— Ну, — ответил он неуверенно, — я всегда могу съесть кускус у себя в квартале. Или купить кебаб и пронести его в номер под курткой. А может, — добавил он неуверенно, — может, мы отправимся поужинать куда–нибудь вместе?

Он отменил рекрутские наборы, но все же оставил огромную армию, решительно перестраивая ее на прусский лад, поставив на первое место ничего не дающие для боевой подготовки шагистику и парадоманию.

Тео повернулся к Изабель:

Поэтому Суворов был для нового царя живым воплощением ненавистной ему екатерининской армии, которому не было места в новом павловском войске, построенном по совсем другому образцу, о котором дерзкий старый фельдмаршал ничуть не стеснялся в открытую говорить обидные и неприятные для императора вещи.

— Не против?

Изабель скривила личико в брезгливой гримаске и протянула:

24 ноября 1796 года, менее чем через три недели после смерти Екатерины, Суворов был назначен командующим Екатеринославской дивизией с оставлением в Тульчине. Получив вслед за тем предписание вступить в новую должность — инспектора, — Суворов счел себя глубоко оскорбленным, ибо вместе с ним на такую должность назначались и ординарные генерал-майоры. Он тут же послал императору прошение об отставке, но получил отказ.

— Не–а! Изабель не хочет идти в противный Латинский квартал и есть там противный кускус.

Мэттью пожалел о том, что не прикусил вовремя язык. Он понял, что исчерпал отпущенную ему на этот день долю везения.

Тогда Суворов стал игнорировать все приказы императора: он не ввел новые уставы и обучал войска по-старому, по-прежнему собственной властью предоставлял отпуска своим офицерам, что по новым временам, стало прерогативой императора.

— Ну что ж, я, пожалуй, пойду, — сказал он, пожав плечами и собирая всю свою смелость для того, чтобы распрощаться первым.

Тео бросил на него взгляд, в котором читалась нежность, смешанная с иронией.

Павел ни от кого не терпел ни малейшего прекословия и 15 января 1797 года объявил Суворову первый выговор по армии, а вскоре — еще один. В ответ на это Суворов послал еще одно прошение об отставке. Вместе с ним подали прошения об отставке восемнадцать его офицеров.

— Может, тебе все же лучше пойти с нами?

6 февраля при разводе караула, когда император отдавал распоряжения по армии, он сам зачитал высочайший приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы, без права ношения мундира».

— В каком смысле?

— Пойти к нам домой и там поужинать. А что ты думаешь, Изабель?

Мэттью украдкой следил за лицом Изабель, готовый уловить ничтожнейшую тень досады на нем.

Дождавшись официального письменного разрешения на выезд, Суворов выехал в свое огромное кобринское имение вместе с восемнадцатью офицерами, проявившими с ним солидарность. Он предложил каждому из них по небольшому имению и должности управляющих, ибо руководить семью тысячами крепостных одному ему было не под силу.

Но Изабель улыбнулась:

Но едва все они добрались до Кобрина, как 22 апреля туда прибыл коллежский асессор Ю. А. Николаев с повелением Павла: «Немедленно перевезти Суворова в его боровичские деревни и отдать под гласный надзор городничему Вындомскому, а в случае необходимости требовать помощи от всякого начальства».

— Отличная идея. Пошли, Мэттью. Самое время познакомить тебя с нашими родителями.

Николаев потребовал немедленно отправляться в дорогу, и арест этот был столь внезапен, что Суворов не только не смог отдать каких-либо распоряжений по хозяйству, но даже не успел взять с собой ни денег, ни драгоценностей. Все приехавшие с ним офицеры были арестованы без предъявления каких-либо обвинений. 5 мая 1797 года опальный фельдмаршал прибыл в одну из своих новгородских деревень — Кончанское, — где ему довелось пробыть в ссылке без малого два года.

Мэттью понимал всю иронию, заключенную в этой фразе, как и иронию всех ласковых слов, обращенных к нему Изабель. Но, как любой человек, страдающий от нeразделенной любви, он не мог позволить себе быть привередливым. Неважно, с какой интонацией сказаны слова: они сказаны — и довольно. Для его ночных грез этого было достаточно. Ведь каждую ночь, перед тем как заснуть, он анатомировал прошедший день, словно труп.

Недовольство Павлом было столь велико, что Суворову однажды предложили возглавить заговор против царя. Но, верный присяге и монархии, он с ужасом воскликнул: «Кровь соотечественников! Нет, нет!» — конечно же, не выдав офицеров, сделавших ему такое предложение.

— Я бы не отказался, — сказал он и добавил с хорошо просчитанной непосредственностью: — А я уж думал, вы меня никогда и не пригласите.

Меж тем заговор стоял на очереди дня, созревая не только в Кончанском, но и в Санкт-Петербурге.

С этого момента он уже не нуждался в суфлере, потому что выучил свою роль наизусть.

Крепость, ставшая гробницей



Родители Teo и Изабель жили на втором этаже в одном из домов на улице Одеон; подниматься нужно было по узкой винтовой лестнице со двора, неотличимого от тысячи других дворов Левого берега. Квартира была очень большой, если исходить из числа комнат, но на самом деле комнаты все были крохотными и низенькими и казались еще меньше из–за стоящих повсюду книжных шкафов.

Опасаясь революции, бунта, очередного дворцового переворота, Павел велел выстроить дворец-крепость, где он мог бы чувствовать себя в безопасности, и по недолгому размышлению поручил составить проект талантливому архитектору Василию Ивановичу Баженову, а строительство доверил другому известному зодчему — итальянцу Винченце Бренне.

Отец их, поэт, выглядел как статуэтка из папье–маше работы Джакометти{26}, на которую накинули домашний халат. Всю жизнь он жил на краю пропасти с такой элегантностью, с какой иные живут в особняке на берегу Женевского озера. Он прославился как исключительно взыскательный поэт. Стихи он писал, уподобившись плотнику, решившему выточить спичку из целого ствола дерева. Для того чтобы сделать следующую спичку, ему требовалось, соответственно, срубить новое дерево. Под спичками в данном случае разумеются, конечно, слова. Он дорожил удачными словами, как иные писатели дорожат удачными фразами.

Замок, названный Михайловским, был заложен на месте старого Летнего дворца 26 февраля 1797 года перед отъездом Павла на коронацию. Уже само время начала строительства говорило о необычайной поспешности в осуществлении задуманного предприятия: в конце зимы на Руси никогда не начинали строительства, относя закладку фундамента на конец весны — начало лета. Замок строили без перерыва три с половиной года, освятив в ноябре 1800 года. В общем плане он представлял собой квадрат, внутри которого находился восьмиугольный двор. С внешней стороны размещались караульные помещения, каменные брустверы, наполненные водой рвы и пять мостов, два из которых были подъемными. Сложенный из «дикого» камня и серого гранита замок больше походил на крепость, чем на дворец.

На каждой странице его стихотворных сборников было так мало слов, а в сборниках — так мало страниц, что рецензии на его книги всегда оказывались длиннее самих книг. И как все поэты, живущие вдали от толпы и редко удостаивающие мир своим появлением за пределами башни из слоновой кости, он крайне болезненно воспринимал критику. Поэтому в его телефонных книжках было зачеркнуто не меньше номеров, чем слов — в его рукописях.

Когда строительство только началось, Мария Федоровна почувствовала, что она вновь, в десятый раз, беременна. Поскольку Павел еще раньше решил назвать замок Михайловским, а беременность жены пришлась на разгар строительства, то и новорожденного сына он назвал Михаилом.



В день архистратига Михаила — 8 ноября 1800 года — было совершено торжественное освящение Михайловского замка. В десятом часу утра от Зимнего дворца к Михайловскому замку под грохот пушек двинулось мимо расставленных шпалерами войск парадное шествие. После молебна, отслуженного в домовой церкви замка, и осмотра внутренних покоев состоялся обед, на котором присутствовали всего восемь человек: Павел и Мария Федоровна, великая княжна Мария Павловна, генералы П. А. Пален и М. И. Кутузов и трое царедворцев — Кутайсов, Строганов и Нарышкин.

Мать близнецов была англичанкой: намного моложе своего мужа, она с готовностью взялась играть в жизни поэта роль, которая сводилась, в основном, к обслуживанию его болезненной и раздражительной музы. Она всегда мчалась на первый же зов стихотворца с каким–нибудь очередным плацебо наготове: чашкой жидкого индийского чая, пустыми словами ободрения, а чаще всего — элементарным молчанием. Как–то раз, когда \'со, растянувшись на ковре, слушал у себя в комнате болеро Равеля, она так часто засовывала голову в комнату с просьбами сделать музыку тише, чтобы не беспокоить отца, что в конце концов знаменитое крещендо прозвучало таким же пианиссимо, на котором прошла вся жизнь этой дамы.

Они сидели в сыром и холодном зале, который не могло согреть пламя каминов, непрерывно горевшее уже несколько суток.



Когда Изабель вошла в гостиную, ее отец сидел в кресле перед камином, богато украшенным лепниной.

Когда по приказу Павла писатель Август Коцебу посетил в 1801 году Михайловский замок, чтобы описать его, он заметил, в частности, что «повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух комнатах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшихся сверху до низу по углам. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были обиты деревом; но все остальные терпели жестоко». Описывая Михайловский замок, Коцебу упомянул и о надписи, шедшей по фризу и исполненной бронзовыми буквами: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв в надписи было сорок семь. «Долгота дней» хозяина замка — императора Павла — тоже равнялась сорока семи годам… Михайловский замок напоминал огромный лабиринт, и нужно было прожить в нем не менее месяца, чтобы хоть немного привыкнуть к его очень сложной архитектонике. Множество темных переходов, потайных лестниц, замаскированных дверей было сделано в замке для того, чтобы ускользнуть от заговорщиков и убийц, если они неожиданно появятся во внутренних покоях.

Изабель кокетливо накрутила на пальчик прядь отцовских волос и сказала:

В спальне императора тоже была потайная дверь, позволявшая выйти на скрытую от посторонних глаз лестницу, ведущую в комнаты под спальней, одна из которых принадлежала любимице Павла княгине Гагариной, в девичестве Лопухиной, — его фаворитке.

— Папа, это мы. Мы сегодня обедаем дома.

Став замужней дамой, Анна Петровна частенько оставалась ночевать в своей тайной опочивальне Михайловского замка, и чем чаще это случалось, тем ее муж становился надменнее, все полнее ощущая собственное величие и значимость.

— Разве вы не собирались пойти в Кинотеку? — буркнул отец, не отрываясь от своего занятия: разрезания страниц книги бронзовым ножом.

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ СУВОРОВ (1797–1800)

— Она закрыта, — сказала Изабель, вынимая нож из отцовской руки. — Разве ты не видишь, что у нас сегодня гость. Его зовут Мэттью.

Неуклюже поднявшись с кресла, поэт поспешно запахнул полы халата и принялся рассматривать гостя. Проработав преподающим писателем в течение одного незабываемо жуткого семестра в колледже на Среднем Западе, он был, конечно, привычен к налетам молодых американцев на его жилище, но то были в основном студенты–дипломники, приходившие на консультации. Когда он жал Мэттью руку, тот обратил внимание на глаза поэта: они, казалось, жили независимо от его усталого, безвольного лица, открываясь и закрываясь совсем как у говорящей куклы.

Из опалы — в бой

— Мы пригласили Мэттью на ужин, — сказала Изабель. — Он живет в ужасном отеле, в номере без плитки.

Меж тем в жизни великого полководца наступил последний период — самый выдающийся и самый трудный. Ему было шестьдесят семь лет, и после громокипящей вселенской славы, после лавровых венков, медных труб и царских резиденций, оказался он в захолустном имении своего отца, в гиблом «медвежьем углу», от которого до ближнего уездного городка Боровичей считали сорок верст. Двухэтажный отцовский дом обветшал, сад почти одичал, и даже маленькая бревенчатая церковка, построенная во имя святого Александра Невского, тоже пришла в запустение.

Поэт стоически моргнул. Он не понял, о какой плитке идет речь, и, очевидно, представил себе туалет с облупившимися стенами.

Как только Суворова привезли в Кончанское, к нему тут же явился боровичский городничий премьер-майор Вындомский, оказавшийся, впрочем, весьма порядочным и, как показало время, доброжелательным офицером.

— В таком случае идите и предупредите мать. У нас явно не хватит еды на пятерых.

В июле приехала дочь Наташа, два года назад вышедшая за Николая Зубова — брата всесильного фаворита Екатерины Платона Зубова. Тогда ее брак считался блестящим, сейчас марьяж уже был не тот — Екатерина II умерла, звезда братьев Зубовых закатилась. Наташа приехала с маленьким сыном Сашенькой, чему дед был несказанно рад. Но радость оказалась мимолетной: осенью дочь с внуком уехала в Петербург. Ближе к зиме появился в Кончанском Николаев, тот самый, что увозил Суворова из Кобрина, уже повышенный в чине, ставший официальным осведомителем властей.

Мэттью поспешил вмешаться:

Узнав об очевидной немилости государя к фельдмаршалу, оживились все недоброжелатели Александра Васильевича. Майор И. Ф. Чернозубов вчинил ему иск на восемь тысяч рублей, полковник Л. Шиллинг фон Канштадт — на три с половиной тысячи. Всех превзошел польский граф Ворцель, представив иск на пять тысяч шестьсот двадцать восемь червонцев. Не осталась в стороне и Варвара Ивановна, потребовавшая от мужа его московский дом и ежегодную пенсию в восемь тысяч рублей. И в результате получилась кругленькая сумма — около ста тысяч, а доход его со всех имений составлял лишь половину этого…

— Прошу вас, не стоит так беспокоиться из–за меня.

Что оставалось Суворову?

— Чушь, мой юный друг. Мы не можем позволить вам возвратиться в отель, где нет плитки. Садитесь, пожалуйста. Не хотите ли сигаретку?

И с этими словами он достал из кармана сигарету и протянул ее Мэттью.

Он работал в саду, много читал, не теряя интереса к текущим отечественным и европейским делам, особенно пристально следя за «неистовым корсиканцем» и его комбатантами. Подружился с местным священником, посещал все службы, а по праздникам вместе с крестьянами пел на клиросе.

— Он не курит, — сказала Изабель.

Поэт проворно положил сигарету в карман.

По соседям-помещикам почти не ездил, отговариваясь, что сие запрещено ему государем, ибо он — в ссылке, что, впрочем, так и было, потому и к нему визитов тоже почти никто не делал.

— Разумеется не курит. Слишком молод, как я посмотрю. Скажи–ка мне, Мэттью, сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Не слишком ли тебе рано жить в гостинице одному, а?

А когда однажды собрались в его доме гости и с интересом стали расспрашивать Александра Васильевича о его необыкновенной жизни, о поступках его, часто столь непривычных, а порой и просто поразительных, Суворов так ответил им: «Хотите ли меня узнать? Я вам себя раскрою: меня хвалили цари, любили солдаты, мне удивлялись друзья, ненавистники меня поносили, при дворе надо мною смеялись.

Мэттью, смутившись, ответил:

Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом и Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду. Подобно шуту Балакиреву, который был при Петре Первом и благодетельствовал России, кривлялся и корчился.

— Девятнадцать.

Я пел петухом, пробуждая сонливых, угомоняя буйных врагов Отечества. Если бы я был Цезарь, старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков».

Поэт снова моргнул. Он уставился на Мэттью уже с нескрываемым подозрением. Он решил, что Мэттью ему солгал. Последовало неловкое молчание, конец которому положило появление жены поэта. Предупрежденная дочерью, она пришла сообщить, что превратить обед на двоих в обед на пятерых для нее не составит ни малейшей трудности.

Однако такие застольные беседы были весьма редкими, да и соседи-помещики оставляли желать лучшего, и потому Суворов предпочитал одиночество, памятуя слова великого англичанина Джона Мильтона: «Одиночество порой — лучшее общество».



6 февраля 1799 года примчался к Суворову флигель-адъютант С. И. Толбухин с рескриптом Павла от 4 февраля: «Граф Александр Васильевич! Теперь Римский император требует Вас в начальники своей армии и вручает Вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а Ваше — спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы Вашей времени, а у меня удовольствия Вас видеть».

Обед прошел в странной, неестественной и мрачной атмосфере. Без особого энтузиазма прихлебывая жидкий супчик, поэт разглагольствовал: про подобных людей (имея в виду Виктора Гюго) Бодлер писал, что они «почему–то считают монолог лучшим видом застольной беседы». С кем бы он ни говорил — с журналистом, студентом–дипломником, коллегой–литератором, молодым американским приятелем своих детей, — он не мог отклониться ни на йоту от однажды придуманного им сценария.

Суворов ответил Павлу: «Тотчас упаду к стопам Вашего Императорского Величества», — и приказал Толбухину скакать обратно, не теряя ни минуты.

Сам же приказал: «Час собираться, в другой — отправляться! Поездка четырьмя товарищами: я — в повозке, а они — в санях. Лошадей надобно восемнадцать. Взять на дорогу денег — двести пятьдесят рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку: я тут служил за дьячка и пел басом, а теперь буду петь Марсом!»

Суворов прибыл на театр военных действий 4 апреля, когда союзники одержали несколько побед над французской армией, во главе которой стоял генерал Бартелеми Луи Жозеф Шерер. Это был малоспособный военачальник. Когда Суворову сообщили, что Шерер, принимая командование, прежде всего устроил смотр войскам, и, обходя ряды, поправлял солдатам шляпы и делал замечания о недостающих пуговицах, то Александр Васильевич сказал: «Ну, теперь я его знаю. Такой экзерцицмейстер не увидит, когда его неприятель окружит и разобьет».

— …hein{27}, мой юный Мэттью? Как вам известно, жизнь писателя — сплошное притворство. Сплошной иллюзион. Разве это я сочиняю стихи? Да нет же. Я только притворяюсь, что сочиняю стихи… Я притворяюсь, что это мои сборники выходят в свет. Поэт (разумеется, настоящий поэт — вы же меня понимаете, n\'est–ce pas{28}) — это тот, кто только притворяется, вплоть до момента, когда — фокус–покус! — новое стихотворение или новая книга материализуются перед ним. А? Вот почему я не в состоянии понять тех писателей — le genre{29} Мориак, я имею в виду, — которые садятся за письменный стол в девять часов утра и встают из–за него в пять вечера. Что? Это наша профессиональная обязанность? Foutaises!{30} Если говорить о профессии, то нас можно сравнить разве что с докторами. Вы следите за ходом моей мысли, мой юный американский друг? Потому что поэта, как и врача, могут призвать в любое время суток. L\'inspiration, c\'est ça{31}. Как ребенок, вдохновение не выбирает часа, когда ему явиться в мир. Оно не считается с планами поэта, ça non{32}. Но когда оно приходит… тогда, знаете ли… это (здесь его голос наполнился почтительностью, которую обязан испытывать творец по отношению к священной тайне творчества)… это великолепно. Я уподобил бы нас монахам, дорогой Мэттью. Мы входим в литературу со скромно склоненной головой, как монах, принимающий постриг. Все очень просто: художник, для которого предмет искусства — причем единственно возможный предмет — есть само искусство (а для истинного художника дело обстоит именно так и никак иначе), не похож ли он на инока, вся жизнь которого посвящена почитанию Бога? Память потомков — для нас то же, что для монаха — жизнь вечная. Вы же (тут он сделал отчетливое ударение на вы), вы же прекрасно понимаете, о чем я говорю, Мэттью? Бессмертие души. Ибо что такое oeuvre{33} , в конце концов, как не душа его создателя? Вот почему я не могу сдержать хохот, когда вижу выходки этих старых жалких паяцев, членов Академии, которые претендуют на бессмертие по должности. Les Immortel!{34} Ха! Моруа, Ашар{35}, Женвуа{36}, Дрюон и иже с ними! Ходячее кладбище, n\'est–ce pas, Мэттью? Ибо они мертвецы, а вовсе не бессмертные: они мертвы как писатели и превратились в мумии как люди, они вросли в свои fauteuils{37}, как старцы врастают в инвалидные коляски. Какой фарс. Hein? И знаете, что мне только что пришло в голову? Истинное бессмертие — бессмертие Монтеня, или Расина, или даже qu\'est–ce que j\'en sais{38} Рембо соотносится с так называемым Бессмертием Французской академии, как жизнь на небесах — с жизнью в Ватикане. Hein? Итак, как ни крути, Академия — это Ватикан французской литературы. Да, да, мне теперь совершенно ясно: Академия — и Ватикан. Разве зеленые мантии академиков нельзя уподобить папскому багрянцу? А? Что вы на это скажете? Ха–ха–ха! Это же почти… да, и четверги, их знаменитые Четверги, по которым они преют над Словарем, — эти абсурдные четверги. Quelle connerie!{39} Вы думаете, это словарь французского языка, мой юный друг? Да нет же! Это латынь, чистой воды латынь! Язык Ватикана. Они пытаются латинизировать наш язык, hein… эй, следите ли вы за ходом моей мысли?..

Понимали это и в Париже, и вскоре Шерера заменил талантливейший тридцатишестилетний полководец Жан Виктор Моро, один из лучших генералов республики. С 1794 года он командовал Северной, а в 1796 году — Рейнско-Мозельской армией, нанеся ряд серьезных поражений австрийским войскам. Теперь ему предстояло наряду с известным противником сразиться и с дотоле неведомым неприятелем — русскими.

Узнав, что на место Шерера назначен Моро, Суворов улыбнулся: «И здесь я вижу перст Провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть».

В правой руке Мэттью крепко сжимал маленькую одноразовую зажигалку бирюзового цвета — такие можно купить в любом табачном киоске по цене немногим большей цены пачки сигарет. Зажигалка принадлежала Изабель. Он задумчиво вертел ее в руке, а затем стал водить ею по линиям клетчатого узора на скатерти. И теперь, в наступившем молчании, последовавшем за монологом поэта, обращенным к Мэттью, последний обнаружил, что внезапно стал объектом всеобщего внимания.

Русские сразу же стали переучивать союзников на свой манер. В первый же день пребывания в армии Суворов командировал в австрийские полки офицеров-инструкторов учить союзников «таинству побиения неприятеля холодным ружьем» и для «отучения от ретирад».

Ощущая приближающийся панический трепет, замедленное наступление которого означало только то, что основной толчок, как это бывает с землетрясениями, будет соответствовать очень высокому баллу по шкале Рихтера, Мэттью посмотрел на хозяина дома.

Чего Суворов не смог от австрийцев добиться, так это столь же быстрых и дальних переходов. Русские выступали в поход в три часа ночи и могли пройти до ночного бивака сорок-пятьдесят верст; австрийцы поспеть за ними не могли, шли до глубокой ночи, выбивались не только из последних сил, но и из графика движения по маршруту. Суворов шел вперед, не меняя графика, приказывая наверстывать упущенное расстояние. Австрийцы сбивались с дороги, отставших были не единицы и не сотни: отставшей стала вся австрийская армия, недовольная, озлобленная, вымотанная еще до боев.

— Молодой человек, вы, конечно, меня извините, — промолвил холодно поэт, — но мне казалось, что я разговариваю с вами. Мне также казалось, что вы меня слушаете. Однако…

Первой на пути Суворова оказалась крепость Брешия, в которой находился тысячный гарнизон. Суворову нужна была победа блистательная и молниеносная. Он бросил против Брешии двадцать четыре тысячи войск, подошедших к ее стенам сразу с трех сторон, и гарнизон без выстрела выкинул белый флаг. Это случилось 10 апреля. Через три дня также без сопротивления пала крепость Бергамо, после чего союзники вышли фронтом в сто километров на реку Адда.

— О нет, что вы, я слушал! — отвечал перепуганный Мэттью. — Про Ватикан… это все правильно. Я просто…

— Просто что?

Быстро наведя несколько мостов (на строительстве моста у Джервазио работал под сильным дождем, как рядовой солдат, без плаща и шляпы, и сам Суворов), союзники перешли Адду. Австрийцы, среди которых оказался Суворов, воодушевленные им, с ходу взяли предмостные укрепления французов и вышли в тыл войскам Моро. Это решило исход сражения, и Моро отступил.

— Отвлекся на мгновение. Не знаю почему…

17 апреля союзники двинулись к Милану, окружив и пленив почти целиком захваченную врасплох дивизию генерала Серрюрье. К ночи союзная армия вошла в Милан, а французский гарнизон заперся в цитадели.

— Но причина должна существовать. По–моему, вас просто зачаровала банальная зажигалка, которую — или ее сестер других цветов — вы даже в вашем нежном возрасте уже, должно быть, не раз держали в руках.

На следующий день была Пасха, и Суворова, торжественно въехавшего в город, экспансивные и восторженные миланцы встретили с таким же энтузиазмом, как и Бонапарта, три года назад изгнавшего из города австрийцев и объявившего Милан столицей Цизальпинской республики.

С этими словами он взял предмет в руки, бегло осмотрел его, а затем швырнул обратно на стол так, словно это был сигаретный окурок.

Суворов объявил Цизальпинскую республику более не существующей и передал бразды правления Меласу, к великому неудовольствию жителей города, ненавидевших австрийцев.

— Может быть, вы поделитесь с нами результатами ваших прозрений?

Дождавшись дивизии генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Ферстера, подошедшей из России, Суворов 23 апреля, как и всегда в три часа ночи, двинулся дальше. Он взял с собой всего тридцать шесть тысяч войск, оставив почти семьдесят тысяч для осады трех крепостей и миланской цитадели, на чем настаивал гофкригс-рат, а сам пошел навстречу сорокатысячной армии дивизионного генерала Жака Этьена Макдональда. 15 мая Суворов занял Турин, а австрийцы за это время овладели всеми осажденными крепостями и цитаделью Милана.

— Papa… — попыталась вмешаться Изабель.

В Турине, столице бывшего Сардинского королевства, Суворов провозгласил восстановление монархии и пригласил короля занять трон, утерянный из-за «безбожных санкюлотов».

— Tais–toi!{40} Итак, Мэттью?

Однако это политическое решение, не согласованное с Веной, шло вразрез с политикой императора, хотевшего включить отвоеванные у французов территории в состав империи Габсбургов без всякого участия бывшего короля. Франц строго указал Суворову, что он только генерал и его дело — воевать, а политикой занимаются монархи. Почти месяц провел Суворов в Турине, блокировав местную цитадель, но не имея возможности взять ее из-за отсутствия осадной артиллерии.

Вдруг в самом начале июня пришла весть, что Макдональд появился у Модены, разбил австрийскую дивизию и идет на север. Союзная армия двумя колоннами двинулась ему навстречу.

— Не знаю, как это объяснить, сэр, — начал нервно Мэттью, — я…

6 июня Макдональд настиг отходившую австрийскую дивизию фельдмаршала Петра Карла Отта и вступил с нею в бой.

— Смелее!

Оставив свои главные силы, которые третьи сутки шли так быстро, как только можно, Суворов с четырьмя казачьими полками и двумя полками австрийских драгун помчался вперед и подоспел на помощь Отту в самый критический момент.

— Я взял в руки зажигалку Изабель просто так, от нечего делать и вертел ее в руках, забавлялся с ней. Затем я положил ее на стол, на эту самую клетчатую скатерть, и вышло так, что она легла по диагонали одной из клеток. И тут я заметил, что длина зажигалки практически полностью соответствует длине этой диагонали. Вот так. — Тут, для пущей убедительности, он показал им свои действия. — Тогда я положил ее вдоль внешней стороны клетки и тут заметил, что она как раз доходит до точки, где эта клетка пересекается с другой.

Во время боя к полю сражения подходили все новые и новые русские части. Солдаты, достигнув цели, в бой идти не могли, они падали от изнеможения, а спустя некоторое время шли в наступление, шатаясь от усталости.

Вот так. Сами видите — соответствие полное. Затем, — тут он взял со стола обеденную тарелку, покрытую узором в виде ивовых деревьев, — возьмем для примера хотя бы эту тарелку. Я уверен… да вот посмотрите, я не ошибся! Длина зажигалки совпадает с высотой вот этой маленькой пагоды здесь, а ширина… ширина совпадает с шириной ведущей к ней лестницы.

7 июня сражение возобновилось. За ночь союзные войска отдохнули и, сделав семикилометровый марш, так как Макдональд именно на такое расстояние отвел свои войска, вышли на берег реки Треббии. Утомление все еще сказывалось, марш союзников начался поздно, и Макдональд, хотя и отошел за Треббию, но решающего успеха ни одна сторона не одержала. К утру 8 июня к Макдональду подошли две дивизии — Жана Батиста Оливье и Жозефа Монришара. Около десяти часов утра, когда союзники начали строиться в боевые порядки, французы перешли Треббию несколькими колоннами и под прикрытием огня артиллерии атаковали по всему фронту. Бой, длившийся с переменным успехом восемь часов, к шести часам пополудни закончился отступлением французов за Треббию. Суворов попытался преследовать отступивших, но был отбит огнем пехоты и артиллерии и решил продолжить сражение на следующий день.

Он посмотрел на обращенные к нему лица, ждущие и возбужденные.

Макдональд, потерявший убитыми, ранеными и пленными шестнадцать тысяч человек, на продолжение боя не решился. Ночью он зажег по всему берегу бивачные огни, имитируя присутствие армии в лагере, а сам снялся с места и форсированным маршем стал уходить от возможного преследования.

— Не в первый раз я замечаю эту… ну, скажем, гармонию. Довольно забавная мысль, но мне подумалось, что все в мире, не исключая этой маленькой пластмассовой зажигалки, подчиняется единому закону меры. То есть вот что я хочу сказать — каждый банальный, ничем не выдающийся предмет, каждая вещь соответствует в этом мире другой вещи, длина которой совпадает с длиной первой, или равняется ровно ее половине, или больше ее точно в два раза. Словно на земле существует — а может, и во всей Вселенной, откуда мне знать? — какая–то единая пропорция размеров и форм…

Союзники потеряли около шести тысяч человек, но, несмотря на значительный численный перевес, всех выгод победы не использовали, так как поздно обнаружили обман и догнать Макдональда не сумели. Вследствие победы на Треббии вся Средняя и Южная Италия перешла под скипетры Габсбургов и местных феодальных властителей. Макдональд и Моро были отстранены от командования, трое генералов из обеих армий отданы под суд.

И Мэттью, смущенно умолкнув, положил зажигалку перед собой на стол.

Суворов, одержав победы над лучшими полководцами Франции, считал, что следует одним стратегическим ударом покончить с противником, начав марш на Париж, доказывая венским стратегам, что «лучше одна кампания, чем десять». Однако ему не только не позволили такого, с точки зрения гофкригсрата, «очевидного безумства», но даже не разрешили идти в Южную Италию, превратив Суворова в «привратника возле Венских врат», за которые император и гофкригсрат боялись более всего, и им необходима была относительная близость к столице Австрии стотысячной союзной армии. Меласу велено было неотлучно находиться при Суворове, было поручено визировать все приказы главнокомандующего и без своей подписи не разрешать ни одной операции.

— Вот почему я задумался, сэр. Простите меня, ради бога, что я прервал ход вашей мысли.

Суворов негодовал, но поделать ничего не мог. Он апеллировал к Павлу, однако император поддержал своего августейшего брата и велел Александру Васильевичу точно исполнять приказы Франца. Суворов не мог делать того, что хотел, но и не делал того, что ему приказывали. Полтора месяца прошли, казалось бы, в совершеннейшем бездействии. Однако в это время Суворов каждодневно занимался обучением войск, разрабатывал план ведения дальнейшей кампании, скоординировал свои действия с союзным флотом в Средиземном море. И все же переход стратегической инициативы в руки союзников, особенно поражения Моро и Макдональда, пагубно сказались на моральном духе французских войск и их обычно высокой боеспособности. После того как 17 июля пала последняя сильная крепость Северной Италии — Мантуя, можно было считать кампанию законченной. Так по крайней мере, было воспринято это и в Вене, и в Петербурге.



6 августа Павел возвел Суворова в княжеское достоинство с титулом Италийский. Причем в рескрипте указывалось, что титул дается ему «в воздаяние заслуг его в минувшую войну».

В наступившем молчании слышно было, как тикают часы. Поэт нахмурился. Некоторое время он изучал Мэттью пристальным взглядом, в котором, однако, больше уже не читалось пренебрежения. Он прочистил горло и обратился к Teo, который сидел слева от него и раскачивался на стуле:

Между тем, еще не зная о присвоении ему княжеского титула, не зная, что война считается уже минувшей, Суворов отдал несколько приказов, смысл которых сводился к подготовке похода, окончание которого он видел в Париже.

— Твой друг — очень занятный молодой человек, Teo. Он гораздо интереснее, чем ты предполагаешь. Вам стоит чаще встречаться.

Но французы перехватили инициативу и, словно Феникс, восстающий из пепла, в долинах Италии 1 августа снова (и уже в который раз!) появились их первые отряды.

После этого он вновь повернулся к Мэттью:

Макдональд берегом моря прошел к Генуе, где соединился с Моро. Еще один молодой и талантливый генерал Бартелеми Катрин Жубер, назначенный в Италию главнокомандующим, прибыл на Ривьеру со свежими силами прямо из Франции на помощь Макдональду и Моро. Семью колоннами подошел он к небольшому городку Нови, надеясь встретить сравнительно небольшой воинский контингент — тысяч в шесть-восемь, но увидел перед собой всю союзную армию.

— Мой юный друг, ваши наблюдения меня заинтриговали. Да, да, именно так. Меня поразил тот факт, что их вполне можно применить и к современному обществу. На поверхностный взгляд, оно совершенно хаотично. Но, если посмотреть на него сверху, так сказать с позиции Бога, удивишься, как все в нем взаимосвязано, как все сцеплено одно с другим.

Он махнул рукой, покрытой узором пигментных пятен, какие бывают у печеночников, куда–то в сторону Teo и Изабель.

Жубер остановился и тотчас же собрал военный совет. Суворов ожидал атаки со стороны французов 3 августа, но ее не последовало. И тогда он решил атаковать сам. Еще до зари 4 августа Суворов бросил двадцать семь тысяч австрийских войск на левый фланг Жубера, который тут же примчался на угрожаемый участок и был убит в первые минуты сражения. Ему было всего тридцать лет. Командование принял Моро, перебросивший сюда с правого фланга двадцать две тысячи французов, которые отбросили австрийцев назад.

Суворов двинул шесть тысяч русских солдат во главе с Петром Ивановичем Багратионом и три с половиной тысячи во главе с двадцативосьмилетним Михаилом Андреевичем Милорадовичем. Но и это не помогло, французы держались стойко и оборонялись активно.

Тогда Суворов бросил в бой одновременно сорок три тысячи солдат и офицеров, перешедших в наступление по всей линии фронта. Но и они ничего не добились, ибо после девятичасового боя были отбиты на всех пунктах.

— Мои дети полагают — как, впрочем, полагал и я, когда был в их возрасте, n\'est–ce pas? — что состояние — даже и не знаю, как его назвать, — состояние бунтарского возмущения, в котором они пребывают, представляет реальную и серьезную угрозу для власть имущих. Oни думают, что все их забастовки, демонстрации и эти, как их, граффити — вы ведь так их называете? — так вот, они думают, что вся эта деятельность способна не только эпатировать общество, но и изменить его. Они отказываются понимать, что на самом деле наше общество нуждается в этих, на первый взгляд враждебных ему, возмущениях для того же, для чего монополист нуждается в конкуренте; а именно, чтобы скрыть тот факт, что он — монополист. Таким образом, и демонстранты, и те, против кого они выступают, в реальности суть взаимосвязанные элементы той самой сверхъестественной гармонии, о которой нам только что столь ярко напомнила ваша очаровательная аналогия.

Суворов остановил бой. Такого в его полувековой военной практике еще не было. Он, имея шестьдесят пять тысяч бойцов, ничего не смог поделать с тридцативосьмитысячной армией неприятеля! Тогда он приказал Меласу идти в обход правого фланга, а сам бросил в бой сорок шесть тысяч человек, как только отряд Меласа завершил обход. Одновременный удар по фронту и по правому флангу противника завершил дело под Нови.

Потери сторон оказались почти равными: около семи с половиной тысяч человек с каждой стороны. Военные историки отмечают, что какого-либо стратегического значения битва при Нови не имела, тем более что преследования отступившего противника не было — солдаты были так измотаны сражением, длившимся от восхода солнца до темноты, что традиционную идею погони пришлось оставить.

На некоторое время установилось молчание. Нарушило его презрительное фырканье Teo.

А вслед за тем из Вены поступило строжайшее повеление: наступление остановить. Часть австрийских войск была отозвана, получив назначение в новые места дислокации.

— Ты не согласен? — сказал поэт. — Quelle surprise!{41}

Teo медленно повернул голову в сторону отца.

В эти дни на Суворова пролился новый дождь наград. Более других отличился сардинский король: за взятие Пьемонта Суворов был возведен в ранг Великого маршала пьемонтских войск, гранда королевства, с потомственным титулом принца и кузена короля. Павел, поздравляя с этим Суворова, написал: «Через сие Вы и мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому что владетельные особы между собою все почитаются роднёю». Кроме того, Александр Васильевич получил от пьемонтского короля еще крест Святых Маврикия и Лазаря и цепь ордена Святой Анунциаты. Павел рескриптом от 6 сентября 1799 года велел всем своим «верноподданным присоединить в молитвах имя Суворова к имени Его», а войскам армии и флота было предписано «воздавать Суворову царские почести, согласно уставу, даже в высочайшем присутствии». Город Турин поднес Суворову золотую шпагу, усыпанную бриллиантами. В театрах читались стихи, написанные в его честь. В Англии было выбито множество медалей с его изображением.

— Что ты этим хочешь сказать? Что если Ланглуа уволили, то мы не должны ничего предпринимать? Что, если иммигрантов депортируют, а студентов избивают, мы должны молчать? Что мы должны воздерживаться от акций, потому что, — он сделал в воздухе жест рукой, — потому что, если смотреть на это сверху, откуда–то оттуда, из эфирных далей, все в мире взаимосвязано? Мы часть того, с чем мы боремся, а значит, если дойти до конца, то и бороться не стоит?

Суворов гордился итальянской кампанией 1799 года. Когда по окончании боевых действий спросил он в штабе своем, были ли за время похода какие-нибудь случаи неповиновения, то ему ответили, что не было ни одного случая.

— Я всего–то лишь утверждаю, что на вещи следу смотреть трезво.

«Теперь, — сказал Суворов, — узнаю я наше русское войско. Это дисциплине обязан я своими победами, ибо что есть войско без повиновения и каким образом могут толпы вооруженных людей направляемы быть безошибочно к назначаемой цели без власти? Наша служба легка, когда ее дружно поднимают все вместе. Нет! Греки и римляне с нами не сравнятся!»

— Значит, по–твоему, все кругом заблуждаются? Во Франции, в Италии, в Германии, в Америке?

Один венский двор был далек от восторгов. Только Вена сохраняла вид. что ничего особенного не случилось, но опасалась усиления роли России в городах Италии. Суворову вскоре было предложено, встав во главе русских войск, отправиться в Швейцарию, где находилась восьмидесятитысячная армия французского генерала Андре Массены.

Чтобы Суворов поскорее ушел в Швейцарию, австрийцы вывели оттуда почти все свои войска, оставив наедине с Массеной двадцатичетырехтысячный русский корпус генерал-лейтенанта Александра Михайловича Римского-Корсакова.

— Послушай, Teo, — устало сказал поэт. — Прежде чем браться за переделку мира, ты должен понять, что ты сам — его часть. Ты не можешь выйти за его пределы и посмотреть со стороны.

И Суворов поспешил ему на выручку.

— Зато ты у нас можешь. Не ты ли отказался подписать воззвание против войны во Вьетнаме?

Он начал Швейцарский поход, ставший венцом его воинского искусства, вознесший его выше покоренных им альпийских вершин. И эту его лебединую песню справедливо назвали «орлиным полетом».

— Поэты не подписывают воззваний. Поэты занимаются поэзией.

— «Воззвание — это тоже поэзия».

Приказ императора Франца о передислокации русских войск в Швейцарию Суворов получил 16 августа. Но он не спешил с его выполнением, ибо его войска стояли под крепостью Тортона и пока еще не могли ее взять. Как только 31 августа Тортона капитулировала, армия Суворова выступила в поход. Через шесть дней армия подошла к подножию Альп, к городку Таверна. Здесь русских должны были ждать продовольствие, фураж, орудия, мулы и лошади, которых обещал доставить Мелас. Но ничего этого не оказалось, а когда обоз прибыл, выяснилось, что доставлено меньше половины обещанного. Пришлось спешить казаков, превратив их в пехоту, и за счет казацких коней пополнить недостаток лошадей и вьючных мулов. Закончив приготовления для перехода через Альпы, Суворов распустил слух, что выступить сможет не ранее 20 сентября. А сам выступил гораздо раньше и, послав в обход Альп шеститысячный отряд генерала Розенберга, уже 10 сентября подошел к перевалу Сен-Готард, занятому восемью с половиной тысячами французов.

— Да, Teo, но и поэзия — это тоже воззвание. Спасибо за напоминание, но я еще не совсем выжил из ума. Я свои стихи пока еще помню.

13 сентября русские двинулись на перевал. Впереди шел отряд Багратиона, который, карабкаясь по страшным кручам, выбивал огнем и штыком засевшего за глыбами камней и скалами неприятеля. Упорно сопротивляясь, французы уходили от русских, пятясь к перевалу, и возле деревушки Госпис остановили русских, заняв заранее подготовленную позицию.

— Помнишь ли? — гневно вскричал Тео. — Ты написал эти строчки, а теперь отрекаешься от того, что в них сказано.

Какое–то время поэт, безмолвно покачивая головой, рассматривал своего сына. Затем он спросил, не обращаясь ни к кому в частности:

Суворов шел к этой позиции следом за неприятелем и, дойдя до Госписа, сам дважды поднимал в атаку свои главные силы, но обе его атаки были отбиты с большим для русских уроном. Потери наступающих превысили тысячу человек. В четыре часа дня Суворов повел войска в третью атаку. И в этот момент все увидели, как под низкими тучами, нависшими над левым флангом французов, на заоблачных высотах, показались солдаты Багратиона, совершившие обход противника. Почти тотчас заметили это и французы и, поняв, что оказались между двух огней, стали поспешно отходить к деревне Госпенталь. Заняв перевал Сен-Готард, Суворов дал солдатам короткий отдых в католическом монастыре капуцинов, стоявшем на самой высокой точке перевала, а затем начал спуск.

— Сколько сейчас времени?

Мэттью, который благодаря привычке не носить часов научился чувствовать время так же топко, как слепые чувствуют звуки и запахи, ответил не задумываясь:

Французы из отряда генерала Лекурба ждали русских на новой позиции. Первая попытка выбить их успехом не увенчалась. Но в семь часов вечера в тылу неприятеля появился отряд Розенберга. Батальоны Суворова бросились в штыки, сбили Лекурба с позиции и ворвались в Госпенталь.

— Двадцать пять минут десятого.

Суворов тут же послал депешу Римскому-Корсакову: «Несмотря на задержку, на следующий день рассчитываю быть у Альтдорфа».

Когда посмотрели на часы, увидели, что было двадцать две минуты десятого.

— Боже мой, — томно протянул поэт, обращаясь к жене. — Нам с тобою пора идти. Мне нужно ответить на письма. Ах, эти письма! — К поэту на миг вернулась прежняя раздражительность. — Они висят на мне, словно неоплаченные счета! А вы можете болтать тут сколько захотите.

Однако на пути к Альтдорфу Суворова ждало еще одно неожиданное препятствие. Он не ожидал встретить Лекурба, полагая, что тот ушел в долину. Но Лекурб, повторяя Суворова, за ночь перешел через дикий хребет Бетцберг в две с половиной версты высотой, без дорог, по отвесным кручам, и раньше русских занял позицию у них на пути, возле деревни Гешенен за Чертовым мостом.

Да, и пригласите Мэттью переночевать у нас, — сказал он, обращаясь к Тео. — Этот отель, должно быть, жуткое место.

Войска Суворова, выйдя из монастыря капуцинов, по дороге соединились с отрядом Розенберга и двинулись дальше правым берегом реки Рейсы. Через версту суворовцы увидели огромные отвесные утесы, спускающиеся к реке. Сквозь один из утесов был пробит туннель в восемьдесят шагов длиной, настолько узкий, что по нему могла пройти только одна навьюченная лошадь.

Oн встал, и Мэттью вдруг почувствовал, что в молодости, очевидно, поэт был весьма хорош собой. Но теперь походка у него стала такой, что глаза невольно искали на спине место, откуда должен торчать ключ, которым заводится сей механизм.

Разумеется, Лекурб занял выход из туннеля, полагая, что горсти солдат будет достаточно, чтобы не пропустить неприятеля через «Урзернскую дыру», как называли туннель местные жители. Первыми на ружейный огонь и картечь французов напоролись солдаты авангарда Милорадовича. Атаковать «дыру» в лоб было бессмысленно. Милорадович остановился и затеял перестрелку, в то время как Суворов послал в обход туннеля два отряда в триста и двести егерей, которые зашли в тыл защитникам Чертова моста, расположенного за «Урзернской дырой». Чертов мост лежал ниже туннеля, в конце крутого спуска. Мост назывался так, потому что под ним на глубине в двадцать пять метров мчалась, сдавленная скалами, бурная горная река. После Чертова моста дорога упиралась в отвесные скалы противоположного берега Рейсы, поворачивала направо и спускалась к реке, а затем, по второму мосту, можно было снова перейти на другой берег.



Первым отрядом егерей командовал полковник Трубников, вторым — майор Тревогин.

Если взирать на скатерть, о которой шла речь, откуда–то сверху, из эфирных далей, то она походила более всего на шахматную доску, на которой судьба передвигала пешки, выстраивала линии атаки, укрепляла оборону. Однако судьба для своих маневров не нуждается в чередовании черных и белых клеточек: полем ее действий может оказаться и пустыня, и океан. Шахматная сетка в данном случае — не более чем прихоть обстоятельств, которую могут оценить только знатоки.

Как только егеря Трубникова, словно снег на голову, упали на французов, солдаты Милорадовича прорвались через туннель и бросились к Чертову мосту. В это время над позицией неприятеля появились отряд Тревогина и другие отряды, посланные Суворовым следом за ним. Французы, отступая, лишь повредили мост, не успев до конца разрушить его, а это, конечно же, не сильно задержало наступление русских, которые под огнем засевших неподалеку солдат Лекурба перебросили несколько бревен, связав их офицерскими шарфами, и перебежали через мост.

Прикурив сигарету, Изабель сказала Мэттью с улыбкой:

— Ну и ну!

Французы отступали шаг за шагом, не сдавая без боя ни пяди земли. И все же русские упорно шли вперед. На следующий день Суворов занял Альтдорф и, спеша на помощь Римскому-Корсакову, решил пойти к месту назначенного заранее соединения, деревне Швиц, по самой короткой и самой трудной дороге — через хребет Росток, — используя две узкие горные тропы, по которым в это время года поднимались только самые смелые и опытные охотники за горными козами.

— О чем это ты?

Оставив для прикрытия небольшой отряд в Альтдорфе, Суворов в пять часов утра 16 сентября начал подъем в горы. Впереди снова шел Багратион. Через двенадцать часов он перевалил через хребет и вышел в Мутен — деревню, лежавшую уже в долине. Солдаты Багратиона пятнадцать верст несли на руках по горным тропам орудия и зарядные ящики. Весь их путь был усыпан трупами: солдаты срывались в пропасти, умирали от старых ран и полного изнеможения.

— Ну ладно, хватит скромничать, малыш. Почему перед нами ты никогда не демонстрировал своих блестящих философских способностей? Ты произвел на papa огромное впечатление.

— Papa еще тот козел, — сказал Teo, ковыряя зубочисткой в зубах.

В пять часов вечера Багратион выбил из Мутена французский гарнизон, и к ночи весь авангард был уже в Мутенской долине.

— Да нет, он мне понравился. И мама тоже. Они мне оба понравились.

Через три дня в долину собрались остальные войска Суворова. Но еще задолго до сбора Суворов послал вперед полковника Сычева с сотней казаков, приказав узнать, где Римский-Корсаков и что с ним.

Сычев вскоре вернулся и сообщил, что Корсаков разбит в бою под Цюрихом, а победитель его — Массена — стягивает войска к Швицу, и, таким образом, Суворов окружен. У Массены было более сорока тысяч солдат и офицеров, у Суворова — едва пятнадцать тысяч усталых, обессилевших воинов, почти без артиллерии. Суворов собрал военный совет, где единогласно было решено прорываться. Немалую роль при принятии такого решения сыграло красноречие полководца.

У Изабель, как водится, на все была своя теория.

Затем Суворов обратился к солдатам. Он сказал: «Штыки, быстрота, внезапность — вот наши вожди». И в этом не было преувеличения, ибо патроны, картечь и ядра кончились. Суворов продолжал: «Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Неприятель пьет, гуляет, ждет тебя с чистого поля, а ты из-за гор крутых, из-за лесов дремучих налети на него как снег на голову: рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться. Кто испуган, тот побежден вполовину. У страха глаза велики — один за десятерых покажется. Будь прозорлив, осторожен, имея цель определенную. Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед: поравняйся с ним, обгони — слава тебе!

— Чужие родители всегда нравятся больше своих, — сказала она, стряхивая пепел в ладошку. — А дедушки и бабушки — почему–то наоборот.

Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами — Бог перед нами. Ура! Орлы русские облетели орлов римских!»

Мэттью уставился на нее:

На следующее утро войска Суворова двинулись к Гларису. В авангарде, как и прежде, шел Багратион. Розенберг был оставлен в Мутенской долине, в арьергарде, для прикрытия.

— Знаешь, я никогда об этом не задумывался. Но это правда, истинная правда.

Массена с частью сил вышел в долину и атаковал отряд Розенберга, который не только выдержал удар, но и отбросил французов, захватив у них одиннадцать орудий. Затем он совершил стремительный переход и 23 сентября присоединился к силам Суворова, ожидавшим его в Гларисе.

— Мэттью, ты — лапочка! — сказала Изабель со своей фирменной улыбкой, превращающейся на лету в зевок. — Ну ладно, я умоталась. Пойду спать. Спокойной ночи всем!

Надев шлепанцы, она обошла вокруг стола, поцеловав сперва Teo, а затем без малейшего колебания Мэттью.

В ночь с 23 на 24 сентября войска Суворова начали свой последний переход. В арьергарде остался Багратион, не имевший ни артиллерии, ни патронов. Весь день 24 сентября он отбивал одними штыками втрое превосходящего противника. Но и Суворову пришлось не легче. Его солдаты, а вместе с ними он сам, карабкались по обледенелым заоблачным скалам, бросив всех лошадей и последние пушки. В полдень 26 сентября они добрались до деревни Панике, а к вечеру — до Иланца.

— Кстати, — бросила она уже от двери. — Ты остаешься?

27 сентября остатки голодной, оборванной, обмороженной и почти безоружной армии спустились в Кур, где впервые за три недели нашли достаточные запасы продовольствия и спокойный ночлег. На сей раз австрийцы были совершенно другими: Мелас тут же доставил амуницию, боеприпасы, продовольствие, а также лошадей и фураж. Но от предложения австрийцев воевать дальше Суворов наотрез отказался: у русских на это просто-напросто не было сил.

— Если позволите.

— Ханжа!

8 октября в Линдау как нельзя более кстати пришел рескрипт Павла, требующий прекращения поддержки австрийцев. Через два дня Павел приказал малыми переходами, щадя солдат, уходить в Россию. 29 октября в воздаяние заслуг в Швейцарском походе Суворову была оказана высшая степень почестей — присвоено звание генералиссимуса всех российских войск.



15 ноября армия двинулась в Россию. На несколько недель остановились в Чехии. 15 января, получив в Праге приказ Павла: «Идите домой немедленно», — Суворов начал свой последний переход к границам Родины.

Когда Суворов еще находился в Праге, он стал испытывать первые серьезные признаки недомогания, а потом и болезни. Заболел-то он намного раньше, еще в Швейцарии. Но, собрав все силы в кулак, потому что его здоровье было здоровьем армии, а его болезнь, если бы он ей поддался, стала бы ее немощью, Суворов держался изо всех сил, понимая, что его нервами и его несокрушимым духом живет все воинство.

Чуть позднее Teo провел Мэттью в свою комнату. Постель была не заправлена. В углу стояло фортепиано. Книжные полки заполняли книги по истории кино, монографии знаменитых режиссеров и «автобиографии» звезд Голливуда, написанные за них каким–нибудь журналистом. На стенах висели фотографии актеров и актрис: Брандо, с небрежной грацией пантеры прислонившийся к огромному мощному мотоциклу, Мэрилин Монро, стоящая над вентиляционной решеткой нью–йоркской подземки, — белая юбка полощется вокруг ее бедер, словно лепестки какой–то невероятной орхидеи, Марлен Дитрих с лицом таким белым, неживым и зернистым, что кажется, оно само по себе — уже фотография. На диване возле двери громоздились десятки номеров «Кайе дю Синема». А над кроватью, более заметный благодаря тому, что был помещен в настоящую рамочку, висел маленький овальный портрет Джин Тьерни{42} в фильме «Лаура».

А мир подействовал на него расслабляюще, да и годы давали о себе знать — приближалось семидесятилетие.

Несмотря на то, что ему не терпелось осмотреть эту комнату, которую он так часто воображал в своих грезах, Мэттью почувствовал, что его радостное возбуждение слегка омрачилось неожиданным ощущением déjà vu и какой–то мрачной убежденностью в том, что он уже бывал здесь и что в месте этом случилось нечто, сыгравшее большую роль в его жизни. Мэттью понадобилось не более пары секунд, чтобы определить источник своей тревоги. Эта незаправленная постель, эти стопки «Кайе дю Синема», эти плакаты и портрет в овальной рамке выглядели словно чудесным образом перенесшиеся через океан незаправленная постель, сваленные в кучу настольные игры, футбольные вымпелы и раскиданные по полу фотографии красивых мужчин в спальне его лучшего друга в Сан–Диего.

В Кракове он слег, но, пролежав несколько дней, велел ехать дальше. С трудом сопровождавшие Суворова довезли его до Кобрина, куда примчался из Петербурга личный врач Павла Вейкарт. На время Суворову стало лучше, и он решил ехать дальше.



Было уже за полночь. Teo, правда, еще надеялся сесть на любимого конька и провести с Мэттью всю ночь за разговором о кино, валяясь вместе на диване, а может даже и раскурить с ним косячок с гашишем.

Ему сказали, что в Петербурге его ждет триумфальная встреча — с пушечной пальбой и колокольным звоном. Однако вслед за тем пришло известие, что никакой встречи не будет. 20 марта 1800 года в приказе по армии генералиссимусу всех российских войск объявлялся выговор «за то, что он в походе имел, вопреки уставу, по старому обычаю, непременного дежурного генерала». Павел всегда был человеком крайностей, но на этот раз даже он превзошел самого себя.

Но Мэттью хотелось совсем другого: он мечтал очутиться в одиночестве и заново прокрутить в памяти все эпизоды фильма сегодняшнего дня. Поэтому он не разделял энтузиазма Teo. Будучи неискушенным актером, он деланно зевал, надеясь, что друг поймет это как прямой намек.

Когда 23 апреля безнадежно больного Суворова привезли в Петербург, ему было объявлено, что государь не желает его видеть, а еще через два дня отобрали у него адъютантов. Суворов лежал в доме женатого на его племяннице Аграфене Ивановне, урожденной княжне Горчаковой, Дмитрия Ивановича Хвостова, который был не только родственником Александра Васильевича, но и ближайшим его поверенным и другом. Хвостов, как мог, облегчал страдания больного, но болезнь брала свое, и 6 мая 1800 года во втором часу дня Суворов умер.

Наконец Teo с видимой неохотой проводил его в комнату для гостей, обставленную в спартанском духе: голый блестящий паркет, три стула с прямыми спинками, монашеская койка, над которой точно на том же месте, где в комнате Teo висела Лаура, красовалась репродукция картины Делакруа «Liberté guidant le peuple»{43}.

12 мая огромные толпы народа сопровождали гроб Суворова от дома Хвостова на Крюковом канале до Александро-Невской лавры. Ни одна газета не сообщила о его кончине, и, вопреки обычаю, не было отдано даже приказа по армии. Когда гроб с телом Суворова проносили сквозь кладбищенскую калитку, потому что ворота лавры оказались на замке, многим показалось, что гроб застрянет и не пройдет. И тогда один из солдат-ветеранов громко сказал: «Это Лександра-то Васильевич не пройдет? Не бойсь, пройдет. Везде проходил!»



…Его похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. И лишь через много лет положили над ним гранитную плиту, на которой были написаны всего три слова: «Здесь лежит Суворов».

Предоставленный самому себе, Мэттью лениво разделся и начал прокручивать в проекторе своего воображения еще не смонтированный ролик хроники прошедшего дня. Детали выступали перед ним как отдельные кадры на кинопленке, когда ее просматривают на монтажном столе: «Gilles»{44} Ватто в Лувре, поцелуи, которыми они обменялись, выйдя из музея, и перипетии столкновения на эспланаде. Яростным усилием воли он попытался изгнать эти фрагменты из поля своего внутреннего зрения. Его не удовлетворяло это собрание кульминационных моментов — ему требовались все кадры без исключения, расположенные в правильном порядке и прокрученные с правильной скоростью.

…25 ноября 1772 года Суворов писал своему другу генерал-майору Александру Ильичу Бибикову, которого искренне почитал и глубоко любил: «Служа августейшей моей Государыне, я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди которого я находился. Неудачи других воспламеняли меня надеждою. Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя была суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд».

Повинуясь нелепому порыву, он перекрестился на «Свободу» Делакруа, прочитал молитву и, в одних трусах, забрался в постель. В полутьме он различил тихий шелест штор у окна в дальнем конце комнаты. Он закрыл глаза. Шторы разъехались в стороны. Фильм начался.



Анекдоты о Суворове

Позднее, когда хроника прокрутилась перед его глазами до конца, Мэттью проснулся. Какое–то мгновение он не мог сообразить, где находится. Затем вспомнил. Еще через мгновение Мэттью понял, почему проснулся: ему хотелось в туалет, а Teo забыл показать, где тот находится.

Он поспешно натянул на себя одежду, вышел в коридор и сразу же заблудился. Он был совершенно не способен представить себе топографию этой похожей на улей квартиры. Первый коридор под прямым углом переходил во второй. Первая дверь налево была приоткрыта. Он осторожно толкнул ее и заглянул внутрь.

Ванна, умывальник, вешалка для полотенец. Он включил свет, затворил за собой дверь и закрыл ее на защелку.

Но оказалось, что он попал в ванную комнату, туалета в ней не было. Впрочем, несколько месяцев, прожитых в убогом отеле на Левом берегу, приучили Mэттью пользоваться для этих целей умывальником. Он открыл кран холодной воды, поднялся на цыпочки и помочился в раковину.

Вернувшись в коридор, он попытался отыскать дорогу назад. Воздух в доме, казалось, превратился в камень. Впереди он заметил дверь, из–под которой сочился голубоватый свет. Он беззвучно подкрался к ней и, еще раз оглянувшись назад, открыл дверь.

Но это оказалась не его комната, а спальня Teo. Голубой ночник бросал свет на постель. И кого он увидел там? Teo и Изабель.

Автор предлагает вашему вниманию, уважаемые читатели, в виде дополнения к тому, о чем вы уже узнали, пестрый калейдоскоп фактов, писем, неповторимых суворовских высказываний, воспоминаний и его восторженных характеристик.

Изабель выглядела как женщина с картины Балтуса{45}. Она раскинулась на кровати, наполовину прикрытая простынями: все ее тело, застывшее в причудливой позе, казалось, выражает ту апатию, которая наступает после экстаза, ее очаровательная взъерошенная головка покоилась на подушке, локон прикрывал лицо. На ней была простая белая ночная рубашка и трусики. На вид Изабель можно было дать лет четырнадцать, не больше.

Они позволят воссоздать многосторонний, яркий, не-обычайно оригинальный образ удивительного человека — от раннего детства и до самой смерти.

Некоторые из них добавят к портрету Суворова черты, о которых прежде не говорили, боясь отступления от традиционного облика полководца, теперь же у нас есть возможность сказать правду и быть верно понятыми.

Рядом с ней покоился обнаженный Teo. Он тоже спал, засунув одну ногу под простыню, что придавало ему вид Арлекина в разноцветных панталонах: правая, голая, нога казалась в полумраке темной, покрытая же одеялом левая — белой. Лодыжка свисала с края кровати. Он спал на спине, подложив руки под голову, как спят, лежа на земле, и в подмышечных впадинах виднелись темные кустики волос. Темный же перевернутый треугольник внизу скрывала простыня, накинутая на ногу.

Автор свел их в самостоятельный раздел, назвав «Анекдотами о Суворове».

Самое странное в этом зрелище состояло в том, что невозможно было понять, какие из видневшихся в полутьме конечностей принадлежат брату, а какие — сестре.

Во времена Суворова и на протяжении XIX века анекдотом называли короткий, сжатый рассказ о замечательном или забавном случае, произошедшем, как правило, со знаменитым человеком — государственным деятелем, актером, писателем, ученым.



Именно в этом, изначальном смысле автор и употребляет слово «анекдот». Собранные вместе анекдоты позволят вам лучше представить себе буквально все стороны бытия XVIII века, его краски, социальные контрасты, его культуру, его хижины и дворцы, короче — жизнь этого изумительного столетия во всех ее проявлениях.

Мэттью долго простоял в неподвижности на пороге комнаты, зачарованный даже не телами, переплетенными так, словно это были жертвы автомобильной катастрофы, а древней загадкой Андрогина.



Затем наконец он осторожно прикрыл дверь и крадучись побрел по коридору.

Ответ семилетнего Сашеньки



Когда Сашеньке Суворову было семь лет, ему за примерное поведение в течение дня дали два яблока. Его учитель французского языка, присутствовавший при этом, сказал мальчику: «Я дам тебе еще одно яблоко, если ты скажешь мне, где есть Бог». Сашенька ответил мгновенно: «Я отдам Вам оба мои яблока, если Вы скажете мне, где Бога нет».

Когда на следующее утро Мэттью открыл глаза после ночи беспокойного сна, он увидел на своей кровати Изабель, которая стояла над ним на четвереньках с таким видом, словно собиралась наброситься на него. Она была в старом домашнем халате ужасного коричневого цвета, с расшитыми тесьмой обшлагами и лацканами, напоминавшими своей пышностью аксельбанты на мундирах опереточных гусар. Только кусочек пастельно–белого бедра говорил о том, что под халатом на ней по–прежнему были те же простые белые трусики и ночная рубашка, что и ночью.



Он не имел ни малейшего представления о том, как давно она пришла, а спросить попросту не успел, потому что, как только он открыл глаза, Изабель приложила указательный палец к губам и повелительным голосом гипнотизера прошептала:

Метод изучения языка

— Не двигайся. Молчи. Я тебе приказываю.

Суворов очень любил и прекрасно знал инженерное дело. Объясняя, откуда у него такие познания, он говорил, что его отец Василий Иванович Суворов перевел по распоряжению Петра I книгу великого французского фортификатора маршала Вобана «Способы укрепления городов» и учил Суворова-сына французскому языку по этой книге, сравнивая русский текст с оригиналом. Отсюда и началось познание будущим великим полководцем фортификации и военно-инженерного дела.

Высунув кончик языка, она недрогнувшей рукой, похожая не то на любопытного мальчишку, не то на хирурга, погрузила палец в мягкую складку в уголке левого глаза и медленно, жадно и аккуратно извлекла оттуда хрупкий крошечный сталактит сна. Поднеся к лицу кончик пальца, она подвергла его тщательному изучению, затем встряхнула и повторила ту же операцию с правым глазом, достав из него такой же коричневатый комочек. Две эти сонные корочки выглядели крохотными на пальце Изабель, но Мэттью почувствовал облегчение, словно у него из каждого глаза вынули по игральной кости.



Завершив операцию, она грациозно откинулась назад, уселась на корточки и сказала:

Встреча с земляком

— Доброе утро!

В 1760 году молодой Суворов ездил курьером в Берлин и там встретил русского солдата. Он тотчас же сердечно обнял и расцеловал земляка. Через много лет, вспоминая об этом, Суворов говорил: «Если бы Сулла и Марий встретились на Алеутских островах, то соперничество между ними пресеклось бы: патриций обнял бы плебея, и Рим не увидел бы кровавой реки».

Мэттью приподнялся на подушке, натянув на себя простыню, потому что на нем не было ничего, кроме трусов.



— Изабель, какого черта ты это сделала?

«Победителя не судят»

— Мой маленький Мэттью, — весело отозвалась она. — Я всего лишь убрала сон из твоих глаз. Ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? Teo позволяет мне делать это каждое утро, но у тебя такие огромные карие глазищи, что я с радостью сделала бы это во второй раз прямо сейчас.

— Но… но тебе это не кажется странным?

— Странным? — переспросила Изабель, спрыгивая на пол. — А что, тебе не понравилось?

«Победителя не судят», — якобы написала Екатерина II, когда получила рапорт о самочинных действиях Суворова на театре военных действий против Турции, действиях, завершившихся успешной атакой и взятием крепости Туртукай. И хотя историки оспаривают существование такой резолюции, считая это утверждение относящимся к устной традиции, оно стало «крылатым» выражением.

— Должно было понравиться?