– Ты не видел, как эти солдафоны разозлились, когда мы кричали им – во послушай: «Пим-пам-пум! Вам каюк! Ужо погодите, мы вас всех подвесим!»

– Схожу на огород, взгляну, как растет латук, – сказал отец.

Он встал со стула, напялил свою древнюю шапчонку и исчез с непроницаемым выражением лица.

– Ты кого это хочешь провести? Где же ты схоронил бутылочку, в капусте? – прокаркала мать.

– Летом еще не время капусте, – внес поправку отец из темноты.

– Да какая разница…

Последнее слово всегда оставалось за матерью, с кем бы она ни говорила, и муж не являлся исключением.

– Как поживает твоя мама? – спросил Хульен Сигора, старательно изображая безразличие.

– Старушка? Нормально… Нынче она работает в парикмахерской.

– У нее… Она встречается с кем-нибудь? Сумерки скрыли внезапное смущение Хульена – бедняга весь покраснел, но голос его не дрогнул.

– По-моему, да, с одним типом из Баракальдо, он продает всякую всячину ветеринару и довольно часто бывает в городе. Но меня это не особенно колышет…

– Чего можно ждать от чужачки из Касереса? – изрекла мать.

Хульен умолк и печально смотрел на черную громаду леса. Все трое притихли, слышалось только надоедливое стрекотание сверчков.

Два дня спустя, когда настал час кормежки, Хульен сфотографировал Килеса с выпуском ежедневной газеты «Эхин» в руках, позаботившись, чтобы дата оказалась в фокусе. Астарлоа наблюдал за процедурой, сидя на своей койке. Перу держал их под прицелом «браунинга», стоя на верхней перекладине лестницы.

– А я знаю, зачем ты это делаешь. Чтобы все поняли, что меня вправду похитили, – сообщил Килес, довольный своим умозаключением.

Баски в разговор не вступали. Они собрались уходить.

– Одну минуту, пожалуйста, – попросил Астарлоа с подчеркнутым смирением.

Хульен обернулся с лестницы, Перу снова поднял пистолет.

– Принесите нам что-нибудь почитать, – продолжал Астарлоа, – какую-нибудь книгу, что-нибудь. С одной лишь газетой… Тем более, когда почти все новости вырезаны… Чтобы можно было чуть-чуть отвлечься… Надеюсь, я прошу не слишком многого, не так ли?

Тюремщики переглянулись, выбрались из люка и закрыли его с резким стуком.

– Как ты думаешь, то, что меня сняли на фото, хороший знак? И не следовало ничего просить у них, они все равно только рассердились… Мне, в целом, от чтения мало радости, – сказал Килес, едва они остались одни.

– Ты всего-навсего идиот. Астарлоа встал с кровати, чтобы поесть.

На следующий вечер вместе с едой пленникам оставили на столике испанскую колоду карт. Хульен указал на нее с напускной любезностью. Перу тихонько посмеивался на лестнице, и Хульен, хохотнув, разделил веселье с приятелем.

Когда тюремщики ушли, Астарлоа взял колоду со словами:

– Карты, чтобы мы не скучали… Как тогда, когда Чалбауды платили выкуп за своего отца. Они должны были оставить бабки, семьдесят кило с гаком, в багажнике машины, а эти подонки подсунули им взамен пустую коробку из-под красного вина… Таково чувство юмора у этих невежественных ублюдков.

– А мне вот в Монторо очень нравилось играть в шестьдесят шесть, мы резались по многу часов. Иногда еще в пикет, но мне не особенно везло…

Прошла еще неделя. Заложники коротали время за картами. Астарлоа предчувствовал, что их плен окажется долгим. К тому же он допускал, что его семья, возможно, уже заплатила выкуп, но на заключительном этапе операции ЕТА нарочно медлит с освобождением по тактическим причинам или из соображений безопасности. Что касается Килеса, принимая во внимание причины его похищения, то он мог просидеть под замком еще очень долго, прежде чем дело сдвинется с мертвой точки и обстановка вдруг быстро изменится, причем, вероятно, не в лучшую сторону.

В первые дни, поскольку Килес не знал других игр, они резались в шестьдесят шесть и пикет. Но в конце концов Астарлоа смертельно надоели обе: первая была слишком примитивной, а во второй его невольный партнер показал себя из рук вон плохо. Вскоре Астарлоа пришло в голову научить Килеса покеру, за которым он обычно посиживал в кругу друзей в гольф-клубе, и для которого вполне годится также испанская колода. Килесу стоило титанических усилий понять правила игры в простой покер с прикупом, а когда, наконец, он сообразил, что к чему, то начал сносить карты с замечательным отсутствием логики. Но потом дело пошло веселее, и они уже играли совсем неплохо. Располагая весьма скудными средствами для ставок в их плачевном положении, они играли по двести очков за партию, которые подсчитывали в уме, на ничтожные привилегии в еде: самые большие куски мяса из жаркого, грудку цыпленка, количество жареных анчоусов на брата.

Тюремщики догадались, что узники развлекаются покером, и по просьбе Астарлоа принесли им крошечный блокнотик и карандаш для подсчета очков, что позволило повысить ставки.

Несколько дней спустя Хульен вернулся очень озабоченный со встречи, состоявшейся в многолюдном кафетерии в Бильбао. Курьер от верхушки руководства доставил устные распоряжения, которые надо было выполнить без промедления.

Вечером Хульен и Перу принесли заложникам кое-что помимо пропитания: они оставили дряхлый магнитофон со вставленной кассетой. Когда пленники остались одни, они тотчас включили устройство. Голос, записанный на пленку, звучал искаженно, что только усиливало мрачный смысл послания.

«Испанцы из правительства не уступают и не собираются уступать впредь требованию перевести заключенных ближе к дому, так сказал министр внутренних дел. А твоя семья, Астарлоа, заплатила, но слишком мало, они говорят, что больше ничего нет, а это ложь…» Килес и Астарлоа уставились друг на друга глазами, расширившимися от выброса адреналина, который всегда сопутствует сильному испугу.

«Мы вынуждены казнить кого-то одного, любого из вас. А второй останется в камере. Мы не хотим принимать решение, поэтому сделайте выбор сами, с помощью карт или как угодно».

Астарлоа медленно осел на кровать и закрыл лицо руками. Килес ткнулся лбом в стену и завыл, горестно всхлипывая.

Внезапно Астарлоа вскочил с кровати, быстро вскарабкался по лестнице и оглушительно забарабанил в железный люк, выкрикивая с отчаянием:

– Послушайте! Послушайте меня, пожалуйста! В одном из банков Бильбао, в сейфе, у меня хранятся десять тысяч наличными. Никто о них не знает. Если вы спасете меня, я отдам их вам, вам двоим… Клянусь!

Килес ринулся к своему сокамернику и попытался стащить с лестницы, осыпая того ругательствами, самыми сильными из своего словарного запаса. Астарлоа продолжал кричать, отпихивая недруга ногами.

Прошло несколько часов, заложники не знали, сколько именно. Никто не услышал посулов Астарлоа, а может, ими просто пренебрегли. Килес лежал на койке, скорчившись и уткнувшись лицом в подушку, и время от времени всхлипывал. Астарлоа сидел за столом спиной к нему и неподвижно уставившись в стену. Обернувшись украдкой, он удостоверился, что Килес не смотрит на него, повернулся на стуле, взял колоду, вытащил оттуда туза и короля и спрятал карты в носки – туз к одной лодыжке, короля к другой. Затем он встал и подошел к съежившемуся Килесу.

– Килес… Валентин, – он смягчил тон и попытался заговорить проникновенно, – хватит плакать…

Килес поднял на него глаза, красные от слез.

– Придется сыграть… другого выхода не остается, – сказал Астарлоа.

– Ты тварь, паразит… Оставь меня в покое, не смей со мной разговаривать.

– Прости, конечно, но от страха ты совсем голову потерял. Давай сыграем. У нас с тобой равные шансы: как судьба рассудит.

– Почему ты такой бесчувственный? Разве можно на это играть?

– У тебя есть другие варианты? Ну, давай же. Уже много времени прошло, я не знаю, сколько нам еще осталось.

– Не буду. Что придумали, мерзавцы! Пусть убивают, кого захотят.

– Начнем, – подвел черту Астарлоа зловещим тоном.

Он убрал со стола нетронутый ужин, оставив, правда, две бутылки – вина принесли вдвое больше, чем обычно.

В домике, на кухне, Перу и Хульен с матерью, которая сама назначила себя на роль третейского судьи, ожесточенно спорили из-за того, кому из них придется выступить палачом, причем для безопасности им полагалось идти в землянку вдвоем. Перу упрямо не соглашался, что все должен сделать Хульен, старший по возрасту. Хульену это казалось несправедливым. Потом его осенило, что они могут разделить ответственность, выстрелив одновременно. Против такого решения Перу тоже возражал.

– Тогда бросьте жребий, – сказала мать.

После долгих препирательств баски приняли ее предложение. Каждый взял по три монеты: они решили сыграть в чет-нечет. Тот, кто проиграет три раза, будет палачом.

В то же самое время Астарлоа и Килес уже вовсю резались в карты: они договорились, что в живых останется тот, кто первым наберет пятьсот очков. Килес не принял элементарных мер предосторожности и не проверил до начала игры, полна ли колода.

– В меня больше не лезет, уже живот сводит, – сказал Килес.

Они поделили спиртное поровну. Астарлоа уже почти прикончил свою бутылку.

– Ну так давай сюда. Я хочу еще.

– Кто сдает?

Астарлоа разрешил сомнение, начав сдачу.

– Твое слово, – сказал он Килесу.

– Тридцать… нет, сорок. Боже! У меня грандиозное предчувствие.

– Иди ты, хватит блажить, сосредоточься на игре. Карты?

– Дай мне две.

– И три мне… Сколько ставишь?

– Не знаю… Еще сорок.

– Пас… Триста двадцать очков у тебя, и у меня двести восемьдесят. Сдавай.

Астарлоа выложил перед Килесом колоду, допил одну бутылку и взял вторую.

Хульен и Перу проиграли каждый по два раза. Они приготовились попытать счастья в последний раз. Они заложили руки за спину. Хульен взял только одну монету, Перу – другую. Под цепким взглядом матери они выставили вперед кулаки.

– Твой ход, – сказал Хульен.

– Раз.

Для Хульена все выглядело достаточно просто. Правда, у него закрались сомнения, что у Перу может ничего не оказаться, и тогда ему придется считать только свои очки, но это было маловероятно.

– Два, – решился Хульен, разжимая кулак и показывая единственную монетку в пять дуро.

Перу изменился в лице и медленно раскрыл ладонь, на которой лежала точно такая же.

– Ладно, теперь все ясно, – объявила мать. Она принялась искать в буфете хорошенько припрятанную бутылку коньяка «Соберано».

Хульен подбадривал товарища, напоминая, что они будут вместе, заодно: кто фактически нажмет на курок не имеет никакого значения. Перу сидел, понурившись. Мать поставила перед ним бутылку скверного коньяка и надтреснутую пузатую рюмочку.

– Четыреста твоих и триста пятьдесят у меня. Эта партия, вероятно, последняя. Тебе сдавать, – сказал Астарлоа.

Килес неуклюже перетасовал карты. Болезненные спазмы внизу живота усугубляли его страдания.

– Мне худо. Вино не пошло мне впрок, – пожаловался Килес.

– Мне тоже не сладко. Сдавай снова, шевелись.

– Не хочу, ты меня обыграешь. Я знаю, – Килес рассыпал карты по столу.

– Не заговаривай мне зубы. У тебя на пятьдесят очков больше, а я… я не жалуюсь. Возьми карты и продолжай игру, или я тебя вздую так, что небо с овчинку покажется.

Килес чувствовал позывы к рвоте. Он собрал карты, перемешал их, дал снять и сдал по пять каждому. Обоим пришлось вытирать потные ладони о грязные рубахи, чтобы удержать карты в руках. Килес составил тройку семерок, Астарлоа две пары королей и валетов.

Астарлоа осознавал, что настал момент проучить дурака, который ни разу за всю игру не заподозрил, что не хватает туза и короля. Капли холодного пота покрыли его лоб и мясистые щеки, потом он произнес:

– Ставлю пятьдесят.

– Я… и я тоже.

Астарлоа попросил одну карту. Килес оставил тройку и сбросил две. Килеса беспокоило, что Астарлоа сохранил четыре карты, собственная тройка не внушала ему уверенности. Но все волосы на его теле встали дыбом, когда он убедился: после сброса и прикупа комбинация не улучшилась. Он не знал, что к Астарлоа тоже не пришло ничего стоящего, и он, Килес, бьет две пары противника. Тот же ломал голову над тем, как же ему исхитриться и подменить бесполезную четверку, которую он получил в прикупе, тузом, припрятанным в правом носке, зато он прекрасно знал, что у партнера на руках тройка, и если удастся совершить подмену, то он выиграет партию, а если сейчас выйдет из игры, то на следующей сдаче его положение будет весьма шатким. Он собрал остатки мужества и поднял ставку на сотню. Судьба была благосклонна к начинающему шулеру. От азартного волнения непереваренное вино неудержимо подступило из желудка к горлу, и Килес едва успел вскочить, схватив одной рукой свои карты, а другой – колоду, до того, как едкая жижа фонтаном хлынула изо рта на перекладины лестницы. Астарлоа использовал те пять секунд, в течение которых находился вне поля зрения Килеса, чтобы подменить четверку тузом, достроив таким образом фулл. Три бурных приступа рвоты исторгли из Килеса остатки последнего ужина, обильно оросив железные ступени.

Килес возвратился к столу, выложил изгаженную колоду, еще раз посмотрел на свои пять карт, тоже выпачканные, и выдавил после мучительного раздумья пророческие слова:

– Все в руках Господа. Ставлю сто.

Спустилась ночь. Прошло больше часа с тех пор, как Хульен с матерью оставили Перу в одиночестве на кухне, ошибочно полагая, что он хочет побыть наедине с собой. Подмастерье палача выпил целую бутылку сногсшибательного пойла и был совершенно пьян. Когда мать и Хульен вернулись за ним, он не сумел даже приподняться со стула. Хульен бил его по щекам, ругался и проклинал себя за то, что совершил такую ужасную глупость, оставив парня одного. Еще он корил мать за то, что дала Перу коньяк.

– Словами делу не поможешь, а сделанного не воротишь. Подожди до завтра, и все дела. Ничего не случится за один день, – посоветовала мать, вовсе не желавшая лишних неприятностей.

– Так нельзя. Приказано все сделать сегодня ночью. Мне надо это сделать самому, сверх того, придется пойти одному.

– Ну и чего ты хочешь? Чтобы с тобой пошла твоя мать?

Хульен достал из тайника пистолет и попросил мать, чтобы она помогла пьяному забраться в постель.

Килес сидел на койке и слепо смотрел перед собой. Красноватые потеки рвоты – в землянке воняло ужасно – запачкали всю рубаху на груди, тянулись из углов рта по подбородку: у него не было сил даже на то, чтобы просто утереть рот рукой. Он почти неслышно повторял снова и снова:

– Я очень молод… Не хочу умирать.

Астарлоа стоял, привалившись спиной к стене в углу бункера, где Килес со своего места не мог его видеть. Время от времени он непроизвольно вздрагивал, не справившись с нервным напряжением.

Своей скачущей походкой Хульен с заряженным «браунингом» проковылял при свете фонарика триста метров, отделявшие лачугу от землянки. Он не понимал, почему вдруг именно в этот момент ему с тоской вспомнилось обнаженное тело бывшей жены. Ночи с луной на ущербе очень темные.

Хульен откинул люк, который, открываясь, заунывно проскрипел, так как железо заржавело из-за лесной сырости. Спустившись на несколько ступеней, он поднял пистолет и снял его с предохранителя. Вопросительно вскинув голову, он осведомился, кому выпало умереть. Астарлоа по-прежнему стоял, прижавшись к стене: без единого слова он указал на своего товарища, далеко вытянув руку. Килес вскочил на ноги, заскулил и взмолился о пощаде, бухнулся на колени и, наконец, поклялся, что на самом деле проиграл другой; на ширинке штанов расплывалось темное пятно мочи. Хульен продолжил спуск. Но на третьей с конца ступени ненадежная хромая нога подвела его: он оскользнулся на рвоте своей жертвы. Хульен свалился мешком – он упал навзничь и сломал шею, ударившись о стальную перекладину; падая, он нажал на курок. Пуля поразила Астарлоа в сердце, его тело сползло по стене на пол. Похититель и похищенный умерли с разницей в одну секунду.

Килес сипло заверещал, не в силах шевельнуться и оторвать взгляда от двух покойников. Но уже в следующее мгновение он поспешно оттащил труп Хульена от лестницы, взлетел вверх по ступеням и выбрался наружу. От ошеломления и по глупости он пошел по направлению к единственным огням, которые видел, к светящимся окнам лачуги. Миновав сад, он наткнулся на отца, который сидел на земле, прислонившись к дереву, и прихлебывал из своей бутылки. Отец молча указал ему пальцем в сторону городка.

Руки брата Олегарио

Эпизод первый

Можно сказать, что до рокового дня, когда приключилась беда, я вел спокойную, даже приятную жизнь – в точности как Спенсер Трейси в «Отважных капитанах», пока юнец Фредди Бартоломью не ухитрился осложнить ее. Разумеется, мне приходилось мириться со всеми ограничениями и рутиной, присущими монашеской жизни в общине, но к этому я давно привык, учитывая, что в минувший день Святого Олегарио мне исполнилось сорок пять лет, из которых тридцать прошли в соблюдении строжайшей дисциплины, ибо моя набожная матушка определила меня в семинарию сразу после кончины моего неверующего родителя. Поясню, что сие прискорбное событие произошло не на море, тем более не на реке или каком-нибудь болоте. Помимо того, что мы родом из краев, далеких от побережья – Пелеас де Абахо, провинция Самора, я подозреваю, что мой отец вообще никогда не мылся целиком. Кукурузное зернышко, застрявшее у него в горле на свадебном банкете кузена Пакона Калабасаса по прозвищу Снегоочиститель, повинно в том, что он отправился прямиком в ад.

Однако я не намерен пускаться в путь до самой Убеды, провинция Хаэн – иными словами, так далеко уклоняться от темы, и перейду непосредственно к обескураживающим событиям, о которых, собственно, и речь. Как я уже говорил, я монах. Вот уже много лет я живу и учительствую в коллегии Эль Сальвадор, что стоит на вершине крутого подъема, каковой и представляет собой улица Итуррибиде де Бильбао. Помимо курса испанского языка для студентов старшей ступени я провожу семинары по киноискусству в средних классах и время от времени даю уроки труда в младших: последнее обстоятельство сыграло не последнюю роль в том несчастном случае, который принес мне столько горя – подобно тому, как сорвавшаяся черепица, казалось, ждала удобного момента, чтобы погубить Чарльтона Хестона в фильме «Бен Гур».

Итак, я жил припеваючи, отдавая все силы души преподаванию семиотики швейцарца Фердинанда де Соссюра, отца современной лингвистики, и, с особым удовольствием, киносеминарам. С ранней юности я являюсь страстным поклонником седьмого искусства: я киноман. Мне очень повезло, что актовый зал колледжа оборудован как превосходный кинозал, с экраном, на котором картины, снятые в широком формате, блистали во всем своем великолепии. В этой связи с огромным удовольствием я вспоминаю просмотры фильмов «Падение Римской империи», «Спартак», «Сил», «55 дней в Пекине», «Паттон», «Десять заповедей», «Лорд Джим» и особенно «Лоуренс Аравийский»… Однако недавно я предложил ребятам насладиться шедевром Роберта Россена «Отпетые мошенники», и директор, брат Каликст, прозванный учащимися Плевком, гневно укорял меня за безнравственность фильма. Какая узость взглядов!

Но не будем больше отвлекаться и немедленно перейдем к сути дела. Катастрофа постигла вашего слугу 13 января 1977 года в день Святого Гумерсиндо и Святого Марсиано. Брат Бернабе, набитый дурак, носивший прозвище Бурдюк, расхворался: слег с гриппом, как он утверждал, хотя всем известно – в действительности Бурдюк частенько выбывал из строя вследствие обильных возлияний, и в его больничные листки верилось еще меньше, чем в клятвы Джека Леммона в «Днях вина и роз». Короче, в результате на меня взвалили его дневной урок труда, то есть неисправимых дурней из третьего «Д». Тупицам пришла пора предъявить поделки, которые они должны были смастерить дома в течение недели. Тихоня Ларраури, один из самых невежественных юнцов, притащил некое месиво из глины, еще сырой, налепленной кое-как на деревянную доску: по его заверениям, изделие представляло собой макет базилики Святой Бегоньи, хотя, скорее, оно напоминало сцену из какого-нибудь боевика – панораму после взрыва, скажем, кинотеатра. Для начала я отвесил молокососу пару оплеух за очевидное нерадение и еще одну добавил на закуску за вопиющее нахальство. Тихоня, всхлипывая и шмыгая носом, хныкал, что его кощунственное творение имеет столь жалкий вид оттого, что совершенно не просохло. И хотя его оправдания были вздорными, он вымолил у меня разрешение выставить эту кучу грязи на карниз за окно под слабые лучи зимнего солнышка. Чертов недоумок и чертова нелепая идея! Высунувшись в окошко, что ваш Джеймс Стюарт в «Окне во двор», я собирался поставить упомянутое уродство на тот самый карниз, когда острый витраж красного цвета, словно молния с небес, пал мне на руки, начисто отрезав обе кисти… Последнее, что помню, это мой собственный вопль при виде истекавших кровью обрубков, подхваченный пятью десятками дикарей: я потерял сознание…

Что произошло? Я получил объяснение гораздо позже, когда очнулся в отделении интенсивной терапии госпиталя Басурто. Бригада рабочих трудилась в башне капеллы, заменяя испорченные стекла в витражах модернистского толка. И какой-то идиот, зазевавшись, выпустил из лап увесистый треугольный фрагмент с гипотенузой в полтора метра, который рухнул вертикально вниз с высоты в двадцать пять метров, как Ким Новак в «Наваждении», превратившись в идеальную гильотину; в полете, слегка отклонившись к западу, он просвистел мимо означенного окна, откуда выпростались мои верхние конечности, державшие мерзкое глиняное тесто. Руки, стекло и базилика из грязи упали во внутренний двор двумя этажами ниже, где маленькие детишки смотрели выступление Пачеко Великого, акробата-энтузиаста, которого иногда нанимали из милосердия, и его собак-эквилибристок. Грянувши о цемент, стеклянная гильотина разлетелась вдребезги, не причинив почти никакого вреда: около дюжины детишек и брат Исайя, он же Полгостии, их воспитатель, получили только легкие порезы. Однако заляпанная грязью доска расплющила одного из псов, чего явно оказалось недостаточно, чтобы отпугнуть двух других, которые, ухватив громадными пастями по обрубку руки, гонимые хроническим голодом, пустились бежать со всех ног – нелепое подражание сцене со взбесившимися буйволами в «Покорении Запада» – в поисках тихого уголка, чтобы сожрать добычу.

Невзирая на это дополнительное несчастье, мне повезло, как тогда мне показалось, ибо в тот самый день в госпитале случайно объявился доктор Адольф Видерспрух, знаменитый немецкий хирург, прославившийся тем, что кардинально усовершенствовал технику пересадки органов после ампутации: он приехал навестить доктора Сахадо, своего друга и коллегу из Бильбао. Узнав о приключившейся со мной драме, прусский ученый предложил прооперировать меня. Так совпало, что этим же вечером в больницу привезли тело внезапно скончавшегося от инсульта Леандро Качон Картона, страхового агента фирмы «Северное сияние»; он был примерно моего возраста и с такой же группой крови, что у меня; совпадали и другие условия, которые делали пересадку возможной без излишнего риска, что произойдет отторжение. Вдова разрешила взять части тела у трупа с обескураживающей легкостью и со словами «по мне, так можете его всего разделать, если хотите». Позднее я понял причину подобной черствости.

Операция прошла успешно, и мой случай обсуждался во всех газетах и на телевидении. Сам доктор Видерспрух еще раз приехал из Гейдельберга, чтобы лично снять с меня бинты и засвидетельствовать чудесное исцеление. Я пережил настоящее эмоциональное потрясение, увидев чужие руки, которые теперь стали моими и двигались по велению моего мозга. Швы на запястьях, конечно, производили впечатление, но не столь ужасное, как я опасался: они нисколько не напоминали жуткие шрамы, какими щеголял Борис Карлофф в фильме «Франкенштейн». Ко всему прочему, врачи уверяли меня, будто со временем они превратятся в тоненькие незаметные рубцы. Руки невольного донора были, пожалуй, намного красивее моих собственных: породистые и сильные, с длинными ловкими перстами, в отличие от тех, какие мне были даны Господом при рождении – лапы мясника с короткими жирными пальцами. Если посмотреть с этой точки зрения, я только выиграл при обмене. Я возблагодарил Бога в молитвах, ибо неисповедимы пути Его.

После недолгого периода реабилитации и краткого отдыха в деревне у матери, которая с годами превратилась в персонаж из картины «Бесплодная земля», я вернулся к привычной столичной жизни и повседневным обязанностям.

Эпизод второй

Первая странность приключилась прямо на уроке. Я сидел, спрятавшись, как за барьером, за частой баллюстрадкой учительского стола, и благодаря этому никто, слава Богу, не обратил внимания на мое недостойное поведение. В классе находилась группа «Б» старшей ступени обучения, и я числился ее куратором. Ученики углубились в серьезный синтаксический анализ фрагмента из «Приключений, изобретений и мистификаций Сильвестра Парадокса» дона Пио Барохи.

Два года назад в коллегии ввели смешанное обучение для старшей ступени. Нынешний 1977 год был вторым с момента начала этого эксперимента, в аудитории, до сих пор не ведавшие ничего, кроме здоровой грубости мужского общения, вторгся буйный поток полнокровных девушек-подростков, вызвав понятный ажиотаж и волнение как среди учителей, так и учеников. Но, в целом, мы быстро привыкаем. Брат Кркспуло, по прозвищу Перец, был единственным, кто категорически отказался давать уроки в условиях смешанного обучения, считая их совершенно неприемлемыми.

Что касается меня, обет целомудрия я всегда хранил без особых трудностей. Разумеется, время от времени природа требовала свое, и порой неизбежно случались во сне ночные поллюции. Однако, не считая этих непроизвольных семяизвержений – semen retentum venenum est – и отрывочных похотливых мыслей в темном зале при виде моих любимых кинозвезд (с Энджи Дикинсон в «Рио Браво» во главе списка), я никогда не грешил ни с женщинами, ни в одиночестве сам с собою, чем, по слухам, злоупотреблял брат Танкредо, он же Кракатук; или еще того хуже – стыдно повторить, какие сплетни ходят вокруг брата Панкрасио, по прозванию Мохнатый Глаз или Слюнявый Рот, тренера по баскетболу, любителя неожиданно заглядывать в мужскую раздевалку.

Но в то жаркое утро в конце мая, месяца цветов и Пресвятой Богородицы, пока юноши и девушки трудились в поте лица над подлежащими и сказуемыми, мои глаза не могли оторваться от первого ряда парт – от ног Майте Мачичако, которые справедливо сводили с ума ее одноклассников мужского пола. Майте была лучшей ученицей, девочка старательная и скромная, но с пышными, кругленькими формами и неосознанными манерами роковой женщины. Писаная красавица, брюнетка с зелеными глазами, вторая Вивьен Ли, она к тому же обладала умопомрачительными ногами, которые плиссированная юбочка, надетая в тот день, открывала с волнующей откровенностью. Конечно, я не однажды уже обращал внимание на ноги сеньориты Мачичако: я монах, а не идиот, но я никогда не заходил дальше мимолетных взглядов и воспоминаний о ножках Сид Чарисс в «Серенаде под дождем». Тем не менее, в то самое утро я не мог заставить себя отвести взор от высовывавшихся из-под парты чудесных ляжек, оголенных, без чулок… Майте сосредоточенно работала над заданием, но левой рукой рассеянно приподняла подол юбки, чтобы почесать внутреннюю сторону правой ляжки, и для этого еще немного раздвинула бедра, так что мне стал виден белый треугольничек: трусики, совершенно лишившие меня рассудка!

Помимо моей воли, новая левая рука нырнула в левый потайной карман сутаны, в котором была прореха. Я с проворством до конца расстегнул молнию на штанах и схватил срамную часть тела, уже изнывавшую от могучего напряжения, словно я страдал приапизмом. Я жаждал прекратить позорные действия, но рука меня не послушалась. Я обогатил порочное зрительное наслаждение, скользнув взглядом с треугольника трусиков на шикарную грудь, похожую на розовые резиновые мячики, туго схваченные тесным бюстгальтером… Я не знал, как быть, куда деваться. Открыв тетрадь, я вознамерился сделать кое-какие заметки, но вместо этого пририсовал усы, рога и хвост изображенному на гравюрке блаженному Марселино Шампанскому, основателю нашего ордена, в то время как похотливая рука продолжала двигаться, не сбиваясь с ритма и с отточенным мастерством. В момент низменного излияния, я притворился, будто у меня запершило в горле, но я не мог бороться с головокружением… сладостным головокружением.

Какой стыд! Какой позор! Кризис миновал и, оставшись в одиночестве, я задумался: я страшно негодовал на самого себя, но вместе с тем меня охватили растерянность и страх. Я готов поклясться, что прилагал героические усилия, дабы остановить распутную руку, но она мне не подчинилась. В сущности, другая тоже, ибо осквернение правой дланью почтенного лика блаженного основателя явилось еще одним чудовищным грехопадением.

Эпизод третий

Несколько дней прошли без каких-либо странных происшествий. Но в пятницу, двадцать седьмого числа, в день Святого Августина Кентерберийского и Святой Анхины, вслед за оживленным диспутом после показа «Планеты обезьян», во время которого не раз речь заходила о теории Дарвина, случилось второе необычное происшествие, еще более странное и внушающее тревогу…

Стемнело. Я спокойно коротал вечер в уединении в своей комнате, углубившись в проверку экзаменационных работ. Я отмечал красным грубейшие ошибки – вопиющее посягательство на грамматику испанского языка, которые снова и снова допускал Касорла Мансанеке, один из самых тупых учеников, как вдруг правая рука, сжимавшая фломастер, вывела несколько цифр на полях работы. Запись походила на номер телефона, мне совершенно незнакомый. Лоб мой покрылся холодным потом: одно из двух – я или схожу с ума, или чужие руки жили своей жизнью!

После ужина и молитвы в капелле, когда другие братья удалились почивать, я позвонил по этому номеру со служебного телефона из привратницкой. Голос, ответивший на звонок, сообщил, что я связался с кафе «Ла опера». Я записал адрес – кафе находилось поблизости от колледжа, за театром Арриаги. Я повесил трубку. Но рука продолжала писать в блокноте брата Рекаредо, привратника, прозванного Занозой. Какое у меня прозвище? И не мечтайте, никогда, ни под каким видом не признаюсь. В том, о чем я вынужден говорить, хватает самоиронии, вам не кажется? Рука дописала: «Спросить Хесуса Мари, от Леандро…» Леандро? Леандро Качон Картон звали прежнего владельца моих новых рук!

Я вернулся к себе в комнату глубоко потрясенный. Я собирался раздеться и лечь спать, но вместо этого руки продемонстрировали противоположные намерения: они надели на меня светский костюм, висевший в шкафу, и заставили взять двадцать тысяч песет, которые я хранил в коробке из-под гаванских сигар. Я сопротивлялся изо всех сил и ухитрился с помощью одной ноги стащить с другой ботинок, но правая рука надавала мне увесистых оплеух, а затем застыла у лица, угрожающе растопырив пальцы…

Я потихоньку выбрался на улицу, так, чтобы меня никто не заметил, и спустился по крутой улице Интуррибиде; было около полуночи. Дорога до кафе «Ла опера» заняла меньше десяти минут. Речь шла о местечке модном и бойком. Несколько дам, достаточно эффектных и бесстыдных, непринужденно флиртовали с мужчинами, которые явно не были их супругами. Практически все посетители пили виски. Я заказал мятный напиток, и когда его принесли, сказал официанту, что ищу Хесуса Мари по рекомендации Леандро… Через мгновение меня радушно приветствовал упакованный в просторный смокинг толстенный детина, напоминавший Орсона Уэллса в «Жажде зла», и пригласил следовать за собой. Я прошел за ним по коридору, куда выходили двери служебных помещений и кухни, до еще одного входа, расположенного в подвале. Хесус Мари открыл эту дверь и пропустил меня вперед. Я очутился в стенах душной комнаты: маленький отдельный кабинет с круглым столом посередине, покрытым зеленой скатертью, за которым четверо мужчин играли в карты. Тучный распорядитель сказал лаконично, что я пришел от Леандро, и мне тотчас организовали место за столом. Прежде, чем я сел, правая рука незаметно достала тысячную купюру и тайком передала деньги вышколенному и сдержанному Хесусу Мари, который поблагодарил за чаевые легким наклоном массивной головы.

Компания играла в покер. Пока мои руки меняли оставшиеся девятнадцать тысяч песет на фишки, игроки в подобающих выражениях сожалели о кончине незабвенного Леандро, особо отметив его неизменное добродушие и мастерство игрока, и вскользь осведомились о моем знакомстве с покойным, на что я ответил весьма туманно.

Пока сдавали карты, в моем мозгу забрезжила искра озарения. Что я делаю в этом месте? Монах на грани того, чтобы сыграть в покер на деньги! Я сделал попытку встать, но левая рука пребольно ущипнула меня за мошонку. Я мужественно стерпел боль, не изменившись в лице, глубоко вздохнул и взял пять карт.

Благодаря своему увлечению кино, я знал правила игры в покер по таким фильмам, как «Удар», до смешного убогому «Генеральному сражению» Джона Форда с Джеймсом Стюартом и «Покеру со смертью» Генри Хатауэя, а также, разумеется, достоин упоминания «Король игры», где ветеран Эдвард Дж. Робинсон здорово надул парнишку из Цинциннати – Стива Маккуина. Но сам я не играл ни разу в жизни…

С этим проблем не возникло: руки играли за меня, делали за меня ставки и выигрывали ночь напролет. Они знали, когда лучше спасовать, а когда играть по-крупному, какие карты оставить, а какие снести, включая также и то, в какой момент можно повысить ставки и сблефовать, давая понять, когда наступал предел, просто сворачивали веер и клали карты стопкой на стол, прикрыв сверху ладонью. Не раз они заказывали виски и подносили к моим губам. Мне! Кто пил не больше нескольких капель вина и наперстка шипучего сидра в Рождество, дабы отпраздновать появление на свет Божественного Младенца. И даже взяли солидную гаванскую сигару, сорт «Монтекристо», которой меня угостил один из игроков, адвокат Серрильо – до того, как мой стрит от короля побил его шикарную тройку тузов.

Я вернулся в коллегию к семи утра, немного навеселе и с семидесятью тремя тысячами песет в кармане. В дверях мне удалось убедить рассерженного Занозу, будто я вышел очень рано, чтобы повторить крестный путь монахинь из Мальона.

Однако именно с этого момента искренняя радость от выигрыша в карты начала быстро блекнуть.

Поскольку была суббота, я мог немного еще поспать у себя в комнате. Я разделся и растянулся на кровати. Но прежде чем я заснул, крепкая правая рука заставила меня настойчиво мастурбировать в ритме хорошо отлаженного мощного поршневого механизма, подогревая воображение грезами о тех полупрофессионалках из кафе «Ла опера», которые представали перед мысленным взором в ужасающих позах и совершали богопротивные телодвижения.

Эпизод четвертый

В воскресенье, после евхаристии, я отправился в ближайший парк Пагасарри, чтобы попробовать все спокойно обдумать. Действительность являлась невероятной, хотя и бесспорной: руки Леандро Качон Картона сохранили черты личности и привычки усопшего, навязывая свои прихоти. И не только: их воля подавляла веления моего собственного разума, подчиняла их себе и узурпировала. Я пал жертвой и наяву переживал все превратности сюжета одного из моих любимейших фантастических фильмов! Картина «Руки Орлака» Карла Фреунда – римейк, куда удачнее первой немой версии Роберта Вайна: концертирующий пианист (в исполнении гениального Петера Лорре), подобно мне, лишился рук в результате несчастного случая; ему трансплантировали руки недавно казненного убийцы. И руки превратили его, в свою очередь, в убийцу!

Мне захотелось узнать побольше о Леандро Качон Картоне. Я нашел адрес вдовы, доньи Домитилы Льянтада Куэсо, которая жила на улице Лабайру. И упросил сеньору принять меня. Я не просто ей солгал, я вообще не сказал ни слова правды; я объяснил, что навестить ее меня побудило желание разузнать немного о том, каким был человек, который отдал мне, отправившись к своему Создателю, кое-что из наиболее ценного своего имущества – руки, без которых я стал бы беспомощным инвалидом.

Донья Домитила не пожалела смачных эпитетов в жизнеописании своего безвременно почившего супруга. Она заверила меня, что был он бездельником, прохвостом и, как нетрудно догадаться, заядлым игроком, одержимым означенным пороком. Он играл сутки напролет во что угодно: спортлото, лотерею, ставил на играх в пелоту и собачьих боях, резался в кости, в кегли… Но особенно привлекали его карты, презренный покер: буквально каждую ночь он проводил в кафе «Ла опера», где полным-полно проходимцев. Финансовые потери зачастую обрекали женщину и ее двоих детей на нищенское существование. Решительно, она благословляла день, когда страховой агент закончил свой земной путь.

Я покинул жилище вдовы, подавленный и опечаленный больше прежнего: мне всучили руки выродка – безнравственного типа, помешанного на игре, легкомысленного вертопраха с отвратительными привычками! Я, естественно, не осмелился коснуться в беседе с невоздержанной на язык сеньорой деликатной темы онанизма; тем не менее, малопривлекательная, если не сказать хуже, внешность доньи Домитилы – она походила на Лолу Гаос в «Тристане», да и в других картинах – вполне могла послужить причиной того, что Леандро предпочитал развлекаться сам с собой.

И с тех пор положение только ухудшается, постепенно, но непрерывно и едва ли не в геометрической прогрессии…

Эпизод пятый

В течение многих ночей я предпринимал повторные вылазки в кафе «Ла опера», пока не стал завсегдатаем за покерным столом. И с тех пор не выигрывал. В один из наихудших вечеров меня выставили почти на восемьдесят тысяч песет, сумму для меня астрономическую.

В те дни я получил компенсацию по страховому полису от фирмы, ответственной за мое увечье: миллион двести тысяч песет. Для нашей общины явилось неприятной неожиданностью то, что я не внес эту сумму в церковный фонд: это было бы естественно, учитывая принесенный обет жить в бедности. Я солгал Плевку, брату директору, сказав ему, будто предназначил деньги своей матери, дабы скрасить нищету, в которой она проживала в Пелеас де Абахо. Я отметил, что Плевок не купился на мое вранье. Вполне возможно, его недоверию способствовали сообщения привратника, доносчика Занозы, который пару раз заставал меня врасплох, когда я крался вон по ночам. Плевок сделал мне строгое внушение, чтобы во имя спасения моей души я не вел образ жизни, неподобающий священнику. Но этим дело тогда к кончилось.

Эпизод шестой

Я промотал сей солидный капитал в считанные месяцы. Легализация азартных игр в Испании в 1977 лишь подлила масла в огонь. Не считая покера, я теперь уделял время лотерее и спортлото, плюс ежедневные визиты в залы, где играли в бинго, и сотни монеток, опущенных в механическое нутро столь притягательных игральных автоматов.

Постыдные сексуальные игры также набирали обороты. Я мастурбировал от одного до трех раз за день, я даже похудел. Каждая мало-мальски соблазнительная ученица представала нагая в моем воображении, побуждая к мерзкому занятию, коему я предавался, где придется, испытывая постоянный панический страх, что меня поймают.

Ненавистные руки испоганили даже мое увлечение серьезным кинематографом. Однажды вечером я радостно спешил смотреть «Смерть в Венеции» Висконти – картина только недавно вышла на экраны Бильбао; при покупке входного билета правая рука вдруг выкинула перед кассиршей два пальца – знак победы, после чего билетерша автоматически дала мне место в малом зале, втором, где показывали нечестивую «Эммануэль».

С той поры руки позволяли мне посещать исключительно те кинозалы, где показывали картины, отнесенные к категории «С». Облаченный неизменно в немаркий плащ, я потреблял такие вещи, как «Безумные прихоти секса» с ненасытной Ракель Эванс, «Книга благой любви», «Пышный андалузский цветок» или «Горячая красотка Хулиета» конъюнктурщика Икино.

Для демонстрации на киносеминарах я по-прежнему выбирал качественные картины, однако, каждый раз все более мрачные и извращенные, повергавшие в замешательство даже моих учеников: я показал им уже упомянутых «Отпетых мошенников» и «Мясника» Шаброля, «Слугу» Лозея, «Отвращение» Поланского… Плевок отстранил меня от занятий и поставил на мое место безвольного брата Ульпиано, или Жирную Кляксу, который дебютировал двойной программой, попортившей зрение Сертучи Гомеса, чувствительного ученика, слишком долго созерцавшего Джулию Эндрюз: показ состоял из фильмов «Радости и печали» и «Мэри Поппинс»… В тот день я плакал от горя.

Эпизод седьмой

В конце недели, под предлогом, будто я еду навестить мать в деревне, я улизнул в Мадрид в компании с Чумиллой и Ринконом, двумя приятелями из «Ла оперы», и распорядителем Хесусом Мари – нам хотелось познакомиться с казино, которое недавно открылось с большой помпой.

Проигравшись в рулетку, мы закончили в грязном баре на улице Монтера, облюбованном проститутками. Руки подцепили грудастую галисиечку, заставили меня условиться с ней о цене и вместе пойти в комнату в ближайшем пансионе, напоминавшем «Кабинет доктора Калигари».

Руки, оказывается, умели не только онанировать: они раздели бедную потаскушку со знанием дела, взгромоздили меня на ее тело, помогли пенису проникнуть в половой орган беспутной женщины и с воодушевлением совершить блуд…

Эпизод восьмой

Разврат!!! Плотское сношение!!! И, как говорится, лиха беда начало! Меня это не удивляет. Все зашло слишком далеко! Я должен что-то делать! Разорвать порочный круг и положить конец дьявольской мерзости!

Уже много месяцев я не исповедовался, ибо не смел вывалить зловонную кучу грязи перед отцом Перно, он же Пархатый, иезуитом, обязанным заботиться о душевном покое братьев в коллегии; и еще менее я был расположен признаваться в своих неправедных деяниях незнакомому священнику. Следовательно, я также не мог приобщиться святого таинства причастия. Я жил, подвергаясь вечной опасности, зловонные пасти моих несметных смертных грехов грызли меня непрерывно.

Эпизод девятый

Заключительные титры, конец. Точку возвращения я миновал, когда у меня не осталось денег, чтобы играть.

Для начала я взломал кружку для пожертвований в церкви коллегии. Брат Касимиро по прозвищу Ящерка едва не поймал меня с поличным. Скудная добыча утолила мою алчность так же, как кровь мышонка жажду Кристофера Ли в «Дракуле, князе тьмы».

Спустя два дня я совершил новое ограбление, гнусное преступление, украв миссионерские деньги, из филантропических побуждений пожертвованные всеми учениками высшей ступени; они хранились в маленьком сейфе, помещавшемся в кабинете брата Эутимио, или Бваны, куратора курса; мне стоило большого труда взломать сейф двумя отвертками.

Сто семьдесят восемь тысяч пятьсот одиннадцать песет, предназначенных, чтобы вызволить бедных негритят из плена язычества!!! Милостивый Боже, осквернить деньги Храма!!! Мало того, злокозненные руки не шевельнули пальцем, чтобы отвести обвинение в воровстве от Патакона Чанкете, самого испорченного из юношей, которого исключили из коллегии; на него также заявили в полицию, и он кончил в исправительном учреждении.

Я уже давно пересек последнюю черту на пути к уродству. После истории с храмовыми деньгами я убедился окончательно, что руки способны толкнуть меня на любой безнравственный поступок – без малейших колебаний и ограничений.

Эпизод десятый

Я тешился искушающей мыслью о самоубийстве, но несмотря на мои тяжкие прегрешения, в моем сознании прочно запечатлелась заповедь, словно выжженная каленым железом, что Создатель не велит покушаться на чью-либо жизнь, в том числе и собственную. Выход был очевиден: избавиться от сатанинских рук.

Однако легче было сказать, чем сделать – осуществить замысел оказалось совершенно непосильной задачей. Руки защищались, разгадывали все мои козни и не сдавались. Я пытался отрезать, расплющить, сжечь их… все напрасно.

Однажды я почти отпраздновал победу. Это произошло на кухне. Руки питали особую слабость к жареной картошке, причем всегда обходились без вилки, хватая ее просто так. Я задумал окунуть их в большую фритюрницу, наполненную золотистыми ровненькими ломтиками картофеля и кипящим маслом; я сумел даже погрузить в масло первую фалангу пальцев, но они коварно ускользнули, отделавшись банальными ожогами первой степени, которые я проклинал на все лады, завывая от боли.

Эпизод одиннадцатый

Меня подвергли своего рода келейному судилищу: я предстал перед трибуналом по внутренним делам, в состав которого входили Плевок, брат Тесифонте, самый пожилой член общины по прозванию Дедуля Хейди, и брат Сириако Кадалсо, он же Гроза Андромеды, местный префект.

Добросердечные братья были озабочены моим эксцентричным поведением и психическим здоровьем. Одним словом, они думали, что у меня винтиков в голове не хватает, и будто бы я рехнулся. В оправдание, чтобы их успокоить и доказать свое здравомыслие, я поведал о своей трагедии от начала до конца. Пожалуй, я все-таки обошел молчанием некоторые самые непристойные эпизоды, не заикнувшись, например, о молоденькой монголке в общественном туалете в парке или о сиамских потаскушках, которые только и умели, что сыпать скабрезностями. Но в общих чертах я рассказал всю ужасную историю о руках Леандро Качон Картона и освободил душу от непосильной тяжести. Очистившись от скверны, камнем лежавшей на сердце, я почувствовал себя так хорошо, как не чувствовал уже очень давно…

Эпизод двенадцатый

Меня отправили отдохнуть на какое-то время в санаторий для клириков, страдавших переутомлением, как они сами утверждали. На самом деле это был сумасшедший дом, построенный на бесплодном холме неподалеку от Лермы в провинции Бургос, где за порядком надзирали спартанского вида монахини из служанок Иисуса, им в подкрепление был придан штат из местных мирян для исполнения самых неприятных тюремных функций. Очутившись там в заточении, я почувствовал себя совершенно уничтоженным, словно психически здоровый журналист в окружении сумасшедших в «Одностороннем движении» Сэмюеля Фуллера.

Однако никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, и внезапно приходит решение проблемы, которая нас удручает. Я свел некое подобие дружбы с одним из обитателей санатория, братом Паткси, или Стальной Лапой, францисканцем из Гипускуа, недалеким, но честным, обладавшим огромной физической силой. Он мог превратить в пюре большую картофелину, сжав ее в кулаке. Его засадили за то, что он с корнем оторвал ухо одному молокососу, увидев, как тот швыряется камнями в улитку. Брат Паткси был лучшим лесорубом и участвовал в соревнованиях в Атауне, у себя в деревне.

В сумасшедшем доме готовились справить юбилей, и в нелепую программу мероприятия включили показательное выступление брата Паткси с большим топором: ему полагалось разрубить пятнадцать бревен. Мне не составило труда уговорить его помочь мне в обмен на две бутылки ханки, которые достал для меня Альмендрон, или Трихиноз, один из тюремщиков, проигравший мне в пикет.

Больше мне было не на что надеяться. С тех пор, как несколько недель назад я спутался с неразборчивой и не слишком чистоплотной сестрой Хеновьевой из Льяга Профунда, или Свинкой, похоть одолевала меня сильнее, чем когда-либо прежде, несмотря на какую-то венерическую болячку, которую я подцепил.

Словом, в праздничный день я уселся в саду за деревянный стол, расположенный поблизости от бревна номер три брата Паткси. Силач-францисканец с ожесточением принялся кромсать первый ствол: лезвие топора ложилось точно в крошечный зазор в несколько сантиметров шириной, остававшийся между его ступнями. С каждым ударом в воздух летели деревянные чурбаки размером с желтые кирпичи, которыми была вымощена дорога в «Волшебнике страны Оз». Четверо стражников со здоровыми дубинками наизготовку на всякий случай не спускали с дровосека глаз. Не прошло и десяти минут, как настала очередь третьего бревна. Вдруг францисканец бросил колоду, стремительно подскочил ко мне, и, не дав никому опомниться, двумя точными ударами отсек мне обе кисти – они баловались в тот момент пасьянсом, карточным, разумеется, и он застиг их врасплох.

Эпизод тринадцатый

Сейчас я поправляюсь в отделении реабилитации госпиталя Святого Креста в Баракальдо, опять недалеко от дома. На этот раз я лишился рук навсегда: не было ни подходящих доноров, ни пластических хирургов. Правда, мне приспособили механические зажимы, этакие хваталки, очень похожие на клешни моряка Гомера из фильма «Лучшие годы нашей жизни», которыми я уже наловчился управлять довольно сносно. Если так пойдет и дальше, я вскоре смогу тасовать карты. Для иных потребностей мне, конечно, еще придется малость поднатореть.

Но, с Божьей помощью, все образуется.

Бенефис Трини и Лупаса

«Плэйерс» как был, так и оставался настоящим притоном, сколько ни старалась хозяйка, сеньора Трини, которую до сих пор в узком кругу называли за глаза старинным прозвищем Трини Амфибия, сохранившимся аж с войны, скрыть это «первоклассными», на ее взгляд, декоративными элементами.

Что удивительно, кабачок находился в фешенебельном районе Барселоны, на улице Путксет. Он открывал двери для посетителей в полночь, а закрывался, как правило, поздним утром. «Плэйерс» был не только питейным заведением, но и предлагал также услуги проституток, вернее, являлся «баром с девочками» на американский манер, в духе времени – шел 1984 год. Четыре девицы бродили по кабаку, перебрасывались словечками и призывными взглядами с одинокими выпивохами, рассчитывая взамен получить приглашение «на рюмочку», что, однако, еще не означало обязательства лечь с ними в постель. Но если какая-нибудь из них соглашалась оказать сексуальную услугу, которую нельзя было удовлетворить на диванах в полутемной части помещения, она, договорившись с сеньорой Трини о комиссионных, вела клиента к себе домой. Правда, сеньора Трини не особенно следила за тем, насколько честно ее работницы соблюдают уговор.

В действительности «Плэйерс», о чем говорило само его название, был игорным заведением, где игра велась подпольно и без особого размаха. Играли в покер в просторной кладовой, при закрытых дверях. Для этой цели служили два круглых стола, покрытых зеленым сукном, испещренным бурыми пятнами от сигарет; вокруг штабелями стояли ящики со спиртным. Партии разыгрывались почти каждую ночь; допускались только постоянные клиенты, самое большее по четыре-пять человек за один стол. Обычно, за исключением выходных, бывал занят только один стол. Сеньора Трини брала тысячу песет с каждого игрока за удовольствие насладиться интимной обстановкой ее кладовки, не считая молчаливого обязательства выпить за вечер не меньше двух рюмок, совсем не дешевых. Сама она садилась играть пару раз за неделю, почти всегда с одними и теми же партнерами.

Я познакомился с сеньорой Трини благодаря тому, что мы жили по соседству – на улице Мартинес де ла Роса, в уютном и все еще проникнутом богемным духом квартале Грасия; мы оба частенько наведывались в одну и ту же пивную, маленький безликий кабачок, где мы обыкновенно перебрасывались на скорую руку, «по маленькой», с несколькими знакомыми в обманный покер на костях. Эта игра ее восхищала.

Мы быстро прониклись симпатией друг к другу. Полагаю, ей пришлась по душе моя бесшабашность двадцатичетырехлетнего юнца, живущего на бегу: я сводил концы с концами, продавая от случая к случаю рассказы в журнал «Пентхаус», писал комические репризы для «Эль Вибора» и проматывал скромные средства, которые мне присылали родители из Бильбао.

У нас обнаружилось сходное чувство юмора. Она стала моей покровительницей. Она заботилась, чтобы мне стирали одежду, одалживала немного денег, когда я оказывался на мели, а кроме того иногда присылала свою приходящую домработницу, чтобы та сделала генеральную уборку в моей неустроенной съемной квартирке за пятнадцать тысяч песет в месяц.

В ту пору сеньоре Трини было лет пятьдесят с хвостиком: низенькая, слегка расплывшаяся и все еще очень красивая. Ее золотистые волосы всегда были тщательнейшим образом уложены и спрыснуты лаком, в стиле Энджи Дикинсон эпохи семидесятых. Одевалась она кокетливо – неизменно в превосходных туфлях на высокой шпильке – но, увы, не без излишеств дурного тона, и питала страсть к колье и золотым браслетам.

После развода она жила одна в великолепной квартире, на несколько порядков лучше моей, обставленной вычурно и экстравагантно, со свойственной хозяйке претенциозностью. Ей нравилось готовить, и делала она это великолепно. Очень часто по понедельникам – воскресная ночь была в «Плэйерсе» выходной – она приглашала нас вечно голодных членов братства «свободных профессий» со всего квартала, на незабываемые обеды к себе домой. Она обладала ярко выраженным материнским инстинктом, хотя детей у нее не было. Эту женщину любили и уважали везде и всюду; она принадлежала к людям, которые обладают неиссякаемым запасом дружелюбия и хорошего настроения и просто не способны причинить кому-нибудь зло.

В первый раз, когда я пришел к ней в гости – у меня не было телевизора и я сам напросился, чтобы не пропустить показ нового фильма – я увидел ее фотографии в молодости. Почти все они были черно-белыми. Вставленные в серебряные рамки, они во множестве гнездились на придиванном столике.

Меня поразили три вещи: во-первых, роскошное, совершенное тело, которому нисколько не вредил маленький рост его обладательницы; грудь была несравненной, великолепной; во-вторых, ослепительной красоты лицо; и в-третьих, благодаря чему я имел возможность по достоинству оценить пункт первый, на нескольких фотографиях она позировала полностью обнаженной.

Трини была дамой свободомыслящей, уверенной в себе и не считала нужным обременять себя притворным беспокойством о «хороших манерах». Мне она объяснила, что в течение более десяти лет, в шестидесятых, зарабатывала на жизнь вместе с мужем, выступая в порношоу в разных кабаре восточного Берлина. Номер с настоящим соитием между страстными испанцами – такое представление сложилось у немцев о нации – приносило им массу денег и удовольствия. Красота, сценический артистизм и самоотдача сделали ее звездой низкопробных подмостков. Потому что, как она мне призналась, всегда, в каждой мелочи муж заставлял ее выкладываться. Никакой симуляции: они работали по-настоящему, испробовав в лучах прожекторов все возможные способы анальных и вагинальных сношений. Обоих невероятно возбуждало то, что они занимались любовью на публике, а она особенно заводилась, воображая эрекцию зрителей, пожиравших ее глазами, когда она в судорогах кончала. И хотя им делали предложение усложнить номер, она хотела заниматься любовью только так и только со своим мужем. Собственно, она подчеркивала, он был единственным мужчиной в мире, с кем она спала.

Я отважился спросить, когда и почему они разошлись. Она ответила, что девять лет назад, вскоре после того, как они перестали выступать и вернулись в Барселону. Однако от ответа на вопрос «почему» она уклонилась, и я счел бестактным настаивать. Бросалось в глаза, что на многих фотографиях центр композиции смещен, а край карточки не очень ровный. Я предположил, что муж был снят вместе с ней, и она уничтожила его изображение.

Не однажды я, обуреваемый юношеским тщеславием, ломал голову над тем, должен ли я уложить Трини в постель. Ее знаки внимания и забота, привносившие в мою неустроенную жизнь немного домашнего тепла, наводили на мысль, что она, возможно, хотела бы получить от меня ответную услугу, сексуальную. В конце концов мне представлялось довольно необычным, чтобы пятидесятилетняя женщина так вела себя с малознакомым, к тому же молодым, человеком, если не искала чего-то взамен. Глупость мне нашептывала, будто единственное, чего она могла бы пожелать от меня, это чтобы я ее поимел. Проницательность и безошибочная интуиция позволили ей в корне пресечь мои самонадеянные поползновения. И хотя прошло пятнадцать лет, я помню, что она сказала, почти слово в слово.

– Надеюсь, это снимет груз с твоих плеч: ты не должен чувствовать себя обязанным тащить эту колоду в постель. Знаю, ты мне благодарен и испытываешь ко мне привязанность, как и я к тебе, и что по этой причине ты готов предложить себя, особенно сейчас, когда ты разгорячился, воображая, как я охотно – она указала на наиболее откровенную фотографию – отдавалась на глазах у всех. Не беспокойся, хотя мне, конечно, льстит, что такой молоденький мальчик, как ты, был бы не прочь покувыркаться со мной. Могу поручиться, ничего ужасного с тобой не случилось бы… кто имел меня, тому есть, что вспомнить, – меня восхитило ее кокетство, – но я уже перепробовала все, что можно попробовать в этой жизни. И, пойми меня правильно, я почти убеждена, что ты не дотянешься ни по количеству, ни по качеству до того, к чему я привыкла. Мне нравится твое общество, нравится делать маленькие одолжения. Я считаю тебя другом, молодым другом. Может, тебе это покажется странным, но это все, чего я хочу от тебя…

В тот самый вечер, вслед за просмотром в энный раз моего любимого фильма, который ее нисколько не заинтересовал и показался чрезмерно жестоким, сытно накормив, она пригласила меня заглянуть в бар «Плэйерс», приобретенный на немецкие накопления.

Меня восторгали ее мудрость и стиль, она досконально знала, как устроены мужчины – побудительные мотивы и мельчайшие нюансы их поведения, поэтому так замечательно играла в покер против мужчин. Она приняла душ и одарила меня (или наказала) зрелищем, которое едва меня не доконало, повергнув в ступор, что вполне естественно после экскурса в ее трудовую жизнь, после отказа – до предложения переспать, так и не высказанного вслух – и после того, как я пожирал глазами ее старые фотографии, точно распаленный молокосос. Она вернулась из ванной обнаженная, но в домашних туфлях без задника, разумеется, тоже на шпильке, расчетливо прикрыв черным полотенчиком только выступающий живот. Грудь, хотя и слишком крупная, была все еще весьма аппетитной: почти не обвисшая, несмотря на габариты, с выпуклыми тугими сосками и широкими ареолами, темными и неровными. Трини приоткрыла густую растительность на лобке, не знавшем депиляции, всего на несколько секунд – вполне достаточно, чтобы доказать, что она натуральная блондинка. Она отправилась в свою комнату одеваться, продемонстрировав на ходу прелестный зад и заметив напоследок с иронией:

– Как видишь, ты ничего не потерял.

Мы отправились в «Плэйерс» на ее машине во втором часу ночи. По дороге она сказала, что сегодня ночью ей хочется сыграть парочку-другую партий, и что я наверняка смогу познакомиться с Лупасом, ее бывшим мужем.

Лупас – я пока не знал, откуда взялось прозвище – не пришел. Сеньора Трини советовала мне не ввязываться в игру. Мое увлечение покером не простиралось дальше безобидных посиделок со студентами Университета Деусто и скорострельных партий в обманный покер в местном баре. Карточные ставки могли нанести смертельный удар моему тощенькому бюджету. Однако она всегда внимательно и с пониманием прислушивалась к биоритмам тех, с кем имела дело, и щедро вознаградила меня за бесплодное томление, разбуженное во мне ранее, предложив общество одной из девочек, которая ублажила меня в темном уголке наилучшим образом, причем за счет заведения.

Впоследствии я частенько возвращался в «Плэйерс» и играл по мелочи. Мой статус приятеля хозяйки позволял мне делать небольшие ставки за ее столом, когда она играла, и мне разрешалось покинуть игру в любой момент, выигрывал я или проигрывал. Иначе и быть не могло в моем случае. Фишками не пользовались. Ставки вносились сразу наличными и только банкнотами. Тысяча песет для начала и ставки, предел которых ограничивался остатком денег партнера – минимально в пять тысяч. Сдающий устанавливал вариант покера по своему желанию, но в основном играли в соотношении три к одному втемную, в остальных случаях на открытых картах или предпочитали смешанный тип; в банке всегда набиралось слишком много денег для такого голодранца, как я.

Иногда мне везло, и я забирал двадцать или тридцать тысяч песет – суммы для меня значительные. В другой раз я потерял пятнадцать тысяч, месячную плату за квартиру, и мне пришлось туго. Когда я выигрывал, сдавала сама сеньора Трини, и после она заставляла меня уйти из-за стола.

– Пока ты не закусил удила и не нарвался на неприятности… – по-матерински увещевала она меня под слабые протесты остальных игроков: она правила в своем доме, никакие возражения не принимались.

Да, я познакомился с Лупасом и даже пару раз играл с ним. Стало понятно, почему его так прозвали: он носил бифокальные очки с толстенными стеклами, настоящие лупы. На каждой сдаче он подносил карты к самому носу, практически утыкался в них линзами и только тогда чуточку приоткрывал веером, чтобы посмотреть: он напоминал первооткрывателя близорукости. Ему было под шестьдесят, среднего роста, тощий, плешивый и некрасивый. Мало того, угрюмый, брюзгливый и без проблеска чувства юмора. Мне показалось невероятным, что этот недоносок провел многие-многие годы подле такой очаровательной женщины, какой была его партнерша по порношоу, а особенно удивляло то, что он был единственным мужчиной ее жизни.

По крайней мере насчет его сексуальной привлекательности меня просветили другие, когда Трини не слышала. Похоже, означенное чудо природы обладало орудием громадного калибра, как в длину, так и в диаметре. И мужчина умело им пользовался, отличаясь выдающимся самообладанием. И тогда я вспомнил замечание моей покровительницы относительно привычного для нее количества и качества. Поэтому меня не удивляла шутка Дерьмолапа, одного из игроков, о ком речь еще впереди, который обычно говаривал:

– Поглядим, как ты сыграешь, Лупас… А может, у тебя вдруг встал? А то, когда эта штука твердеет, кровь приливает не к голове…

Лупас держал захудалый пансион на улице Конде дель Асальто, главной артерии китайского квартала. Вдобавок он был сутенером двух неказистых португалок, которые приводили клиентов в тот же пансион. Меня предупредили, чтобы я держал с ним ухо востро: он всегда носил с собой пистолет и, хотя был слеп как крот, имел отменный слух.

Однако никто не знал причин развода Лупаса и Трини-Амфибии. И тем более оставалось непонятным, зачем Лупас каждую неделю приходит играть именно в «Плэйерс». Сеньора Трини, неизменно приветливая со всеми, относилась к нему с откровенной враждебностью и пренебрежением. Она не упускала ни малейшей возможности уязвить его или припомнить то, что быльем поросло и что совсем не делало ему чести. И если, играя против него, она разделывала его под орех, то невыносимо задирала нос. Брюзга, напротив, стоически терпел оскорбительные замечания женщины без единого худого слова в ответ. Меня заверили, что будь на ее месте кто-то другой, он схлопотал бы пулю в лоб или куда придется за одну десятую того, что вытворяла она.

Наступило лето. И ночь в «Плэйерс», которую я никогда не забуду. Был будний день, кажется, понедельник или вторник – забавно, но я точно не помню числа: в восьмидесятые я злоупотреблял гашишем, и моя память очень избирательна, когда речь идет о несущественных подробностях того периода. Но полагаю, это случилось в последнюю неделю июня.

Стояла жара, липкая как растаявшая карамель, обосновавшаяся на улицах Барселоны с конца весны. Я заявился в кабачок в одиночестве и поздно, где-то около трех, пропустив в «Селесте» на Платерии стаканчик-другой джина с тоником, причем после того, как одна сострадательная душа поделилась со мной парой понюшек белого порошка. Кокаин разбавил опьянение, и меня неудержимо потянуло сыграть в покер. В то утро я получил чек на сорок тысяч монет за рассказ и, хотя и задолжал гораздо больше двум-трем своим друзьям, чувствовал себя королем.

Кабачок был почти пуст. Один только Рафойс, обычно торговавший здесь вразнос всякой дребеденью, в энный раз жаловался у стойки бедной Сусане на то, что жена житья ему не дает. Мне разрешили пройти в кладовку. Партия была в разгаре: четыре игрока, среди них моя приятельница Трини. На сукне скопилось изрядное количество банкнот по тысяче и несколько достоинством в пять тысяч – играли по крупному. Самая солидная горка высилась у груди сеньоры Трини: она была в ударе. Когда я вошел, она как раз выиграла хорошую ставку с неслабой тройкой тузов.

Мне позволили присоединиться к партии пятым. Я выложил на стол с трогательной небрежностью остаток своих денег: шесть банкнот по пять тысяч и две по одной, всего тридцать две тысячи. Мною руководила хмельная уверенность, внушенная кокаином, что этой ночью надо непременно играть ва-банк: я не сомневался, что удвою, утрою капитал.

Трини предупредила, чтобы я не зарывался, и если буду играть и проиграю больше, чем следует, чтобы потом не просил о снисхождении: на этот раз номер не пройдет.

После того, как были предъявлены деньги, мне сдали карты для партии втемную. Я знал всех игроков. Помимо Трини и Лупаса, который порядком проигрался и потому пребывал в особенно скверном настроении, за столом сидели Дерьмолап и Пеп.

Дерьмолап – помощник инспектора полиции Лукас Бомбин, сорокалетний бездельник, который подрабатывал сверхурочно вышибалой в «Плэйерс». Дородный арагонец, из крестьян, грубый, простой, как веник, и большой любитель выпить. Он отлынивал от основной работы как мог и почти каждую ночь удирал в кабак, где и проводил большую часть времени: щупал девочек, тянул коньяк на дармовщину и поигрывал в покер на улов, осевший в его карманах. Своим прозвищем он был обязан привычке обнюхивать с брезгливой миной средний и указательный пальцы правой руки, как будто они воняли дерьмом. По-своему он был славным дядькой. Никогда не возникало никаких проблем с порядком в этом заведении, которое вообще было местечком очень спокойным. Поэтому мне казалось совершенно необъяснимым, за что Трини платила ему жалование. Похоже, его услуги понадобились лишь однажды, когда другой пьянчуга затеял ссору – Бомбин раскроил бедолаге голову рукоятью револьвера… Он играл в покер наверняка и без подвохов, как по книге. Но ему обычно везло, и он азартно понтировал.

Пеп был распространителем амфетаминов, мелкой сошкой, всего на несколько лет старше меня, и жил в одной из трущоб негостеприимного квартала Ла Мина. Он корчил из себя денди, но был всего лишь приказчиком в белых носках. Еще его знали как Красотулю Крашеную, но если кто-то обращался к нему подобным образом, он хватался за нож: случай явного непризнания гомосексуальной ориентации. Пеп был довольно образованным, хладнокровным типом, державшимся отстраненно. Он играл в покер, не снимая темных солнечных очков, ни на миг не показывая глаз. Вкупе с сеньорой Трини, благодаря великолепной интуиции, он являлся самым опасным и коварным партнером: было невозможно угадать, какая комбинация у него на руках.

Лупаса отличал неровный, непредсказуемый стиль: он мог сыграть одну партию, как мастер, а следующую – как новичок. В целом, с ним тоже следовало держать ухо востро.

Моя пылкая уверенность, будто я вот-вот сорву банк, вскоре поостыла: меня быстро щелкнули по носу. Перед сбросом банк уравняли до двух тысяч с каждого: поставили все, кроме Лупаса. Я остался с парой дам, и мне пришла третья: приличная тройка. Первым ходил Красотуля, который также прикупил три карты: он спасовал, также поступили Дерьмолап и Трини. Более-менее очевидно, что этот тур за мной – ни у кого не сложилось сильной комбинации. Я поставил еще две тысячи, чтобы окончательно их обезоружить. Трини и служивый пасанули, но Пеп, а его рука была первой, поднял ставку до трех. Он затаился, чтобы оценить обстановку, и теперь готовился подловить меня. Уверен, что он тоже собрал тройку, вероятнее всего, достоинством ниже моей… И хотя он, в свою очередь, наверняка знал, что у меня тройка, едва ли ожидал увидеть карты такого высокого достоинства. Я интуитивно чувствовал, что у него должна быть тройка валетов… Я взглянул на три тысячи и добавил еще две. Он без колебаний сравнял ставки и пошел на повышение, положив банкноту в пять тысяч. Он пытается нагреть меня или блефует? В банке уже скопилась достаточно круглая сумма, превышавшая предел возможностей такого человека, как я, который ставит скупо из-за тощего кошелька. С другой стороны, как и всякий порядочный игрок, лидер не относился к тем, кто рискует тысячей дуро, чтобы выиграть тысячу песет.

Впоследствии я просмотрел немало фильмов (почти все – американские), где покеру отводилось не последнее место в развитии сюжета. И в глаза всегда бросалось множество неправдоподобных несуразиц: чего стоит, например, до нелепости безрассудный блеф, когда кто-то из героев рискует огромными деньгами из-за более скромной суммы; но особенно меня веселило, с какой невероятной легкостью игроки выдавали, блефуют они или нет: излюбленный прием – «непроизвольный» нервный тик, естественно, не ускользавший от внимания очередного «умного» героя.

Пеп со своим каменным лицом за проклятыми солнечными очками меня достал: я был уверен, что его положение намного хуже моего, но я никогда этого не узнаю, поскольку не стал платить еще пять тысяч, чтобы увидеть его карты. Он забрал мои деньги – десять тысяч на первой сдаче! – а я остался с носом. Чтобы прийти в себя, я принялся созерцать влажное пятно на стене, которое всегда напоминало мне озеро, удивительное и глубокое, куда я был бы не прочь броситься, сваляв такого дурака, как сегодня.

Сеньора Трини посоветовала мне выйти из игры. Я уже попытал счастья один раз, сыграл плохо, мне это дорого обошлось, так что хватит. Я не подчинился. Она на меня рассердилась. И хотя она была права, и в ту ночь я проигрался дотла, я никогда не раскаивался, что не послушался своего доброго друга.

В кладовой было очень жарко – наверное, больше тридцати градусов. И может, жара тоже повинна в том, что все пошло наперекосяк. Воздух туда поступал только через маленькое оконце под потолком, выходившее на задворки, те самые, где однажды в мусорном баке нашли тело одного из братьев Монтовио с горлом, перерезанным от уха до уха. И это оставалось единственным трагическим событием, связанным с покером и омрачавшим историю игорного заведения «Плэйерс» – до того, которое должно было вот-вот произойти.

Братья Монтовио, двое цыган тридцати с лишним лет, скопили неплохой капиталец, торгуя в розницу всяких хламом. Как мне рассказывали, они были вальяжными весельчаками и лихо проигрывали. Правда, один из них, погибший, всегда носил с собой охотничье ружье с отпиленным стволом, завернутое в детское одеяльце – деталь, показавшаяся мне сюрреалистической.

Однажды ночью означенный брат выиграл у своего родича крупную сумму. Проигравший страшно разъярился, покинул стол и само заведение. На следующее утро труп счастливчика обнаружили в переулке. Обрез, похоже, мало помог: он лежал, заряженный, в детском одеяльце в нескольких шагах от места нападения. Естественно, в карманах мертвеца было пусто.

Цыгана выпустили из тюрьмы за недостатком улик, и он никогда больше не возвращался в «Плэйерс». Однако заведение стояло опечатанным в течение шести месяцев; потом дело замяли – Дерьмолап потянул за нужные ниточки с помощью денег сеньоры Трини в понятно каком департаменте на Виа Лайетана.

Наша партия продолжалась. Через два круга я ухитрился компенсировать потери на хорошей сдаче в открытую, когда ко мне пришла пара тузов.

Мне кажется, все так паршиво обернулось не только из-за жары: положение усугубило и то, что Дерьмолап той ночью капитально прикладывался к бутылке, накачиваясь коньяком «Маскаро» с равномерным ускорением… Это, равно как и сдача, когда он играл против Лупаса.

Сдавала сеньора Трини, в открытую. Мы договорились, что каждый получает по пять карт, по одной за раз, со ставкой в тысячу монет перед началом очередного круга; одна карта у нас оставалась картинкой вниз. По окончании сдачи как будто выигрывал Дерьмолап с парой королей. Единственным, у кого тоже подобралась мало-мальски стоящая комбинация, оказался Лупас, но у него была пара десяток. Первым делал ставку Дерьмолап. Твердо уверенный в своих силах он поставил десять тысяч. Все остальные пасовали. Лупас задумался: помимо пары у него имелись туз и двойка. На руки уже сдали второго туза, каре ему не светило, зато он мог надеяться на тройку десяток или две пары – с двойкой. Над этим следовало бы поразмыслить и Дерьмолапу, хотя бы после того, как Лупас раскошелился на десять тысяч и поднял ставку до двадцати.

Деньги у Лупаса кончались: недавно он выложил на стол, вытащив из носка, последнюю пачку банкнот, аккуратно перетянутую резинкой. Если бы Дерьмолап почуял подвох, этот розыгрыш остался бы всего лишь очередной сдачей в нашей ночной партии.

В покере, чтобы оставить других на бобах, не надо, стремясь выиграть любой ценой, ставить при каждой сдаче, выгоднее проигрывать – минимальное количество раз, конечно. Следует непременно воздерживаться от крупных ставок, когда анализ расклада не дает ясного понимания шансов на выигрыш. Большой куш срывается в тех редких конкретных случаях, когда удается раскрутить на высокие ставки партнеров, у которых на руках тоже очень хорошие карты, при условии, что вы твердо уверены – ваша рука останется лучшей, даже если удача внезапно изменит вам, что так часто случается в азартных играх.

Две другие открытые карты Дерьмолапа были валет и дама. На сдаче показывался второй валет, но ни дамы, ни короля не выпадало: вероятность составить тройку или две пары была высока. Этими соображениями Дерьмолап немедленно громогласно поделился: он поклялся, что разделает противника вчистую, одни очки останутся.

Лупас спокойно закурил тонкую черную сигару и с вызовом посоветовал положить в банк двадцать бумажек вместо того, чтобы звонить попусту, если ему все ясно. Дерьмолап подтвердил, будто нутром чует, что пятая карта, которую Лупас пока не вскрыл, наверняка не туз. Он посмотрел на двадцать тысяч и добавил еще столько же.

Мы с Трини переглянулись, подумав одновременно об одном и том же. Даже Красотуля снял на миг солнечные очки, метнув на легавого острый осуждающий взгляд непривычных к свету пронырливых глазок. Дерьмолап только что совершил классическую ошибку новичка: он дал понять, что не располагает тройкой и боится двойной пары высшего достоинства, если темной картой противника окажется туз. Но ставки были сделаны, и, разумеется, никто не стал растолковывать ему прописные истины.

Лупас держался подчеркнуто невозмутимо и степенно, явно работая на публику: на это, насколько мне известно, обычно косо смотрят в заведениях рангом повыше, чем наше. В тот момент мне стало ясно как день, что его рука сильнейшая, но он изображает сомнение, дабы противник, уже попавшийся на удочку, заглотил не только наживку, но и поплавок. Существовала вероятность, что служивый тоже ломает комедию, а на самом деле держит в руках тройку, но подобное хитроумие противоречило его примитивной психологии.

Лупас уравнял ставку в двадцать тысяч и спросил у простака, сколько у того осталось денег. Дерьмолап раздраженно сосчитал банкноты и сообщил, что тридцать четыре тысячи: Лупас поставил прозвучавшую сумму, ровно тридцать четыре тысячи.

Дерьмолап сердито засопел и опрокинул рюмку одним махом. Он совершил вторую ошибку: не захотел смириться с тем, что уже проиграл, и бросить карты. Он поставил на кон все до последнего из-за того, что уже положил в банк слишком много, понадеявшись на призрачное везение, на то, что темная карта противника окажется двойкой. Уравняв ставку, он протянул ручищу, чтобы вскрыть пятую карту Лупаса: тот его не остановил. При виде туза, которого он опасался, Дерьмолап глухо выругался. Он без всякой необходимости показал и свою пятую, валета, верно затем, чтобы убедить всех, что и его комбинация была недурна. Двойные пары тузов и десяток против королей и валетов… таковы законы покера.

Загребая весь банк, Лупас тихонько насвистывал: для него это было самым сильным проявлением положительных эмоций. Дерьмолап вытер с лица обильно сочившийся пот платком, знававшим лучшие времена, встал и принялся поносить Лупаса. Тот в ответ сообщил, что больше не намерен тратить на него время. Дерьмолап сделал угрожающий жест, явно собираясь наброситься на слепца. Лупас напомнил ему, что тот сам просадил все до последнего дуро, потому что остолоп, и схватился за рукоять пистолета, втиснутого между солидным брюшком и брючным ремнем. Трини призвала его к порядку коротко и резко. Дерьмолап покинул кладовую, бормоча сквозь зубы, что вернется, как только найдет деньги.

– Разрази меня гром, если я это так оставлю…

Ожидая возвращения проигравшегося в пух и прах недоумка, мы продолжили партию вчетвером. В двух сдачах подряд я пасовал с жалкими парами и ввязался на третьей, втемную, с возможным стритом от дамы: восемь шансов достроить комбинацию, сверху и снизу, королем и восьмеркой. У меня оставались двадцать две тысячи, я проиграл десять. На сей раз с носом остался Лупас. Стопка банкнот перед Трини изрядно похудела: ни разу крупно не проиграв, она давно уже ничего и не выигрывала.

До сброса из игры вышел Красотуля. Нас осталось трое: мы уравняли банк, сделав минимальные ставки по тысяче с носа. Я прикупил одну карту и когда увидел ее, по моему позвоночнику словно потекли жаркие электрические импульсы: король, шикарный стрит.

Мое слово было первым. Очертя голову я поставил на радостях пять тысяч. Трини и Лупас сбросили по две карты: следовательно, оба имели по тройке. Могло получиться, что это тот самый случай, когда все яйца легли в одну корзину. Я опасался, что задрал ставку слишком высоко, и они пойдут на попятный, но вышло наоборот. Лупас уравнял пять и поднял еще на пять. Трини уравняла десять и тоже подняла на десять. Может, они решили, что у меня только двойная пара, которую легко бьют их более сильные тройки, или же они припасли кое-что покруче.

Мне полагалось внести в банк пятнадцать тысяч – столько же, сколько и за квартиру, а уже близился конец месяца. Я верил, что мой стрит сильнейший, и у них нет ничего выше тройки: так должно было быть, и я молился, чтобы так оно и было. Я отважился нырнуть, махнув на все рукой – мои три купюры по пять тысяч легли на середину стола. Лупас уравнял до десяти и поднял еще на тысячу, мой нищенский остаток: полагаю, он собирался оставить меня даже без денег на такси.

Правда, этот мелочный выпад в мой адрес взбеленил Трини, и она накинулась, полыхая негодованием, на своего престарелого жеребчика. Лупас стушевался перед ее вспышкой и пробурчал невнятные извинения. Трини решительно пересчитала оставшиеся деньги: сорок три тысячи. Уравняла тысячу, подняла на двадцать и дала мне еще двадцать, чтобы я не выбыл из игры, объявив мне, что если я возьму банк, то верну ей тотчас, а если это сделает он или она сама, то я ничего ей не должен.

Лупас запротестовал с предельной горячностью – между нами, довольно слабенькой – какую он осмеливался проявить в спорах с Трини. Я до сих пор не знаю, чем объяснялось столь смиренное поведение престарелого альфонса с прежней женой – уважением, страхом или иными причинами. Он заныл, что нельзя передавать друг другу деньги в течение сдачи, таковы, мол, правила. Он обратился за поддержкой к Пепу, который изучал потолок, воздерживаясь от участия в сваре. Трини велела ему угомониться и произнесла затем загадочную фразу, явившуюся прологом странных закладов, которые вскоре были поставлены на кон.

– Хватит хныкать и клади деньги, слюнтяй! Если бы ты соблюдал другие правила, более существенные, меня бы, черт возьми, не взяли тогда за горло, и ты хорошо знаешь из-за чего…

Лупас с убитым видом добавил без дальнейших возражений недостающие двадцать тысяч. И попросил открыть карты. Я показал стрит; он бросил свои пять карт картинкой вниз и придавил их руками – тройка не прошла. Зато Трини открыла фулл девяток и четверок: ей дьявольски повезло, но а я, я проигрался до нитки.

Она собирала свой выигрыш обеими руками, позванивая золотыми браслетами при каждом движении. И хохотала во все горло над Лупасом, который изо всех сил сжимал губы, как будто дал обет ни в коем случае не отвечать на провокацию.

Меня же она снова отругала за то, что я спустил все деньги, однако попросила дождаться конца игры, пообещав довезти домой на машине и пригласив поужинать перед сном. Мне почудилось, что тоном, каким Трини озвучивала приглашение, она намеревалась побольнее задеть Лупаса, возбудив в нем подозрение, будто мы с ней любовники. Она намекала на это не впервые, но всегда делала это весьма двусмысленно. Судя по горькому оскалу мужа, она своей цели достигла. И, конечно, было очень даже заметно, что такой расклад не оставлял Лупаса безучастным, совсем напротив. У меня закралось опасение, что меня используют как разменную фишку в игре, тайные законы которой мне неизвестны.

Далее Трини сказала, что вошла в азарт, и предложила уцелевшим партнерам поиграть еще немного. Чуть позднее, выполняя свое обещание (или угрозу?), в кладовую вернулся Дерьмолап с намертво зажатой в кулаке новой бутылкой, прихваченной в баре. Он был из тех толстокожих пьянчуг, кто напивается втихаря, и по их внешнему виду не особенно заметно, что они поглотили чуть ли не цистерну. Однако в тот предрассветный час, а было где-то между четырьмя и пятью утра, дружище Дерьмолап явно находился под парами: массивная туша сильно раскачивалась при каждом неверном шаге, и он с трудом ворочал языком.

Дерьмолап рухнул на стул, отфыркиваясь с облегчением, словно освободился от гнетущей тяжести. Он вытащил из кармана пиджака смятые купюры – где-то около пятидесяти тысяч песет – и попытался расправить их неуклюжими движениями. Сеньора Трини заставила его сходить в туалетную комнату и вымыться, если он хочет вернуться к игорному столу: суставы пальцев его правой руки были испачканы запекшейся кровью…

Поскольку я находился в положении безмолвного наблюдателя, Трини попросила меня сесть у нее за спиной, чтобы я мог видеть карты и быть ее талисманом. На мой взгляд, она придумала еще один способ вызвать ревность Лупаса, который, услышав ее приглашение, словно глотнул разреженного воздуха.

Немногословный старый пень в редких случаях обращался ко мне напрямую. Когда такая надобность возникала, он обходился безличными фразами. Кроме того, не стоит забывать, что Лупас в двух шагах ничего не видел. Не считая карт, которые он различал только уткнувшись в них носом, все прочее вокруг должно было казаться ему не более, чем ярким светом, слепившим слабые глаза, и темными враждебными силуэтами. Забирая банк, он каждый раз быстро подсчитывал в уме выигранную сумму и ощупывал каждую купюру.

Три первых круга на последнем этапе партии принесли барыш – правда, довольно скромный – Дерьмолапу, что его весьма воодушевило.

Самый большой убыток понес в тех же трех турах невозмутимый Пеп, который, получив по ушам несколько раз подряд, сказал, что уходит. Верный своим привычкам, он раскланялся со всеми с механической учтивостью и стремительно исчез, как будто за ним вдруг кто-то погнался. Возможно, он проиграл больше, чем мог себе позволить. Хотя с Красотулей никогда не бываешь уверен в подсчетах, нужно иметь очень хорошую память, чтобы запомнить все его выигрыши и проигрыши: немало времени у него уходило на перекладывание наличных денег, которые он то вынимал, то прятал обратно в карманы кошмарного кремового костюма.

Трини спросила, имеет ли смысл продолжать игру втроем, поскольку в такой поздний час больше никто уже не придет. Дерьмолап упорно настаивал на продолжении: он проиграл кучу денег и все еще хотел «взять этого слепца за яйца» и получить компенсацию за то, что тот надрал ему задницу раньше. Лупас промолчал, не реагируя на подначку. Учитывая, что за столом осталось всего трое, Дерьмолап попросил также выбросить из колоды младшие карты, чтобы повысить вероятность сильных рук. Договорились избавиться от мелочи ниже шестерок. Когда это проделали, Лупас положил в банк тысячу, велел остальным внести аналогичные ставки и сдал всем по две карты для смешанного варианта.

Три игрока, как и полагается, изучали свои карты с бесстрастными лицами. На следующем этапе Лупас вскрыл первую из общих карт: дама червей, на которую все поставили по тысяче. Тем временем Трини показала мне свои карты: пара тузов. При минимальном везении она выигрывала сдачу.

Лупас перевернул вторую: король пик; прорезался шанс составить масть. Дерьмолап со свойственной ему развязностью объявил, что короли его возбуждают, и поставил две тысячи: почти наверняка он имел на руках другого короля, и все. Очевидно, так же рассудил Лупас и не стал делать ставку при подобном раскладе, бросив карты под аккомпанемент обвинений в малодушии со стороны Дерьмолапа. Если на стол ляжет туз, Трини могла сильно огорчить стража порядка; она уравняла две тысячи.

Лупас показал третью карту: семерка, лопнули шансы на стрит. На семерку Дерьмолап поставил всего тысячу, Трини тоже.

Четвертая: туз! Трини под столом забарабанила по моей ноге длинными ногтями, покрытыми розовым лаком. Дерьмолап поставил пять тысяч; он был весь как на ладони и даже больше, у него прямо-таки на лбу горело: две пары – тузов и королей. Трини разнесет его в клочья своей тройкой. Как и подобало хорошему игроку, каким она являлась, она ничем не выдала своего преимущества и ограничилась тем, что уравняла пять тысяч.

Лупас открыл пятую карту: ни много ни мало еще один король! Дерьмолап не смог сдержать расплывающуюся на лице улыбку. Раунд обещал быть жарким. Я дал бы голову на отсечение, у служивого подобрался фулл королей и тузов; а Трини имела сильнейший фулл тузов и королей: ирония судьбы, но игра богата подобными сюрпризами. Единственный расклад, который мог бы побить ее руку – каре королей. Но если бы оно было у служивого, он не стал бы поднимать ставку при виде туза, который в таком случае не делал бы ему погоды.

Трини сидела совершенно неподвижно, словно маленькая пантера, изготовившаяся прыгнуть и разорвать яремную вену быка, который в этот момент пересчитывал наличные.

– Пятьдесят семь тысяч, дорогая хозяйка. Посмотрим, много ли у тебя пороха в пороховнице…

Сеньора Трини посмотрела на легавого с выражением сладким, почти блаженным.

– Вижу, ты уверен в себе, Бомбин. Но если так, может, прекратим забавы с наличными и поставим на что-нибудь другое, посерьезнее.

Дерьмолап неловко заерзал на стуле и почесал задницу; уверенная улыбка соскользнула с отекшего лица.

– А на что еще мы можем сыграть? У меня с собой денег больше нет. Сеньора Трини положила на стол пятьдесят семь тысяч, приговаривая, что это неважно. Она вручила мне две карты на хранение и попросила проследить, чтобы не случилось ничего непредвиденного, и вышла из кладовой, проворно зацокав каблучками.

Она исчезла всего на пару минут, и за это время никто не промолвил ни слова. Лупас по-прежнему хмурился. Он снял очки, чтобы протереть стекла, и я смог увидеть две затуманенные щелки – его больные глаза. Трини вернулась с документами в одной руке – бумаги были перевязаны безвкусной розовой лентой – и новой порцией коньяка для полиции в другой: она верно догадалась, что в ее отсутствие нервный Дерьмолап свой предыдущий бокал прикончил. Она развязала бант на ленте и показала документ: это был нотариальный акт, подтверждающий право собственности на «Плэйерс».

– Ставлю бар. Вот бумаги. Он свободен от закладных и прочих обязательств. Взамен я хочу, чтобы ты поставил известную тебе вещь…

Лупас повернул голову в сторону жены с выражением, ему не свойственным: это было лицо ребенка, испуганного и обрадованного одновременно. Трини посмотрела на него с бесконечной нежностью и погладила по колючей, плохо выбритой щеке. Впервые я наблюдал открытое проявление чувства между ними.

– Ну… ты же знаешь, я не могу ставить на это, – промямлил Дерьмолап. – Такое невозможно.

Он снял выцветший пиджак: огромные пятна пота расплывались под мышками. Присутствие пистолета за поясом стало еще более очевидным.

Трини выложила бумаги на середину стола, прямо на груду денег.

– А почему нет? Будет довольно, если ты положишь на стол ключ от сейфа. Если я выиграю, я сама его найду.

Страж порядка выпил еще и вспотел сильнее: бесчисленные капельки дрожали на пухлом втором подбородке. Он поколебался еще несколько мгновений, отрицательно качая башкой и сам того не сознавая.

– Ладно. В конце-то концов не все ли равно. Я тебя обыграю, лиса. Мне всегда хотелось иметь бар с девочками и уйти со службы.

Дерьмолап полностью распустил галстук и расстегнул воротник мятой рубахи. Одним рывком он выдернул серебряную цепочку, на которой висел ключ, вернее, ключик немногим больше того, каким обычно отпирают почтовые ящики.

– Вот он, золотой ключик. А теперь – смотри и плачь.

Он выложил на скатерть короля и туза, припечатав карты кулаком, и вдохнул полной грудью.

Сеньора Трини холодно дала упасть двум тузам…