоваться мимами.

Скажите спасибо бабуле!

* * *

Лора все приняла безоговорочно. Неужто ее мать еще пользуется авторитетом?

Наевшись дыней, персиками и киви, Этан и Ноэ затеяли игру в прятки между колоннами парка Гуэль, опасливо поглядывая на ужасную гигантскую саламандру. После этой прогулки им обещан пляж. Мужчины нас покинули: Валентин отправился в Эшампле – подобрать майки в магазине Umtiti et Messi для близнецов (у них уже есть костюмчики арлекинов из Перпиньяна). Оливье пошел вместе с ним, хотя я сильно подозреваю, что он тут же, за углом, расстанется с зятем. Марго обследует каждый закуток парка Гуэль, вооружившись смартфоном и продолжая сессию селфи, которые пригодятся впоследствии, когда она вернется сюда уже студенткой, одна, и будет играть в «испанскую гостиницу»[105].

Сегодня впервые со дня нашего приезда у меня легко на душе. Ни разу за все утро я не подумала о нависшей надо мной угрозе и уже перестала проверять свой мобильник ежесекундно, делаю это всего лишь каждые десять минут. Или пока все же каждые пять? В любом случае реже, чем касаюсь своего камня времени. Я даже не знаю, от кого именно жду сообщения. От Фло? От Жан-Макса? От Шарлотты? С самого Лос-Анджелеса у меня нет никаких новостей… но от кого мне их ждать? От Улисса? Или даже от Илиана? Мой номер записан в его мобильнике – ведь Илиан успел принять вызов. Ил…

– А ну-ка, фотку! – кричит Марго.

Это к нам подошли Валентин и Оли, первый несет пакет с логотипом футбольного клуба «Барселона», где лежат красные с золотом футболки, второй – красивую коробку от Desigual.

– Все вместе! – командует Марго.

Мы послушно садимся, тесно прижавшись друг к другу, на волнистую скамью верхней площадки парка. Марго вручает свой смартфон проходящему мимо корейскому туристу. Валентин напрягается и бдительно следит за ним, готовясь броситься следом, если тот вздумает смыться. Кореец щелкает как одержимый, пока у него буквально не вырывают из рук аппарат. Разглядываем снимки. Почти на всех я сижу в профиль, наблюдая за террасой внизу, словно ожидаю момента, когда все гуляющие вдруг застынут как по волшебству.

Увы, такие моменты никогда не повторяются! Нет в нашей жизни волшебства. Одна унылая действительность, которую можно преобразить только в мечтах.

– Ну все! Теперь на пляж, кашалоты! – кричит Марго, хватает под мышки близнецов и кружит их.

Мальчишки восторженно хохочут под обеспокоенным взглядом матери. Я слежу за вертящейся вихрем Марго и двумя ее племянниками, пока у меня не начинается головокружение. Я вспоминаю этот парк двадцать лет назад, вспоминаю Илиана на этой же скамье и свое признание, которое вырвалось у меня в окружении замерших статистов.

Я люблю тебя!

Нет, в реальной жизни статистов не бывает. Есть только реальные люди, которым не хочется причинять горе.

* * *

Близнецам пляж не понравился: слишком долго пришлось до него идти, слишком много народа, слишком большие волны. Зато они пришли в восторг от бульвара Рамбла, где можно было бегать и любоваться мимами, стоящими через каждые десять метров, один причудливей другого. Лора разорилась, отсыпая им монетки. Да и можно ли удержаться, глядя, как Ноэ, а за ним Этан робко подходят к статуям вампира на мотоцикле, крылатой египетской богини, Алисы, Чарли Чаплина в котелке, которые вроде бы неподвижны, но стоит положить перед ними монетку, как они оживают, кланяются и гримасничают.

Близнецы тащат родителей к рыцарю, побеждающему зеленого дракона. Марго делает селфи с отцом перед Эдвардом Руки-Ножницы. Затем все мы идем дальше, по главной аллее, к площади Каталонии, она уже близко, метрах в пятидесяти от нас; мимов становится все меньше. Я слегка опережаю все семейство и останавливаюсь, поджидая остальных. И вдруг вижу это.

Скамью.

Среди всех мимов на Рамбла она самая обычная, но и самая удивительная.

Живая скамья.

36

1999

Батисто живет в мансарде на седьмом этаже одного из домов широкого проспекта Колумба, примыкающего к бульвару Рамбла, с прекрасным видом на памятник Колумбу и парусную пристань Старого порта. Квартирка старая, запущенная, с драными обоями и выщербленным паркетом, но, как ни странно, пахнет ремонтом, настолько силен запах акриловых красок и лака, от которого у всех входящих першит в горле. Словом, не квартира, а мастерская художника. Обе комнаты мансарды заставлены банками, рамами, завалены тюбиками с краской. И повсюду холсты. Настоящие холсты! Не картины, а огромные полотна – скатерти, занавеси, – расписанные, накрахмаленные, посеребренные или позолоченные. Но для чего послужат эти драпировки, ведомо одному только Батисто.

Особенно гордится Батисто своим последним произведением – «скамьей Гауди». Как он сам объяснил мне, попивая из рюмки вермут, ему осточертели все эти скелеты, зомби и прочие монстры, пугающие прохожих. Самое прибыльное – это оригинальность! Риск, конечно, большой: какой-нибудь новый костюм – это год работы! Но зато он может окупиться с лихвой… Барселона – мировая столица живых статуй, а Рамбла – главные их подмостки. Здесь, между площадью Каталонии и Средиземным морем, работают около пятидесяти мимов. Конечно, нынче таких же можно увидеть во всех столицах мира – мастерство на месте не удержишь, – но настоящие, подлинные только тут. Высокое качество гарантируется!

Мне трудно определить возраст Батисто. От пятидесяти до шестидесяти? У него странно эластичное лицо – то собранное в морщины, то совершенно гладкое. Тело тощее и сутулое – однако стоит ему задвигаться, как оно становится удивительно гибким и ловким. Лицо смеющегося лысого клоуна совсем не гармонирует с грацией искусного танцора. Несколько дней назад Илиан весь день играл на гитаре как раз напротив живой «скамьи Гауди». В час аперитива «скамья» пригласила гитариста сесть на нее, выпить вместе пива, потом разделила с ним las carboneras[106] у себя дома, а потом разрешила и заночевать: «Ты же не собираешься оставить свой заработок на какой-нибудь молодежной турбазе, братец?» Илиану позволили остаться на одну ночь, на две, да хоть на десять – с одним условием: ни к чему не прикасаться.

Батисто – старый художник со слегка маниакальными привычками. И довольно обеспеченный. Работая «скамьей Гауди», он выручает гораздо больше, чем игрой в телефильмах или клоунадой в цирке. По крайней мере, так он нам признается, окуная три зеленые оливки в свой вермут, но вообще-то не в деньгах счастье, главное в жизни – слава! Скамью Батисто, как и все другие самые красивые живые статуи, ежедневно фотографируют тысячи туристов; она красуется в альбомах путешественников на всех континентах, обсуждается во всех разговорах о турпоездках: «Ты бывала в Барселоне? А по бульвару Рамбла гуляла? А вот эту страшную змею видела? А гигантского осьминога? А живую скамью?» У Батисто есть почитатели во всех странах мира – в Армении, в Южной Африке, в Чили… Он свободен, он знаменит, и он… человек без лица! Сочетание, абсолютно невозможное для любого другого артиста.

Мне сразу очень понравился Батисто. А ему понравилось, что я француженка. Он носит имя Батисто в честь Батиста – Лунного Пьеро из фильма «Дети райка». Поэтому он всячески развлекает меня, утверждает, что я смеюсь, как Гаранс[107], болтает без умолку, размашисто жестикулируя. Задает вопросы, не слушая ответов, улыбается мне, завистливо косится на Илиана, потом неожиданно широким жестом распахивает окно, выходящее на Старый порт, и командует: «Ну вот, надо проветрить, а вы, голубки, летите-ка в спальню и оставьте меня в покое, мне пора готовить. Я вам сделаю свое фирменное ризотто, такое, что вы, милая моя Гаранс, пальчики оближете, а пока брысь отсюда!» И захлопывает за нами дверь своей единственной жилой комнаты. Спустя несколько минут ароматы грибов и лука-шалота вытесняют акриловую вонь. А громкая музыка в мастерской заглушает наши голоса.

«Томми»[108]. Да еще и на полную мощность!

– Вообще-то у Батисто безукоризненный музыкальный вкус, – заявляет Илиан, бросив свою кепку на тумбочку у кровати. – А уж готовит он божественно!

Я подхожу к окну, передо мной весь порт как на ладони. Туристы гуляют по набережной Моль-де-ла-Фуста, останавливаются перед каждой яхтой и, пока не стемнело, фотографируются на фоне той, о которой мечтали всю жизнь, чтобы потом хоть на миг представить себя ее владельцем. Я на минуту прикрываю глаза, спасаясь от слепящих лучей заходящего солнца, и шепчу:

– У меня для тебя сюрприз!

И медленно расстегиваю блузку, только верхние пуговки. Потом стягиваю блузку с плеча, показывая татуировку – ласточку.

Слышу, как Илиан подходит ко мне сзади, и добавляю:

– Она родилась только вчера и еще очень слабенькая…

Илиан бесконечно осторожно, едва касаясь губами, целует ее.

Я оборачиваюсь.

Хочу запомнить все, что будет.

Стремительно сорванные пуговицы осыпаются с блузки, падающей на пол вместе с ними, бюстгальтер летит следом. Я дрожу, я горю, я умираю, но хочу запомнить все: звяканье пряжки его ремня, шорох моей юбки и его брюк, скошенную крышу мансарды с овальным слуховым оконцем, лампу у изголовья постели, запахи базилика и акрила, эту разбуженную мечту стать любовницей века, отдавшейся артисту под крышами Парижа. Я хочу запомнить все, на что толкнет меня фантазия, хочу прожить этот миг и видеть со стороны, как я его проживаю, carpe diem[109], сорвать, как цветок, этот день и поскорее вклеить его в гербарий, чтобы сохранить навсегда. Не хочу забыть губы Илиана, прильнувшие к моему животу, родинку на его бронзовой коже, хищный рот, готовый меня проглотить, и я кричу, заглушая гитары «Ху», я изнемогаю, я не хочу упустить ни одной секунды моего оргазма, ни одного отражения наших обнаженных тел в зеркале, ни одной перемены на лице Илиана, когда он взрывается во мне, ни одного блика на его ягодицах, когда он встает, чтобы покурить у окна, запаха его пота, когда я опускаюсь на колени, чтобы поцеловать их, а потом, коснувшись живота, вновь разбудить в нем желание. Не хочу забыть свое опьянение, свое изнеможение и его нежность. Хочу навсегда запомнить все это, весь этот день, каждый час, каждую минуту и секунду, чтобы не упустить их, чтобы они навсегда запечатлелись во мне…

– Ну вот, все готово!