Характеристика взрослого, заведомо далекого от невинности, как наивного ребенка, — одна из «архиострот» Бендера. Ср. выдачу Воробьянинова за мальчика в ДС 31; намерение купить Балаганову матросский костюмчик в ЗТ 25; обращения к спутникам вроде «Ах, дети, милые дети лейтенанта Шмидта…» в ЗТ 6 или «…наш детский утренник посетит одна девушка…» в ЗТ 24 и др. [см. Щеглов, Семиотический анализ…, а также ЗТ 25//1 и др.].

8//19

— Тяжелое наследие царского режима? — «Тяжелое», «проклятое» наследие — клише послереволюционных лет. Ср. «Глухонемота — тяжелое наследие капиталистического строя» [КН 16.1930]. «Ибо в чем корень зла? В проклятом наследии прошлого — в нашей некультурности» [Селищев, Язык революционной эпохи]. «Граждане свободной России! Покупайте на счастье наследие проклятого режима в пользу геройских инвалидов» [Бабель, Беня Крик // Забытый Бабель — о продаже кандалов, Одесса, 1917]. «Антисемитизм — одно из позорных наследий, еще не изжитых в нашей стране» [рец. С. Борисова на книгу об антисемитизме, НМ 04.1930]. В пародийном отражении фельетониста: «Нам неизвестно, существует ли где-нибудь научный институт, который занимается изучением и регистрацией наследий проклятого прошлого, а также борьбой с таковыми» [В. Ардов, Восторг //В. Ардов, И смех и грех]. «Масло, сахар, яйца и прочее наследие старого режима», — шутили эстрадные конферансье в тощие годы первой пятилетки [Grady, Seeing Red, 306].

Этот штамп не являлся советским неологизмом; ср. у кн. А. В. Оболенского: «Император Николай II получил тяжелое наследие» [Мои воспоминания, 90].

8//20

Застенчивый Александр Яковлевич… пригласил пожарного инспектора отобедать чем бог послал. В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки… — «Чем Бог послал» — фигура скромности при приглашении к обильной трапезе. Встречается у Пушкина: «Угощу чем Бог послал» [Гробовщик]. В пьесе В. Киршона «Хлеб» (1931) коммунист Раевский в голодный год коллективизации заходит в дом кулака Квасова, тот предлагает ему покушать «что Бог послал», прибедняясь: «пища у нас деревенская…». Дочь кулака ставит на стол сметану, хлеб, масло, творог, пышки; Раевский изумлен: «Роскошная пища» [картина 3]. Как многие речевые штампы, данная фраза была популярна и у сатириконовцев.

Ироническая буквализация «Бог послал то-то и то-то» не нова. Ср.: «После музыки хозяин позвал закусить, чем Бог послал. Бог послал немного: две селедки, блюдо жареной говядины, груду хлеба, две бутылки водки и батарею бутылок пива» [Н. Гарин-Михайловский, В сутолоке провинциальной жизни]. У А. И. Куприна в сходном с ДС контексте — подкуп ревизора — читаем: «Скромная трапеза состояла из жареных устриц, бульона с какими-то удивительными пирожками… холодной осетрины и… спаржи» [Негласная ревизия; курсив Куприна].

В учрежденческой культуре тех лет обед входил в протокол приема ревизоров и не обязательно означал подкуп. Ср. в романе О. Савича «Воображаемый собеседник» [1928, гл. 1] описание безупречного советского треста, где одной из служебных обязанностей курьера была «помощь кухарке при изготовлении обеда для ревизоров». Сатирические оттенки этого обычая, конечно, не могли укрыться от юмористов, например: «— Там ревизионная комиссия пришла. — Просите! У меня все готово» [на рисунке К. Елисеева обильно накрытый стол; КП 44.1926]. Сходный с данной главой ДС сюжет (посещение ревизорами семейной «коммуны им. Октябрьской революции», включая и трапезу «чем Бог послал») имеет рассказ В. Катаева «Товарищ Пробкин» [1924; Собр. соч., т. 2].

8//21

— Знаю, знаю, воке гуманум. — Vox humana — органный регистр.

8//22

— Смешно даже [— бормотал Паша Эмильевич]. — Грустно, девицы, — ледяным голосом сказал Остап. — Это просто смешно! — повторял Паша Эмильевич. — Замечание Остапа восходит к «Русской песне» А. А. Дельвига: Скучно, девушки, весною жить одной, / Не с кем сладко побеседовать младой.. (1824). Стихотворение входило в песенники в течение всего XIX в. [см. Песни и романсы русских поэтов, 1002]. Бендер процитирует его еще раз [см. ДС 34//4]. В сочетании с репликами Паши Эмильевича получается реминисценция из Лермонтова: Все это было бы смешно, / Когда бы не было так грустно (ассоциацию подсказал А. К. Жолковский).

8//23

…Пеногон-огнетушитель «Эклер» взял самое верхнее фа, на что способна одна лишь народная артистка республики Нежданова… После этого работа «Эклера» стала бесперебойной. — Нежданова, Антонина Васильевна (1873–1950) — певица, колоратурное сопрано. Звание народной артистки получила в 1925, когда его имели всего несколько деятелей искусства (Ф. Шаляпин, Л. Собинов, немного позже В. Качалов и К. Станиславский). «В расцвете моей артистической деятельности предельная высота моего голоса доходила до трех-чертного фа» [Нежданова, 158]. Имя певицы ассоциируется с темой радио, по которому часто передавалось ее пение.

«Бесперебойный» — один из «стертых пятаков» агитпропа: «Обеспечить бесперебойный ход экспортно-импортных операций» [Пр 18.05.27].

8//24

А Пашка-то Мелентьевич, этот стул он сегодня унес и продал. Сама видела. — В искажении старухой имени (Эмильевич — Мелентьевич) соблюдена просторечная тенденция, что видно, например, из старого фельетона, где девушку по имени Эмилия простолюдины именуют Маланьей [И. Архипов, Выигрыш // Н. Архипов, Юмористические рассказы].

8//25

В коридоре шла ожесточенная борьба с огнетушителем. Наконец, человеческий гений победил… — Юмор в сатириконовском стиле, ср.: «Так еще лишний раз восторжествовал гений человека над темными силами природы» [Тэффи, Погода]. Сатириконовское влияние в истории с огнетушителем «Эклер» довольно явственно. В известном рассказе А. Аверченко «Отец» сходным образом ведет себя колоссальный умывальник, то отказываясь работать, то вдруг со свистом устремляя на людей горизонтальную струю воды. «Человек, побежденный умывальником» с криком отскакивает в сторону и убегает. Вся семья, окружив умывальник, «делает форменную облаву» на увертливую струю — ср. коллективную борьбу с взбунтовавшимся «Эклером».

8//26

Теперь он пошел в монахи — сидит в допре. — Допр — дом предварительного заключения. (У некоторых комментаторов данное сокращение раскрывается иначе; ср., однако, именно такую его расшифровку в мемуарах С. Липкина [Квадрига, 236]; время — лето 1925). От данной фразы может идти ассоциативная нить к упоминаемому выше певцу М. Баттистини, о котором пресса сообщала, что он «потеряв голос, постригся в монахи» [см., например, См 26.1927; Пр 05.07.27]. Разговоры о принятии той или иной знаменитостью монашества вообще были в ходу: то же писали о Чан Кайши и о румынской королеве Марии [Окно в мир, Ог 02.10.27].

8//27

Ты кому продал стул? — Сцена Бендера с Пашей Эмильевичем, реакция последнего («Мне ваши беспочвенные обвинения странны…» ², за чем следует угроза побоев и беспрекословное выполнение требований собеседника), напоминает объяснение Пьера с Анатолем Курагиным после попытки похищения Наташи [Война и мир, II.5.20].

8//28

— Удар состоялся, — сказал Остап, потирая ушибленное место, — заседание продолжается! — «Заседание продолжается», одно из фирменных выражений Остапа [кроме данного места, в ДС 6; ДС 21; ЗТ 7; ЗТ10; ЗТ14; ЗТ 22], — «историческая» фраза, произнесенная председателем палаты депутатов Шарлем Дюпюи после взрыва бомбы, которую бросил в зале французского парламента анархист Огюст Вайян 9 декабря 1893: «Messieurs, la séance continue!» Убитых не было; несмотря на многочисленные призывы о снисхождении, Вайян был казнен по приговору суда в феврале 1894 [см. Maitron, Le mouvement anarchiste, 230; на эпизод Вайян-Дюпюи указал комментатору Д. Аране].

Слова «Заседание Государственной думы продолжается» пресса приписывала председателю первой Государственной Думы С. А. Муромцеву, когда депутаты распущенной Думы собрались в Выборге 10 июля 1906. «Левые эсеры ушли. Заседание съезда продолжается», — заявил председатель V съезда Советов Я. М. Свердлов во время попытки левоэсеровского переворота 6 июля 1918. Ранее в том же году эпизод с террористическим актом Вайяна был изложен в статье В. Степанова «Заседание продолжается». Фраза вошла в язык и употреблялась в политической жизни и журналистике в значении «business as usual, невзирая на нарушение нормального порядка вещей». Ею было озаглавлено письмо издателя «Сатирикона» М. Г. Корнфельда в редакцию отколовшегося «Нового Сатирикона»; смысл письма был в том, что несмотря на раскол, традиции журнала должны продолжаться. Фраза получила хождение и за рубежом. [Муромцев, Свердлов, Степанов — см. Душенко, Заседание продолжается; В. Степанов — Пр 18.02.18; М. Корнфельд — НС 01.1913; зарубежье — мемуары А. Дикгофа-Деренталь в кн.: На чужой стороне, т. 2, Берлин-Прага, 1923, 69].

Независимо от французского эпизода, метафору продолжающегося заседания находим у Л. Н. Толстого: «Один вид [Шварца] говорил: инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом для признания порядка заседания нарушенным…» [Смерть Ивана Ильича, гл. 1].



Примечания к комментариям

¹ [к 8//13]. Приведем примеры других юморесок на тему радиорепродуктора:

«Из зала суда. — Вы обвиняетесь в том, что на углу двух шумных улиц горланили разные песенки! Вы обвиняетесь в том, что, собирая вокруг себя народ, вы тем самым мешали движению! Вы обвиняетесь еще в том, что благодаря этим скопищам вы помогали карманникам орудовать вовсю! И, наконец, вы обвиняетесь в том, что имеете постоянные сношения с заграницей! Встаньте, обвиняемый!

Но обвиняемый не может стоять. Он может только висеть, да и то, если его привинтить. Он — громкоговоритель с угла бывш. Невского и бывш. Михайловской» [Пу 36.1926].

«Громкоговоритель: Стойло для коров должно быть сухое, просторное, светлое…» На рисунке — громкоговоритель, установленный на улице вблизи окон жилого дома; спасаясь от него, жильцы спешно закладывают окна подушками, прячутся под одеяла, затыкают уши и т. п. [Н. Радлов, Смертоносные звуки, См 37.1926].

ГОРЕ ОТ РАДИО

(монолог современного Чацкого)



Не образумлюсь! Виноват!
И слушаю — не понимаю!
Как будто я попал из рая прямо в ад…
Растерян мыслями… Трем станциям внимаю.
Слепец! Я в чем искал забвенья от трудов!
Спешил, летел, дрожал… Вот передача близко!
Но кроме воя, скрежета и писка
Не слышу ничего уж больше двух часов!
Ах, кончится когда столпотворенье это?
«Поверка времени». «Простые дроби». Нет!
Я не могу! Смешалось «Риголетто»
С обзором завтрашних газет!
«ХорМГСПС»… «У микрофона Жаров»!
В душе и в голове один сплошной туман…
Что слушать мне: «Час мемуаров»
Или «Борьбу с болезнями семян»?
Цвиленев с Гуриным!.. Знакомы эти лица!
Что нынче нам расскажут молодцы?
«Корове лучше осенью телиться…»
«Советы, как самим затачивать резцы…»
«Как повести борьбу в деревне с колдунами…»
«Что лучше собирать — железо или медь?..»
«Профцикл!» «Час октябрят». «Реклама». «Пойте с нами»!
Я — не хочу и не могу я петь!
Во время лекции «Как сохранять сметану»
То флейта слышится, то будто фортепьяно…
Слились в одно — в который раз —
И «Агроцикл», и «Сильва», и «Рабгаз»!
Я какофонию не в силах слушать эту!!
Эй!.. Скорой помощи карету!!! [Чу 07.1929]



² [к 8//27]. Ср. несколько похожий плеоназм: «Нелепые претензии, лишенные логики» — в фельетоне А. Зорича о реакции бюрократов на жалобы трудящихся [Чу 11.1929].

9. Где ваши локоны?

9//1

Золотые битюги… — Битюг — «сильная ломовая лошадь особо крупной породы; от названия реки Битюг в Воронежской обл., издавна известной коневодством» [ССРЛЯ, т. I]. «Ломовики с их громадными «качками», с колесами в рост невысокого мужчины, с дугами толщиной в мужскую ногу, с конями-битюгами, важно шествовавшими на мохнатых, обросших по «щеткам» длинной шерстью ногах» [Успенский, Записки старого петербуржца, 102].

9//2

Приехав в родной город, он увидел, что ничего не понимает. — Растерянность Воробьянинова понятна — как и другие российские города, Старгород должен был стать иным за послереволюционные годы. Массовые перемены в названиях и функциях старых зданий воспринимались многими как удивительный маскарад. «Переменилась Пермь на советский трудовой лад», — торжествующе пишет в очерках «По советской земле» В. Каменский. «Например: где жил и царствовал губернатор — там медико-санитарный отдел и на заборе написано «Береги здоровье!» Где была женская гимназия Барбатенко — там ГПУ. Где была Мариинская гимназия — там Дворец труда. Где была земская управа — там университет. Где было дворянское собрание — там клуб красноармейцев» и т. п. [НМ 04.1925]. В том же духе описывает М. Кольцов новую Эривань: «Раньше эта улица называлась Московской, теперь… Советской. Там, где жил губернатор, теперь партийный комитет; там, где мужская гимназия, — исполком; в особняке бывшей купчихи — Рабоче-крестьянская инспекция; там, где была почтовая контора, — теперь финотдел и суд» [18 городов].

9//3

В прежнее время, проезжая по городу в экипаже, он обязательно встречал знакомых или же известных ему с лица людей. Сейчас он прошел уже четыре квартала… но знакомые не встречались. — Ср. в записках В. В. Шульгина о его нелегальном приезде в Киев: «Я подумал о том, что за 10-дневное пребывание, из которого 6 дней я непрерывно шатался по улицам, я не встретил ни одного знакомого лица. В любом большом городе Европы это было бы невозможно: кого-нибудь я бы узнал или кто-нибудь меня бы узнал. А здесь… никто, можно сказать, даже не чихнул. Вот тебе и родной город» [Три столицы].

В «Путевых картинах» Г. Гейне описано сходное возвращение на родину: «Если и встречались мне на улице знакомые, то они не узнавали меня, и самый город глядел на меня чужими глазами. Многие дома были выкрашены заново (ср. далее в ДС: «Весь город был другого цвета. Синие дома стали зелеными, желтые — серыми…»), из окон выглядывали чужие лица» [Идеи. Книга Le Grand, гл. 10]. В романе Ж. Жироду [см. ДС 11//2] рассказчик, не раз бывавший в довоенной Германии, заходит в знакомое кафе в послевоенном Мюнхене, но не видит ни одного из завсегдатаев, которых встречал там 15 лет назад [гл. 2].

Параллели к ДС содержит также «Рип Ван Винкль» В. Ирвинга. Герой возвращается в родные места после 20-летнего сна, во время которого, как и у соавторов и Жироду, произошли война и революция. «Подойдя к деревне, он встретил многих людей, но среди них не было ни одного знакомого, что его несколько удивило, ибо он думал, что лично знает всех в округе». Как и Воробьянинова, его принимают за эмигранта и шпиона.

9//4

…С каланчи исчезли бомбы, по ней не ходил больше пожарный… — В дотелефонную эпоху сигнал о пожаре давался не с места бедствия, а с каланчи, на которой день и ночь дежурил часовой. Заметив где-либо признаки пожара, он дергал за веревку колокола, висевшего во дворе части. Когда пожарные по сигналу выбегали во двор, он сообщал им район пожара и его размеры по пятибалльной шкале. Ностальгически вспоминает мемуарист о фигуре часового:


«На самой вышке, обведенной незамысловатой решетчатой оградой, с утра до вечера и с вечера до утра, равномерно, как маятник, взад и вперед, во всем своем непревзойденном величии, шагал тот самый красавец-пожарный, без которого не было бы ни города, ни уезда, ни красоты, ни легенды» [Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 8].


В его ведение входили бомбы (шары), число которых указывало, в каком из пожарных участков города замечен огонь.


«Москвичи оповещались о пожарах вывешиванием над каланчами на канатах рычага черных кожаных шаров размером с человеческую голову. У каждой части был особый знак: один шар — это означало центральную часть, так называемую «городскую», у других были два, и три, и четыре шара, некоторые части обозначались шарами с интервалами, некоторые с прибавлением крестов и т. д. А когда пожары становились угрожающими, то вывешивался еще и красный флаг. Это означало — «сбор всех частей»» [Телешов, Записки писателя, 243].


То же значение, что и флаг, имел черный куб. Шары оповещали также о сильном морозе — ниже 15° по Реомюру, — когда отменялись уроки в школах [Пастернак, Воспоминания, 66; Успенский, Записки старого петербуржца, 161, и др.].

Вся эта система сигнализации многократно упоминается в художественной литературе:


«На каланче Александровского участка висело два черных шарика, означавших, что во второй части — пожар» [Катаев, Белеет парус…, гл. 28–29]. «В январские морозы каланча выбрасывает виноградины сигнальных шаров — к сбору частей» [О. Мандельштам, Египетская марка, гл. 5]. Отметим у поэта ассоциативную цепочку между данным образом и строками Шевелящимися виноградинами / Угрожают нам эти миры (Стихи о неизвестном солдате): и там, и здесь метафоризированы взятые в двух разных смыслах «бомбы».


9//5

…Из-за угла показался стекольщик с ящиком бемского стекла… — Бемское (богемское, от Bohmen) стекло — сорт шлифованного оконного листового стекла. «Качества хорошего бемского стекла: бесцветность и отсутствие пузырей, волнистой поверхности и радужных полос» [БСЭ,1-е изд., т. 5].

9//6

За ним выбежали дети… с книжками в ремешках. — Принадлежность гимназиста — «клеенчатая книгоноска, за ремешки которой был заложен пенал с переводной картинкой на крышке» [Катаев, Сухой лиман, гл. 8]. Ср. у А. Ахматовой: В ремешках пенал и книги были… Будучи старым, еще общеевропейским элементом школьной культуры (мы видим ее, например, у детей на так называемых «викторианских scraps» — цветных рельефных литографиях 1880-90-х гг.), книгоноска дожила в СССР по крайней мере до 1930-х гг. [Гранин, Ленинградский каталог, 485].

9//7

Московская гайзета «Звестие», журнал «Смехач», «Красная нива»!.. — Ср. сходные выкрики газетчиков на крымском пляже: ««Правда»! «Звистия»! Московские, харьковские!» [А. Жаров, Под солнцем юга, ТД 06.1927]. Тот же набор в рассказе М. Слонимского «Машина Эмери» (1924): «Московские, харьковские газеты… Возьмите «Известия»! «Красную Ниву!»» Для выкриков мальчишек-газетчиков, как их передают писатели, характерны коверканье слов, диалектизмы, украинизмы: ««Вичерняя Москва!», «Вичирняя» Красная газита»!»… Умористическа газита «Пушка»!» и т. д. [В. Шибанов, Из-под власти улицы, Ог 25.08.29; Шефнер, Имя для птицы, 456; место — Ленинград, 1926].

Журнал «Смехач» выходил в 1924–1928. Соавторы опубликовали в нем ряд фельетонов (наиболее интенсивное сотрудничество — в 1927–1928). «Красная Нива» — московский еженедельник (изд. «Известий», 1923–1931). Наряду со своим ленинградским близнецом «Красной панорамой», был одним из самых пестрых, занимательных и высоких по художественно-литературному уровню тонких журналов. В них уделялось большое место науке, искусству, историческим материалам, мировым событиям, печатались рисунки лучших графиков; цветные литографированные обложки журнала с 1926 г. исполнялись известными художниками тех лет. Общий стиль «Красной Нивы» и «Красной панорамы» (за вычетом обязательного налога революционной тематике) был доброжелательным, недогматичным, направленным на всестороннее просвещение читателя. Очерки, фотографии, рисунки «Красной Нивы» — увлекательный источник для изучения жизни и культуры 1920-х гг.

9//8

Потрясая город, проехал грузовик Мельстроя. — Мельстрой — «трест, затем акционерное общество по строительству мельниц и зерновых агрегатов, по их оборудованию и торговле техническими принадлежностями… Мельстрой был привилегированной организацией и располагал редкими тогда в СССР тяжелыми грузовиками» [Одесский и Фельдман, ДС, 476].

9//9

— Я вам морду побью, отец Федор! — Руки коротки, — ответил батюшка. — Эта комичная перебранка — угроза и ответ на нее — восходит к Гоголю. Ср.: «Ступайте, Иван Иванович, ступайте! да глядите, не попадайтесь мне: а не то я вам, Иван Иванович, всю морду побью!» [Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем]. «Городничий:…Я вас под арест… Почтмейстер: Коротки руки!» [Ревизор]. Оба выражения встречаются в классике и позже: «Если ты, мерзавец, будешь еще много разговаривать, то я тебе всю морду побью» [Чехов, Моя жизнь, гл. 7]. «Шалишь, князья Утятины / Останутся без вотчины? / Нет, руки коротки» [Некрасов, Кому на Руси жить хорошо: Последыш, гл. 2]. «Руки коротки», — отвечает Счастливцев Несчастливцеву на угрозу «убить» его [Островский, Лес].

Ср. в современной ДС юмореске перебранку, возникающую между актерами во время спектакля вне связи с текстом пьесы:


«— Постой, постой, язва, — переждав аплодисменты, продолжал капиталист, — мы тебе хвост прижмем!
Революционерка, звеня кандалами, ссучила на обеих руках по кукишу: — Видел? Вот!
Руки коротки! Хам!» [В. Ардов, Сцена и жизнь, Ог 10.06.28; см. также ЗТ 1//13].


9//10

Раньше это делали верблюды, / Раньше так плясали ба-та-ку-ды, / А теперь уже танцует шимми це-лый мир… — Шимми — танец, повальное увлечение эпохи нэпа; подобно танго, породил свою собственную микрокультуру (моды на одежду и обувь, городской фольклор, нашел себе дорогу в городские дворы в исполнении бродячих шарманщиков… Напеваемая Остапом модная песенка о шимми из оперетты И. Кальмана «Баядерка» всплывает также в комедии А. Н. Толстого «Чудеса в решете» (1926), где ее поет аферист Рудик: Шимми, безусловно, / Гвоздь сезона, / Шимми — модный танец / Из Бостона, / Все танцуют шимми / На последний грош…

Ботокудами называлась группа племен южноамериканских индейцев; слово botocudo — прилагательное причастной формы от португальского botoque — «затычка»; название дано индейцам, «носившим такое украшение вставленным в нижнюю губу» [Вентцель, Комм, к Комм., 42].

Ср. то же выражение применительно к фокстроту: «Этот танец танцует сейчас весь мир» [Заяицкий, Баклажаны].

9//11

…Пещера Лейхтвейса. Таинственный соперник. — «Пещера Лейхтвейса, или 13 лет любви и верности под землею» — один из копеечных романов с продолжением, наводнявших книжный рынок в предреволюционное десятилетие. Наряду с такими не менее знаменитыми сериалами, как апокрифические Шерлок Холмс, похождения сыщиков Ника Картера и Ната Пинкертона «и тому подобным чтивом, засорявшим и отравлявшим мозги детей» [Ефимов, Мой век, 10; см. также ДС 34//17], «Лейхтвейс» был любимым чтением кухарок, горничных и гимназистов. Роман, автором которого значится В. А. Редер, печатался петербургским издательством «Развлечение» в 1909–1910. Действие происходит в XVHI в.; Лейхтвейс — немецкий аристократ, своего рода Дубровский, изгнанный из общества по обвинению в преступлении, но в действительности виновный лишь в спасении своей возлюбленной от нежеланного брака. Он становится разбойником, борется с несправедливостью, помогает бедным и угнетенным и становится на защиту женщин. Вместе с графиней Лорой фон Берген, которая становится его женой, он ведет борьбу со своими врагами из подземного убежища [Brooks, When Russia Learned to Read, 148–149,430].

Подросткам десятых годов на всю жизнь запомнился «разбойник Лейхтвейс, черногривый, с огненным взглядом, в распахнутой разбойничьей куртке, из-под которой был виден торчавший за поясом кинжал. Украденные Лейхтвейсом красавицы в изодранных платьях и с распущенными волосами были изображены на раскрашенных обложках» [Каверин, Освещенные окна, 102].

10. Слесарь, попугай и гадалка

10//1

Два… этажа, построенные в стиле Второй империи, были украшены побитыми львиными мордами, необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева. — Михаил Петрович Арцыбашев (1878–1927) — автор романа «Санин» (1907), считавшегося в 10-е годы последним словом порнографии. Эмигрировал. Дом с кронштейнами в виде львиных морд, похожих на бородатое лицо, есть в Одессе (известное административное здание на Приморском бульваре, архитектор Шейрембрандт). Ср. родственный юмор у Чехова — портрет писателя Лажечникова вместо иконы [Неудача].

10//2

…В трехкомнатной квартире жил непорочно белый попугай в красных подштанниках. — Образ дамы из «бывших», находящей утешение в обществе попугая, есть и у других советских авторов. Каждый такой попугай наделен собственным словом или выражением. В рассказе В. Лидина «Ковчег» генеральша с попугаем живет в коммунальной квартире и имеет неприятности с властями, так как птица кричит: «Боже, царя храни!» [в его кн.: Мышиные будни]. В рассказе Б. Лавренева «Погубитель» (1928) бывшая баронесса держит попугая, выкрикивающего: «Олухи, болваны, мерзавцы!»

Старая женщина (в особенности колдунья, гадалка) с попугаем (непременно кричащим) или иной птицей — фигура, распространенная и за пределами советской литературы. Мы находим ее, например, в «Балладе о седой госпоже» А. Вертинского («седой попугай» старой одинокой владелицы замка); в фильме «Blithe Spirit» по пьесе Н. Кауарда (гадалка с попугаем); в новелле Л. Тика «Белокурый Экберт» (говорящая птица в клетке у старухи в лесу); в повести И. Бунина «Лика» (одинокая старуха-ростовщица «страшного восточного вида… в пустом доме которой, загроможденном разным музейным убранством, весь день диким и мертвым голосом кричал попугай» — очевидная ведьма); в «Огненном ангеле» В. Брюсова (ворожея с котом и белым дроздом в клетке в гл. 2); в выражении «Старухина птица» (название одной из главок «Феодосии» О. Мандельштама) и др.

По-видимому, мотив восходит к фольклорным представлениям о бабе-яге или ведьме, имеющей в своем распоряжении животных и птиц [см. Пропп, Исторические корни волшебной сказки, 62], о чем напоминает и выбор попугая как птицы вещей, мудрой (ср. попугая у шарманщиков и предсказателей, вытаскивающего билетики). Попугая может иметь и герой мужского пола с колдовскими и инфернальными атрибутами — ср. Джона Сильвера в «Острове сокровищ», попугай которого кричит «Пиастры!» (о демонических чертах Сильвера см. ДС 34//2).

В советской литературе, как легко видеть, эти древние ассоциации с «другим миром» работают на политическую мифологию, издевательски маркируя классово чуждых персонажей.

10//3

…Репродукция с картины Беклина «Остров мертвых» в раме фантази… — Речь идет о знаменитой в начале века картине швейцарского художника Арнольда Бёклина «Остров мертвых» (1880). На Картине — мрачная скала, одиноко возвышающаяся среди мертвого ночного моря, и приближающийся к ней челнок с душой умершего. Мистически-тоскливое настроение, навеваемое картиной, роднит ее с живописью символистов, одним из признанных предшественников которых был Бёклин.

В России это произведение и его создатель были в большой моде начиная с 1890-х гг.; данью его популярности является, среди прочего, симфоническая поэма С. В. Рахманинова «Остров мертвых» (1902). А. Н. Бенуа пишет о Бёклине: «Ныне никак нельзя себе представить, какое ошеломляющее действие производили в свое время его картины»

[Мои воспоминания, т. 1: 674]. Другой современник восклицает: «Кто не помнит засилья «Острова Мертвых» в гостиных каждого врача и присяжного поверенного и даже над кроватью каждой курсистки?» [Тугендхольд, Художественная культура Запада, 65]. Им вторит Тэффи в рассказе, специально посвященном бёклинистике: «Вчера мне повезло. Вчера я была счастлива. Я сидела в гостиной, в которой ни на одной стене не висела гравюра с картины Бёклина «Остров Мертвых»!.. В продолжение приблизительно десяти лет, куда бы я ни пошла, всюду встречал меня этот «Остров Мертвых». Я видела его в гостиных, в примерочной у портнихи, в деловых кабинетах, в номере гостиницы, в окнах табачных и эстампных магазинов, в приемной дантиста, в зале ресторана, в фойе театра…» [ «Остров мертвых»]. В сатирах на обывательский быт эта картина упоминается как функциональная часть жилого помещения, вроде окна или двери: «Выходил в гостиную и неловко крестился на крошечную иконку, повешенную недалеко от «Острова Мертвых»» [Кузмин, Прощальная середа]. Свистал. Рассматривал тупо / Камин, «Остров мертвых», кровать… [Саша Черный, Культурная работа (1910)]. Лишь полвека спустя поэт А. Тарковский изымает картину из обязательного комплекта, упоминая ее в числе забытых аксессуаров belle époque: Где «Остров Мертвых» в декадентской раме? / Где плюшевые красные диваны? / Где фотографии мужчин с усами? / Где тростниковые аэропланы? [Вещи (1962)].

К кануну Первой мировой войны магия «Острова» утратила прежнюю силу. «Кажется, что картина подурнела за эти годы. Кипарисы облезли, горы расселись, лодка скособочилась и у плывущих на ней покойников спины стали какие-то подозрительные» [Тэффи, «Остров мертвых»]. Бенуа констатирует, что «искусство Бёклина удивительно устарело, оно как-то выдохлось, испошлилось именно благодаря тому успеху, который оно имело во всех слоях общества» [Мои воспоминания, т. 1: 6].

Для авангардного поколения имя Бёклина звучит уже почти одиозно, символизируя устарелый буржуазный вкус. С. Эйзенштейн вскользь говорит о «столь мало почтенной фигуре как Бёклин» [Избр. произведения, т. 2: 211]. В «Хулио Хуренито» И. Эренбурга картина Бёклина в подчеркнутом контрасте с духом времени украшает комнату телеграфистки Маруси в революционной Москве [гл. 26]. У Маяковского «Остров» фигурирует среди примет презираемого обывательского быта [Про это, Поли. собр. соч., стихи 1060-91]. Упоминание о нем в ДС принадлежит к той же развенчивающей струе.

Под «рамой фантази» (fantaisie) здесь скорее всего подразумевается рамка art nouveau (или стиля модерн, как он назывался в России): «Водяные лилии, какие-то латании с утолщенными и загнутыми в петли стеблями. Тогда все делалось в этом стиле «модерн»: пепельницы, рамки для Штука или Бёклина, спинки стульев, бордюр на обложке» [Горный, Только о вещах]. Художница В. Ходасевич вспоминает, среди прочих модных в десятые годы артефактов, репродукции Штука-Ленбаха и Бёклина в «деревянных [рамах] с металлическими золотыми или под старое серебро аппликациями в виде орхидей, водяных лилий, ирисов и даже девушек с распущенными волосами» [Портреты словами, 47]. Что именно такую «распущенную» девушку видела во сне теща Воробьянинова мадам Петухова незадолго до своей кончины, показательно в свете art nouveau, приверженность которому соавторы приписывают этой даме.

В более широком смысле «фантази» могли называться самые разные бытовые предметы, чей фасон декоративно отступал от стандарта или минимума, например, «зеркальце не круглое и не четырехугольное, а фантези — в виде, скажем, цветка, бабочки, сердца» [Набоков, Хват]. Речь могла идти также о сорте конфет [Вагинов, Бамбочада], о сорте шампанского [П. Бенуа, Владетельница Ливанского замка (русский перевод 1924), гл. 7], или о предмете одежды и туалета. Ср. «приват-доцент с галстуком фантези» [Осоргин, Сивцев Вражек, гл. «Царапина»; действие в 1915]; «рубашка фантази» [Ильф, Пешеход]; «кепи fantaisie» [П. Бенуа, Дорога гигантов, действие в 1916 в Англии и Ирландии]. «Ваша блюзочка, как говорится, совсем фантази» [Тэффи, Городок, 59]; У М. Зощенко «фантази» — это «рубашка покрасивей», «небесного цвета с двумя пристежными воротничками» [Пу 29.1927].

10//4

…Обнаженная часть картины была так отделана мухами, что совершенно сливалась с рамой. Что творилось в этой части острова мертвых — узнать было уже невозможно. — Ср. сходный иронический «экфрасис» (описание произведения искусства) у Чехова: «[На стене висела] гравюра с надписью «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами» [Степь, гл. 3] и у Л. Леонова: «Портрет военного вождя на стене до такой степени засижен был мухами, что сразу и не догадаться было — который тут конь, а который полководец» [Скутаревский (1933), гл. 9], а ранний прототип — в гоголевской «Шинели»: «…круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем…».

Общий момент всех этих зарисовок — вмешательство реальности в искусство, столкновение эстетических достоинств произведения с его физическим состоянием («Что творилось в этой части острова мертвых», нельзя было разобрать из-за мушиного помета). Подобный этому конфликт мы находим в остроте о картинах художника Мухина, ЗТ//8: птицы реагируют якобы на реализм картины, а на самом деле на зерна и злаки, из которых та сработана.

10//5

В спальне на кровати сидела сама хозяйка и… раскладывала карты. Перед нею сидела вдова Грицацуева в пушистой шали. — Дама из «бывших», вынужденная зарабатывать на жизнь гаданьем, и вдова-нэпманша, ищущая жениха при посредстве знахарей и гадалок, — фигуры, уже приобретавшие некоторую привычность в литературе 20-х гг. Мы встречаем их по отдельности: первую в романе Ю. Слезкина «Столовая гора» (1922; вдова театрального администратора и хозяйка артистического салона в старом Тифлисе) и в пьесе А. Афиногенова «Страх» (1930; адмиральская дочь Амалия Карловна); вторую — в рассказе А. Н. Толстого «Сожитель» (1926; вдова приглашает старуху с зельями и заговорами, сначала чтобы залучить жениха — молодого парня, а затем чтобы оторвать его от советского коллектива). Склейка ряда отстоявшихся фигур отвечает антологической поэтике соавторов, показывающих нам действительность эпохи нэпа путем отбора и сгущения тогдашних культурных стереотипов.

10//6

— Вас надо гадать на даму треф. Вдова возразила: — Я всегда была червонная дама. — Параллель, если не прямой источник, — в «Ревизоре»: «Анна Андреевна:…я и гадаю про себя всегда на трефовую даму. Марья Антоновна: Ах, маминька, вы больше червонная дама. Анна Андреевна: Пустяки, совершенные пустяки! Я никогда не была червонная дама… Эдакое вдруг вообразится! червонная дама! бог знает что такое!»

10//7

Вдову ждали большие и мелкие неприятности, а на сердце у нее лежал трефовый король, с которым дружила бубновая дама. — Общие места сцен гаданья. Ср.: «Агафья Тихоновна: Опять, тетушка, дорога! интересуется какой-то бубновый король, слезы, любовное письмо; с левой стороны трефовый изъявляет большое участие, но какая-то злодейка мешает» [Гоголь, Женитьба]. «Любит тебя, вишь, девонька, бубновый шатин, а ему винновая дама на пути досаду строит…» [Леонов, Бубновый валет (1923)].

10//8

— Вот спасибо вам, мадамочка, — сказала вдова, — уж я теперь знаю, кто трефовый король. — Ср.: «А кто этот преблагополучный трефовый король, который возмог пронзить сердце кёровой дамы?» [Фонвизин, Бригадир]. «Арина Пантелеймоновна: А кто бы, ты думала, был трефовый король? Агафья Тихоновна: Не знаю. Арина Пантелеймоновна: А я знаю, кто» [Гоголь, Женитьба].

Диалог подобного рода (споры двух дам над картами, с обязательным вопросом о трефовом короле) мгновенно опознавался в начале XX века как «гоголевский» штамп. Им начинается гоголевский эпизод театральной пародии сатириконовца Б. Гейера «Эволюция театра» [Русская театральная пародия].

10//9

Там она повозилась с обедом, гревшимся на керосинке «Грец»… — Керосинка «Грец» — неотъемлемый признак мещанского и пролетарского быта по крайней мере с начала XX столетия. По словам мемуариста, она «отличалась от других керосинок формой бака, а в ее колесики, которыми регулируются фитили, были вставлены фарфоровые кружочки с изображением трилистника; выделялась она… прозрачностью слюды в смотровом окошечке» [Шефнер, Имя для птицы, 440; действие в 1924]. В. Катаев, вспоминая Одессу напала XX века, описывает бедные еврейские кварталы, их «резкие кухонные запахи, смешанный с чадом множества керосинок «Грец» с их слюдяными окошечками, светящимися во тьме квартир, как сцены маленьких театров, где разыгрывалась феерия волнистых язычков коптящего пламени — пожар какого-то города» [Разбитая жизнь, 447]. Из зарисовок жизни в рабочих кварталах в 1905 г.: «По утрам первой поднималась Ольга, зажигала «гретц»… Поднимались и другие квартиранты и тоже зажигали «гретцы»…» [С. Малашкин, Наследие, НМ 10.1925].

10//10

Она была старухой, была грязновата, смотрела на всех подозрительно и любила сладкое. — Фраза по известной модели (со следованием, через запятую, разнотипных однородных глаголов: «была тем-то», «делала то-то», «слыла тем-то»). Ср. у М. Кузмина: «Она не была незнакомкой, звалась Сесиль Гарнье, писалась актрисой, приехала из Рима и, очевидно, как и все… искала здоровья в этом маленьком чистом городке…» [Соперник]; у И. Бабеля: «Она была проституткой, жила в Тифлисе и слыла среди своих подруг деловой женщиной: брала в заклад вещи…» [Справка].

10//11

…Слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи… — Обилие курсов разного профиля — характерная картина эпохи ДС. «На этих курсах обучают всем мыслимым предметам, от пошива шляп до иностранных языков. Подозреваю, что многие из них довольно бесполезны», — замечает иностранный наблюдатель [Вся Москва 1928; Wicksteed, Life Under the Soviets, 175]; см. также ДС 16//5. По словам фельетониста, курсы бывают Балетные, газетные, / Гитарные, кустарные, / Вокально-музыкальные, / Вязально-вышивальные, / По подготовке в вузы, / По перевозке грузов, / Врачебной профилактики, / Теории и практики, / Дошкольной педагогики, / Какой-то новой логики, / По подготовке в зодчие, / И прочие, и прочие, а результат один — шиш [Эф-Гро, Курсовая горячка, Пу 38.1927]. В новеллах Ильфа и Петрова о городе Колоколамске упоминаются «военизированные курсы декламации и пения» [Чу 02.1929]; о «военизированных объединениях писателей» говорится в рассказе В. Ардова, см. ЗТ 25//6.

10//12

У них четыре мотора «Всеобщей Электрической Компании» остались. — Так называли в России американскую фирму «Дженерал Электрик».

10//13

…Он вывел во двор… мотоцикл, составленный из кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов и пишущих машинок. — О возможном источнике этого прообраза «Антилопы-Гну» сообщает А. Эрлих: «У Ильфа [в общежитии «Гудка»] была маленькая комнатка, в которой он жил не один. Некий энтузиаст механик жил по соседству и, скупая на Сухаревском рынке всевозможный металлический лом, с великим громом строил у себя в комнате мотоциклетку» [Начало пути // Воспоминания об Ильфе и Петрове]. Пестрота, взаимное несоответствие частей, разрушение всяческой комплектности — характерная черта послереволюционной культуры; среди бесчисленных ее отражений в литературе — и «Антилопа», и экипировка ее пассажиров в ЗТ 7, где Паниковскому покупают костюм пожарного; и достопамятный собранный с миру по нитке велосипед из рассказа М. Зощенко «Страдания молодого Вертера» (см.: Щеглов, Антиробинзонада Зощенко).

10//14

…Дворовые дети уже играли чугунными завитушками и копьями ворот дома N» 5. — Растаскивание, разрознивание предметов, особенно комплектных — обычная роль детей: ср. «Девяносто третий год» В. Гюго (дети разрывают на странички старинный фолиант); «Палату № 6» Чехова (мальчики разграбляют книги Ивана Дмитрича); «Елку и свадьбу» Достоевского; «Елку» Зощенко (дети расхищают и портят елочные игрушки); пушку, приводимую в негодность детьми в «Капитанской дочке».

10//15

…Однажды вечером унесли даже закипающий во дворе самовар. — Кража со двора самовара в горячем или кипящем виде — забытая ныне деталь старого быта. Была подмечена сатириконовской традицией: в рассказе А. Аверченко «Участок» старушка жалуется околоточному, что вор украл у нее самовар, «кипяток вылил, угли вытряс — только его и видели» [Ст 21.1912]. То же в его юмореске «Начальство» [Ст 29.1912]. Насколько мало война и революция изменили обычаи, показывают картинки дачной жизни у В. Маяковского: Уселся, / но слово / замерло в горле. // На кухне крик: / — Самовар сперли! [далее описывается погоня за вором, как в ДС; Весна (1927)].

10//16

— Ах, ничего я не знаю, — сказала гадалка, — ничего я не знаю. — «Дамское» клише, выражающее смятение чувств; в данном случае — волнение Елены Станиславовны, только что узнавшей о приезде ее прежнего возлюбленного Воробьянинова. Ср.: «Не спрашивайте меня ни о чем, — произнесла [Лиза]… — Я ничего не знаю; я сама себя не знаю» [Тургенев, Дворянское гнездо, гл. 32]. «— Не называйте его дурным, — сказала Наташа. — Но я ничего, ничего не знаю» [Война и мир, II.5.22]. «Ах, я ничего не знаю…» [Чехов, Попрыгунья]. «— Ах, я ничего не знаю» [А. Грин, Брак Августа Эсборна, КН 13.1926]. Клише состоит в попытке возразить или выразить нечто: «Не называйте его дурным…» — и (через «но») признании в неспособности сказать это; у Ильфа и Петрова в упрощенном виде — лишь второй элемент, дважды повторенный.

10//17

— Харю разворочу! — неистовствовал дворник. — Образованный! — Ненависть дворника к «образованному» имеет давние корни. Дворник — фигура, олицетворяющая консервативное и охранительное начало в народе, исконный враг и притеснитель интеллигента. До революции дворник был официальным агентом полиции, в чьи обязанности входило следить за подозрительными, инакомыслящими и иными нежелательными элементами среди жильцов. В советское время ни для кого не была секретом связь дворника с ГПУ и милицией. Недаром дворник дома № 5 плачет, припав к плечу милиционера. Французская журналистка рассказывает о своем визите к молодому московскому преподавателю, живущему в коммунальной квартире: «За стеной проживает товарищ дворник (un camarade balayeur), который любит водку и недолюбливает интеллигентов. — Когда он пьян, — говорит Борис, — он принимается барабанить в деревянную перегородку и при этом ревет, как осел. Прошлой ночью, например, он взъярился на мои книги: «Я их все сожгу, и тебя вместе с ними, писака ты проклятый, — орал он, — я тебя выкурю из твоей щели, как крысу»» [Marion, Deux Russies, 121; Viollis, Seule en Russie, 59].

В литературе дворник неоднократно предстает как преследователь человека с тонкой душой, «поэта»: За деньгами дворник к поэту пришел… [А. Ф. Иванов-Классик, Бедный поэт // Поэты-демократы]. «Два разъяренных дворника волокут под руки пьяного Поэта» [Блок, Незнакомка, 2-е видение]. Отметим презрительное отношение дворника Маркела к Живаго [Пастернак, Доктор Живаго, XV.6] и ведущую роль дворника Пряхина в наказании Лоханкина.

Поведение дворника имеет параллель в «Дэвиде Копперфилде», где сходным образом буянит кредитор м-ра Микобера: «Некий чумазый мужчина, кажется, сапожник, появлялся в коридоре в семь часов утра и кричал с нижней ступеньки лестницы, взывая к м-ру Микоберу: «А ну-ка сходите вниз! Вы еще дома, я знаю! Вы когда-нибудь заплатите? Нечего прятаться! Что, струсили?» Не получая ответа на свой призыв, он распалялся все больше и, наконец, орал: «Мошенники! Грабители!»; когда и такие выражения оставались без отклика, он переходил улицу и орал оттуда, задрав голову и обращаясь к окнам третьего этажа» [гл. 11]. Подобная сцена есть и в «Приключениях Гекльберри Финна» [гл. 21], где пьяница и буян Боггс кричит под окнами полковника Шерберна: «Выходи, Шерберн! Выходи и встреться с человеком, которого ты надул! Я пришел по твою душу, и я до тебя доберусь!»

11. Алфавит «Зеркало жизни»

11//1

В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали. — Об архетипических подтекстах гниения и вони в дворницкой, каморке свинопаса и т. д., где находит себе прибежище бывший хозяин, см. ДС 5//22. Быт типичной дворницкой, включая упоминаемые соавторами пахучие валенки и громовое пение [см. ДС 6//8], описывает С. Дурылин в своих мемуарах о старой Москве:


«В ней пахло не то деревенской избой, не то казармой… Деревянный некрашеный пол, широкая русская печь… постель-сенник на козлах, укрытая пестрым ситцевым одеялом из лоскутков; некрашеный деревянный стол — всегда с полуковригой черного хлеба, с деревянной солоницей; кисловатый запах овчинного тулупа и валенок, прогретых на шестке, — все это переносило в большую зажиточную тульскую или рязанскую избу… Дворницкая служила прибежищем для деревенских гостей, приезжавших к прислуге: деревенский дух в ней не переводился. Но не переводился в ней и дух казарменный. По стенам развешаны были лубочные картинки из русско-турецкой войны… Из дворницкой вынес я слова и напев [различных песен и романсов]… Песни пели в дворницкой под гармонику» [В своем углу, 101–102].


В романе М. Осоргина «Сивцев Вражек» (1928) в круг атрибутов во многом символической фигуры дворника также входит пахучая дворницкая: «В дворницкой дух от трубок был тяжел, густ, сытен и уютен», равно как и старые и новые сапоги и валенки [главы «Сапоги», «Разговоры»]. Коллективное пение в каморке дворника — тоже мотив известный: в романе А. Белого обитатели дворницкой распевают духовные стихи [Петербург, 300].

Замечанием «воздуха… не озонировали» соавторы, видимо, намекают на озонатор — прибор для очистки воздуха, который ставился в уборных и учреждениях [Вентцель, Комм, к Комм., 50].

11//2

— Конрад Карлович Михельсон… кажется, друг детей… — Друг детей — член общества помощи беспризорным [см. ДС 24//6]. Так же сокращенно называли членов других добровольных обществ содействия, например, «друг Воздушного флота» [Катаев, Собр. соч., т. 2:11] и т. д.

Смена имени как знак разрыва с прошлым и начала новой жизни имеет архетипический характер (моряк Эдмон Дантес, становящийся «графом Монте-Кристо» после прохождения испытаний каменной темницей и погружением в воду, и т. п.). В этом отношении «Михельсон» стоит в одном ряду с перекрашиванием и бритьем головы, которым подвергается Воробьянинов.

«Конрад Карлович Михельсон» — еще одно напоминание о В. В. Шульгине, нелегально путешествовавшем по России под именем Эдуарда Эмильевича Шмитта. Сцена, где Остап вручает Ипполиту Матвеевичу профсоюзную книжку на имя Михельсона, имеет близкое соответствие в «Трех столицах» Шульгина: «Разрешите вам вручить приготовленный для вас паспорт. Вы можете здесь прочесть, что вы занимаете довольно видное место в одном из госучреждений и что вам выдается командировочное свидетельство, коим вы командируетесь в разные города СССР… Итак, Эдуард Эмильевич, разрешите вас так и называть…» [гл. 4].

Другую, типологическую параллель к переименованию Ипполита Матвеевича находим в романе Ж. Жироду «Зигфрид и Лимузэн» (русский перевод 1927). Рассказчик, француз, в послевоенном 1922 году приезжает после 15-летнего отсутствия в Мюнхен в поисках своего старого друга, французского журналиста Форестье, который в результате контузии впал в беспамятство, а вылечившись, превратился в немецкого литератора Зигфрида Клейста (об этом архетипическом сюжете, представленном, между прочим, и у соавторов, см. ЗТ 17//1). Предвидя враждебность местного населения к французу, рассказчик раздобывает себе документ на чужое имя: «Мюллер передал мне поддельный паспорт на имя канадского гражданина Шапделена» [гл. 2]. О других моментах возвращения Ипполита Матвеевича в Старгород, напоминающих об этом эпизоде романа Жироду, см. ДС 7//11; ДС 9//3.

11//3

По сравнению с нашей концессией это деяние, хотя и предусмотренное Уголовным кодексом, все же имеет невинный вид детской игры в крысу. — Описание этой игры можно найти в современном «дамском детективе»: «Играющие делятся на две команды. Одна из них должна выбрать крысу, но члены второй команды не знают, кто выбран. Дальше все, включая крысу, начинают бегать. Ее задача — поймать кого-нибудь. Усыпив бдительность игроков, крыса неожиданно хватает кого-нибудь за плечо со словами: — Я крыса, ты попался!» [Д. Донцова, Три мешка хитростей, М.: ЭКСМО, 2002, 336; сообщено А. И. Ильф в письме от 9 марта 2005].

11//4

— А доисторические животные в матрацах не водятся? — Смотря по сезону, — ответил лукавый коридорный… — Клопы — известный бич провинциальных гостиниц. Английский мемуарист, описывая пребывание во владимирском «Прогрессе» в 1929, пишет: «Мне дали место в номере с семью койками, которые я обследовал одну за другой и обнаружил, что все они густо населены клопами» [Farson, Seeing Red, 31]. О том же говорят и советские авторы: «Едва прикрыли [гостиничный диван] простыней, как тут же бойко пополз по простыне проголодавшийся клоп, за ним другой, третий…» [Сергеев-Ценский, Конец света].

Гостиница с клопами и блохами, о которых гости и прислуга говорят зоологическими, зооборческими и батальными иносказаниями, — общее место, восходящее к глубокой древности. У Аристофана Дионис расспрашивает у Геракла дорогу в подземный мир, в том числе просит указать те придорожные гостиницы, «где меньше всего клопов» [Лягушки, 115]. У него же сравнение клопов с коринфскими воинами [Облака, 710]. «Скверная комната, и клопы такие, каких я нигде не видывал: как собаки кусают» [Гоголь. Ревизор]. Непосредственную параллель к диалогу Бендера с коридорным находим в «Игроках»: «Комната в городском трактире… Ихарев входит в сопровождении трактирного слуги Алексея… Алексей: Пожалуйте-с, пожалуйте! Вот-с покойник! уж самый покойный, и шуму нет вовсе. Ихарев: Шума нет, да чай конского войска вдоволь, скакунов? Алексей: То есть изволите говорить насчет блох? Уж будьте покойны. Если блоха или клоп укусит, уж это наша ответственность: уж с тем стоим». То же у Шолом-Алейхема: «Устроившись на ночлег в отеле «Туркалия», я всю ночь напролет сражался с дикими зверями» [Новая Касриловка].

В юмористическом словарике «Справочник для плавающих и путешествующих» [См 30.1928] читаем: «Гостиница. Место, которое кусается (из-за цен и из-за клопов)». Приведем заодно еще три словарные статьи, имеющие соответствие в романах. «Еда. Наиболее доступное культурное развлечение во время пути» [см. ДС 4//4]. «Железная дорога. Место, где бегают с чайником за кипятком» [см. ДС 20//2]. «Лимитрофы. Соседние с СССР государства, которые некоторыми путешественниками ошибочно принимаются за заграницу» [см. ЗТ 30//3].

«Лукавый коридорный» — просодический отголосок пушкинского Лукавый царедворец! [Борис Годунов; см. сходство гласных, согласных, схемы слогов во втором слове].

11//5

…Варфоломея Коробейникова, бывшего чиновника канцелярии градоначальства, ныне работника конторского труда. — Градоначальник — высокопоставленное должностное лицо в дореволюционной России, по рангу соответствующее губернатору. Ряд городов с прилегающей территорией (Санкт-Петербург, Одесса, Севастополь, Керчь, Николаев и др.) были выделены из губерний в особые административные единицы, управлявшиеся Градоначальниками. Юрисдикция градоначальника касалась лишь определенных сфер городской жизни; в других делах (например, судебных, земских) город мог входить в обычное административное деление и подчиняться губернским властям. Градоначальник назначался императором по представлению министра внутренних дел. При нем имелись чиновники для особых поручений и канцелярия — та, где служил Коробейников и куда вызывали в свое время журналиста Принца Датского (см. отброшенную главу ДС «Прошлое регистратора загса»).

«Бывший X, ныне Y» — формула, перешедшая в советский обиход из дореволюционного и наполнившаяся в 20-е гг. новым смыслом. Примеры: «Бывший ключник майора, а ныне волостной писарь Иван Павлович» [Чехов, За двумя зайцами…]. «Осип, бывший швейцар, а ныне гражданин Малафеев» [Замятин, Мамай]. «Здесь упокоен бывший раб божий, а теперь свободный божий гражданин Никита Зощенков, 49 лет» [из надписей на кладбище: ТД 06.1927, раздел «Веселый архив»]. «Бывший тореадор, ныне советский служащий» [ИЗК, 146]. Всем памятен «бывший князь, а ныне трудящийся Востока, гражданин Гигиенишвили» [ЗТ 13]. О мимикрических оборотах типа «работник конторского труда» см. ДС 6//7.

11//6

Остапу пришлось пересечь весь город. Коробейников жил на Гусище — окраине Старгорода. — Окраина, видимо, является типичным местопребыванием городского архивариуса. Его профессия связана архетипическими нитями с царством мертвых и его стражами, каковые в сказочно-мифологическом мире часто занимают окраинное и пограничное положение. В повести Гофмана «Золотой горшок» архивариус Линдгорст, он же саламандр и оборотень, «живет уединенно в своем отдаленном старом доме» [вигилия 2]. В одном рассказе Бунина выведен старик-архивариус земской управы, в котором явственны черты хтоничности и связи с миром мертвых: он весь свой век провел в подземелье, «гробовыми печатями» припечатывая жизнь, спускающуюся к нему в «смертную архивную сень», отчужден от жителей города и враждебен им. Бунинский архивариус также живет «очень далеко, не в городе, а за городом, в голубой хатке среди оврагов предместья» [Архивное дело]. Сравним лексический параллелизм голубой хатки и розового домика, где поселяются Остап и его компаньон ниже, в ДС16//6: оба эти жилища, немного странные и «не от мира сего», явно отъединены от общей жизни. О могильных функциях архивариуса — ср. в повести А. Новикова «Причины происхождения туманностей»: «Архив — бумажное кладбище, архивариус же… — вурдалак, питающийся мертвечиной» [Новиков, 45]. Бумажное царство может ассоциироваться с подземным: «флегето-новы волны: бумаги» [Белый, Петербург, 333]. Визит Бендера к Коробейникову и отъем ордеров соответствует тем эпизодам фольклора и эпоса, где герой отправляется в царство мертвых или нечистой силы и либо отнимает, либо обманом достает нужный ему объект (волшебный предмет, секрет, заповедное слово и т. п.). См. также ДС 8//1 (отзвуки иного мира в изображении дома собеса).

Наряду с адресами реквизированной мебели, Коробейников промышляет и иной информацией, напоминая этим профессионального торговца секретами китайца И Пуна в романе Джека Лондона «Сердца трех». Позже он сообщит Грицацуевой о местонахождении Остапа [ДС 27].

11//7

Он крутнул звонок с выпуклыми буквами «прошу крутить». — Металлический литой диск с ручкой посередине и словами ПРОШУ КРУТИТЬ по окружности — известная реалия старого быта. 3. Паперный вспоминает:


«Мое детство приходится на двадцатые годы, на время появления романа «Двенадцать стульев». На двери нашей квартиры был прикреплен звонок. Когда я подрос, я разобрал слово над звонком: «крутить». Подрос еще больше — заметил, что над звонком еще одно слово: «прошу». Так по мере роста я осваивал надпись вокруг звонка. А потом я прочитал в романе: придя к архивариусу, Остап «крутнул звонок с выпуклыми буквами прошу крутить». Я узнал звонок своего детства» [Благородное лицо — смех, 8]. В одном современном ДС рассказе надпись на звонке гласит: «просьба повернуть». Комментатор помнит такой же, от старых времен оставшийся чугунный диск на двери «черного хода» своей коммунальной квартиры [см. ЗТ 13//19 со сноской 11].


Звонок — еще одна деталь, напоминающая архивариуса Линдгорста: у того на двери висит молоток, прикрепленный к бронзовой маске. Дверные звонки и молотки нередки в литературе, репрезентируя дом и его хозяина. Они часто имеют вид звериной морды (львиной, обезьяньей — Диккенс, Очерки Боза: Наш приход, гл. 7; Рассказы, гл. 1) и хранят в себе остатки прошлой жизни. В «Приключениях Пиноккио» К. Коллоди молоток на двери феи превращается в угря. Киноактриса Елена Кузьмина рассказывает о поистине адской «коммуналке» в Ленинграде, где ей в юности довелось жить. В дверь ее «была вделана морда медного льва; из ощеренной пасти торчал кусок обломанного языка», и в кризисные минуты автору казалось, что лев иронически смотрит на нее, как бы говоря: «Вот так-то!» [О том, что помню, 137,197]. Зооморфный характер дверных звонков напоминает об избушке бабы-яги, у которой «особенно часто имеют животный вид двери» [Пропп, Исторические корни волшебной сказки, 50].

Не реже встречаются дверные эмблемы антропоморфного вида. Дом неотделим от хозяина (см. ДС 5//22). В «Рождественской песни» Диккенса и у Гофмана колотушка буквально превращается в человеческое лицо. В других местах у Диккенса дверной молоток очеловечивается фигурально. Он, говорит автор, имеет свою физиономию, безошибочно отражающую характер владельца [Очерки Боза: Наш приход, гл. 7]. Ручка звонка — как бы «нос» дома: в «Нашем общем друге» один из персонажей «сердито дергал дом за нос, пока в дверном проеме не появился человеческий нос» [11.5].

Хотя звонок Коробейникова имеет вид простого диска, он обращается к посетителю с речью; вообще в его родстве с двусмысленными, издевающимися над «входящим» лиминальными символами сомневаться не приходится. Он стоит в ряду демонических и оживающих предметов наравне с агрессивными дверными приборами [см. ДС 8.//1].

11//8

Остап увидел перед собою маленького старичка — чистюлю с необыкновенно гибкой спиной… Спина старика долго извивалась… Старик задрожал и вытянул вперед хилую свою лапку… — Ср. сходный портрет архивариуса у Бунина: «Этот потешный старичок… был очень мал ростом, круто гнул свою сухую спинку…» И далее: «…в дугу согнув свою худую спину…», «…старался разогнуться и получше уставить свои качающиеся ножки… и т. п. [Архивное дело]. В «Лафертовской маковнице» А. Погорельского инфернальный кот-оборотень «с приятностью выгибает круглую свою спинку» (ср. в ДС «хилую свою лапку», с тем же порядком слов и уменьшительным суффиксом). Гибкость спины, бесхребетность — один из признаков черта в фольклоре («У нечистой силы спины нет»¹). Григорий Распутин не зря характеризуется своими ненавистниками как «бесхребетная зеленоглазая гадина» [Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 174]; зеленый — один из цветов дьявола [см. ДС 5//5].

11//9

Старик с сомнением посмотрел на зеленые доспехи молодого Воробьянинова… — Ироническое «доспехи» в смысле «неказистая, жалкая одежда» — метафора далеко не новая, ср. ужеуГоголя: «Фетинья… утащила эти мокрые доспехи» [Мертвые души]. Мы находим ее также у В. Набокова: «…то были крахмальные доспехи довольно низкого качества…» [Король, дама, валет (1928), гл. 1] и у В. Аксёнова: «Мои доспехи [от дождя] не поржавеют, только чище будут» [Пора, мой друг, пора; ч. 2, гл. 2; герой осматривает свою неважную одежду]. «Зеленые доспехи» Остапа, однако, следует считать остротой второго порядка, где к уже известной метафоре «одежда = доспехи» добавлена цитата и игра слов: «рыцарь в зеленых доспехах» (armure verte) фигурирует в «Задиге» Вольтера [гл. 19], а «рыцарь зеленых лат» — в весьма популярной в предреволюционные годы «Принцессе Грезе» Э. Ростана (перевод Т. Щепкиной-Куперник; сюжет драмы выложен мозаикой над фасадом московского «Метрополя»).

11//10

Это почему ж так много? Овес нынче дорог? — Намек на жалобы извозчиков на дороговизну овса [см. ЗТ 8//46; ЗТ 13//23].

11//11

Вся мебель! У кого когда взято, кому когда выдано. — После революции реквизированная мебель распределялась по советским учреждениям, делая их обстановку довольно пестрой [см. ЗТ 1//19].

11//12

…Вам памятник нужно нерукотворный воздвигнуть. — Цитата из Пушкина. Что кому-то надо «памятник поставить» — ходячая похвала. Ср. у Чехова: «Это замечательный человек… Когда он умрет, ему непременно монумент поставят» [Осколки московской жизни, Поли, собр. соч. в 20 томах, т. 2: 357]. Комически переиначено у Эрдмана: «А если тебе, [Павел], за такое геройство каменный памятник высекут?» [Мандат, 48 (д. 2, явл. 13)]. Выражение «поставить кому-то памятник при жизни» дважды встречается в сочинениях В. И. Ленина [Поли. собр. соч., справочный т. 2].

11//13

Чучело медвежье с блюдом — во второй район милиции. — Чучело медведя с металлическим или деревянным блюдом — украшение 1890-х-1900-х гг., которое можно было встретить в богатом доме у входа на парадную лестницу [Бабель, Ги де Мопассан; Бунин, Антигона], в магазине: «Над колониальными товарами высилось чучело сибирского медведя с Ирбитской ярмарки» [Крымов, Сидорове ученье, 267] или в шикарном доме терпимости, как его описывает А. И. Куприн: «В передней — чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек» [Яма]. В советское время этот реликт старого быта вызывал насмешки: «[На кинофабрике] нас встречает нелепый медведь, чья вытянутая лапа служит пепельницей. И медведь, и неуклюжая мебель говорят о плохом вкусе бывшего владельца, о вкусе купца первой гильдии» [С. Гехт, Путь в Дамаск, Ог 08.07.28]. «Крокодил», критикуя частников, не желающих снижать цены [см. ДС 23//4], публикует карикатуру, где медведь выступает как заведомо неходовой товар: на блюде надпись: «Цена снижена», покупатели говорят: «Ну, нам медведя пока не надо» [Продукт первой необходимости, Кр 16.1927]. «В такой-то район» означало «в районное отделение милиции» (говорилось «[хулигана] повели в район»).

11//14

…Согласно циркулярного письма Наркомпроса… — «Раньше «согласно» плюс форма родительного падежа характеризовала канцелярскую речь невысокого ранга канцелярских чинов (например, военных писарей)» [Селищев, Язык революционной эпохи]. Форма эта перешла в советский burocratese (бюрократический язык). Употребляется в ДС/ЗТ не раз: «Согласно кондиций» [ЗТ 15], «Согласно законов гостеприимства» [ЗТ28].

11//15

Помню, игрывал я в гостиной на ковре хоросан, глядя на гобелен «Пастушка»… Хорошее было время, золотое детство!.. — Перекличка (или случайное сходство?) с «Петербургом» А. Белого: «Да, вот тут он играл, тут подолгу он сиживал — на этом вот кресле… и все так же, как прежде, висела копия с картины Давида…»[гл. 5: У столика].

11//16

…Пишите, борец за идею. — Выражение встречается в «Братьях Карамазовых», причем тоже в ироническом смысле: «Я знал одного «борца за идею»…» [ч. 2, кн. 6, III д, из бесед Зосимы]; более ранний его след теряется. О его ироническом узусе в раннесоветскую эпоху говорит цитата из «Хулио Хуренито» И. Эренбурга, где в Москве 1920-х гг. большевистский функционер, «добродушный толстяк», заказывает художникам «портреты: свой — одинокий (борец за идею), с женой (тоже борец)… жены борца и себя в семейном кругу (отдых борца)» [гл. 30].

11//17

— Какие деньги? — сказал Остап… — Вы, кажется, спросили про какие-то деньги? — Характерный интонационный рисунок, возможно, из стилизованной речи одесской босяцкой аристократии. Ср. у С. Юшкевича: «— Какая пуговица? — удивился Леон Дрей. — Вы, кажется, сказали — пуговица? Или мне, может быть, послышалось?» [Леон Дрей, 531].

11//18

Своими руками отдал ореховый гостиный гарнитур!.. Одному гобелену «Пастушка» цены нет! Ручная работа!.. — Продавцы и покупатели забывают о призрачности торгуемой мебели, о том, что она, собственно говоря, существует только на бумаге, что речь идет о «тенях» гарнитуров и гобеленов. Соавторы, как обычно, находят способ спроецировать советский элемент — распределение мебели по ордерам — на мотивы классической литературы, в данном случае гоголевские. Для Коробейникова ордера эти имеют всю ценность и реальность подлинных предметов, и он говорит о них с тем же жаром, с каким Собакевич расхваливает умерших крестьян и мастеровых: «Другой мошенник продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор… Вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей не делал, как только рессорные… Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме» [Гоголь, Мертвые души] и т. д.

Впрочем, случай Коробейникова несколько особый; его отношение к ордерам, помимо психологической мотивировки, может иметь и архетипическую, издавна связываемую с его профессией. Если, как говорилось [см. выше, примечания 6–8], архивариус — персонаж загробного мира, то понятно, что «тени» мебели для него более непосредственная реальность, чем сама мебель. В этом смысле Коробейников стоит в том же ряду, что и гробовщик Безенчук с его иерархией смертей; гробовщик — персонаж, чей мир представляет собой как бы негатив по отношению к нормальному миру: мертвые для него «живут», на них переносится ряд атрибутов живых людей (ср. замечание пушкинского гробовщика о том, что «мертвый без гроба не живет» и т. п.).

11//19

…К живейшему удовольствию архивариуса, посетитель оказался родным братом бывшего предводителя… — Визит отца Федора вслед за посещением Бендера — вариация того же мотива, что и в ЗТ 1, где в кабинет председателя исполкома один вслед за другим являются три сына лейтенанта Шмидта. О литературных параллелях «встречи двух братьев» см. ЗТ 1//27. Сходство по другой линии обнаруживается с «Голубым карбункулом» Конан Дойла — рассказом одного с ДС сюжетного типа. Выясняя маршрут рождественского гуся, в зобу которого был найден драгоценный камень, Шерлок Холмс хитростью выведывает у торговца битой птицей в Ковент-Гардене адреса его поставщика и покупателя; как и в ДС, нужная информация отыскивается в товарных книгах. Когда сразу вслед за Холмсом к торговцу с такими же расспросами является другой искатель камня, тот его грубо гонит вон: «Надоели вы мне с вашими гусями!» (Коробейников, напротив, беззлобно удивляется: «И чего это их на воробьяниновскую мебель потянуло?»).

11//20

Он разделся, невнимательно помолился Богу, лег в узенькую девичью постельку и озабоченно заснул. — Ср. сходные уменьшительные формы применительно к дельцу, чем-то сходному с Коробейниковым: ««Страховой старичок» Гешка Рабинович… жил на Невском в крошечной девической квартирке» [Мандельштам, Египетская марка, гл. 6]. — Очеркист упоминает о «девической кровати» в квартире литературоведа М. О. Гершензона [Вл. Лидин, Россия 05 (14).1925].



Примечание к комментариям

¹ [к 11//8]. Из записей разговоров с художником В. А. Фаворским: «Очень сложные черти. Линии, головы, хвосты. Ведь и русская пословица говорит, что «у нечистой силы спины нет»» [В. А. Фаворский, Воспоминания современников. Письма художника. Стенограммы выступлений, М.: Книга, 1991, 95].

12. Знойная женщина — мечта поэта

12//1

Заглавие. — «Мечта поэта», по-видимому, восходит к романсу «Нищая (из Беранже)»¹, слова Д. Т. Ленского, музыка А. А. Алябьева. Романс входил в репертуар эстрадных певцов: Вари Паниной, Вадима Козина и др.: Сказать ли вам, старушка эта / Как двадцать лет тому жила?/ Она была мечтой поэта, / И слава ей венок плела… [Русский романс, 519, 606]. В 1916 вышел фильм «Нищая» («Подайте, Христа ради, ей») со звездами И. Мозжухиным и Н. Лисенко в главных ролях. Слова романса о «мечте поэта» превратились здесь в сюжетную линию. Видимо, отсюда же ведет свое название и стихотворение В. Маяковского «Мечта поэта» [Поли. собр. соч., т. 7].

12//2

— Где там служить! Прихожане по городам разбежались, сокровища ищут. — Некоторый параллелизм — в реплике отца Варлаама у Пушкина: «Плохо, сыне, плохо! ныне христиане стали скупы; деньгу любят, деньгу прячут… Все пустилися в торги, в мытарства; думают о мирском богатстве, не о спасении души» [Борис Годунов].

12//3

Розы на щеках отца Федора увяли и обратились в пепел. — Ср. «Розы погасли на щеке Танькина» [Ильф, Судьба Аполлончика (1924), в его кн.: Путешествие в Одессу, 137].

12//4

— Старые вещи покупаем, новые крадем! — крикнул Остап вслед. — Л. Утесов вспоминает «Старещипаем» («Старые вещи покупаем») в ряду уличных выкриков старой Одессы [Одесса моего детства // Л. Утесов, Спасибо, сердце! 23], «Старье берем!» — кричал в послевоенные годы по дворам московский старьевщик.

12//5

Мне угодно продать вам старые брюки… Есть еще от жилетки рукава, круг от бублика и от мертвого осла уши. — Старые брюки — традиционный предмет купли-продажи старьевщиков. Ср. стихи Дм. Цензора: И басит ему снизу татарин: / Барин, старые брюки продай [Весеннее утро в доме № 37 // Русская стихотворная сатира]; раскованные, но прелестные стихи П. Потемкина: Твой товар не существенный, / Вот были бы брюки! / За них даем естественно / Три рубля за две штуки [Татарин, Ст 13.1912]; или, в советское время, — А. Флита: Когда б мы так входили в курс науки, / В проблемах дня так рьяно лезли вглубь, / Как сын Татарии влезает в брюки, / Кладет на стул и предлагает… рупь [Бе 18.1928]. Ходящий подворам татарин, «шурум-бурум» — всем знакомая фигура в Москве тех лет и позже (вплоть до 1940-х гг.): «Его меланхолический зов раз-два в неделю раздается в каждом квартале» [из московского дневника В. Беньямина; цит. покн.: Туровская, Бабанова…, 115].

О значении брюк (штанов) в советской культуре описываемого времени см. ЗТ 7//14.

…От жилетки рукава, круг от бублика… — традиционные примеры несуществующих предметов. Первый из них был особенно популярен в Одессе. К. Паустовский пишет о «древнем законе барахолки» в Одессе, по которому «если хочешь что кушать, то сумей загнать на Толчке рукава от жилетки» [Время больших ожиданий, 8]. По словам очеркиста, в старой Одессе считалось коммерческим подвигом «перекинуть вагон рукавов от жилетки», «сделать кожу», «сделать вату» [Одессит умер, Ог 04.09.27]. Второй ср. у Маяковского: Одному — бублик, другому — дырка от бублика. / Это и есть демократическая республика [Мистерия-буфф, явл. 14].

Коллекции подобных фиктивных предметов типичны для фольклора, ср.: «Как в загадке — дыра от бублика» [Оренбург, В Проточном переулке, гл. 10]. По-видимому, они имеют давнюю связь с мифом и заговором. В «Младшей Эдде», например, упоминается заколдованная нерасторжимая цепь, в которой «соединены шесть сущностей: шум кошачьих шагов, женская борода, корни гор, медвежьи жилы, рыбье дыхание и птичья слюна… Верно, примечал ты, что у жен бороды не бывает, что неслышно бегают кошки и нету корней у гор» [Видение Гюльви, пер. О. Смирницкой]. Сюда следует добавить «птичье молоко» и другие подобные катахрезы.

Предложение купить или выиграть подобный набор («еще есть то-то…») — популярный мотив ярмарочных и балаганных выкликаний: «А вот, господа, разыгрывается лотерея: воловий хвост [ср. от мертвого осла уши] и два филея!.. Еще разыгрывается чайник без крышки, без дна, только ручка одна!»; «Еще тулуп новый, крытый, только не шитый. Дубовый воротник, сосновая подкладка, а наверху девяносто одна заплатка» и т. п. [Алексеев-Яковлев, Русские народные гулянья, 63; Богатырев, Художественные средства в ярмарочном фольклоре, 457–464].

12//6

…отец Федор быстро высунул голову за дверь и с долго сдерживаемым негодованием пискнул: — Сам ты дурак! — Подобный ответ на замечание или вопрос, отнюдь не содержащие слов «ты дурак» в прямом виде, встречается в сатириконовском юморе. Ср.: «Спросил третьего [обывателя, в порядке «опроса общественного мнения»]: — Письмовником когда-нибудь пользовался? Этот вопрос парировался крайне едко: — Сам идиот» [Аверченко и др., Самоновейший письмовник, 131]. Такого же типа диалог: «— Твое вино, Глициний… нельзя принимать внутрь. — От собаки и слышу, — спокойно отвечал Глициний…» [Арк. Бухов, О древних остряках // Арк. Бухов, Рассказы, памфлеты, пародии].

12//7

Почем опиум для народа? — «Религия — опиум для народа» — афоризм Маркса [Критика гегелевской философии права], подхваченный Лениным [Социализм и религия], который в 20-е гг. можно было видеть везде, в том числе (в форме: «Религия — дурман для народа») у входа в одну из святынь русского православия — Иверскую часовню в Москве, вскоре снесенную [Béraud, Се que j’ai vu a Moscou, 25].

12//8

— И враг бежит, бежит, бежит! — пропел Остап. — Из военно-патриотической песни дней Первой мировой войны (мотив Д. Дольского): Так громче, музыка, играй победу! / Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! / Так за царя, за родину, за веру / Мы грянем громкое ура, ура, ура! Эти слова служили припевом, основной же текст песни состоял из строф пушкинского «Вещего Олега». Помимо рефрена, в пушкинский текст вставлялись шуточные реплики; например, на вопрос: «Что сбудется в жизни со мною?» — кудесник отвечал: «Не могу знать, ваше сиятельство» [см. Булгаков, Белая гвардия (пьеса), 42,111]. Песня была одним из номеров театра Никиты Балиева «Летучая мышь», о чем генерал В. Н. фон Дрейер рассказывает: «На занавесе изображалась группа солдат, а в вырезанные дыры просовывались головы певцов. И хор пел: «Как ныне сбирается вещий Олег…», и затем: «Из темного леса навстречу ему / Идет вдохновенный кудесник». — Здорово, кудесник, — раздавалось за кулисами. — Здравия желаем, Ваше Превосходительство, — отвечал хор и продолжал: «И громче, музыка, играй победу» и т. д.» [На закате империи, 197]; описание номера см. также в воспоминаниях И. Ильинского [Сам о себе, 117] ². В1927 эту песню можно было слышать в исполнении русских певцов в парижском ресторане [см. Никулин, Годы нашей жизни, 207].

Третья строка припева часто менялась смотря по обстоятельствам, например: Так за Корнилова, за Родину, за веру… [Гуль, Конь рыжий, 113]. Были также советские и антицарские версии всей песни: Как ныне мы, властно рабочей рукой / Правим российской землею... с припевом, завершающимся словами: Так за Совет народных комиссаров… и т. д. [Комсомольский песенник, 28; Булгаков, Дни Турбиных, финал].

Рефрен Так громче музыка… иногда придавался другим песням патриотического содержания, например: «Было дело под Полтавой» [Горький, Жизнь Клима Самгина, ч. 4].

Это не первое в советской юмористике применение данной цитаты в тривиальном бытовом контексте. В фельетоне Б. Левина «Ужасно партийный» персонаж поет: «Ура! Мы победили, и враг бежал, бежал, бежал!» — когда ему, благодаря выезду одного из жильцов, достается комната в коммунальной квартире [Сатирический чтец-декламатор].

12//9

Батистовые портянки будем носить, крем Марго кушать. — Крем упоминается С. Герасимовым как элемент «сладкой жизни» в Одессе: «Спуститься в ресторан, где уже играли Саксонский и Митник, где подавали вкуснейшие киевские котлеты, отличнейший крем «Марго» и яблоки в тесте…» [в кн.: Воспоминания о Ю. Олеше]. По-видимому, навеяно Блоком: Гетры серые носила, / Шоколад Миньон жрала… [Двенадцать, гл. 5; отмечено U.-M. Zehrer, 209].

12//10

Будем работать по-марксистски. Предоставим небо птицам, а сами обратимся к стульям. — «Будем работать по-марксистски» — т. е. в соответствии с известным изречением А. Бебеля, которое тот, в свою очередь, перифразировал из первой главы «Германии» Г. Гейне: Den Himmel iiberlassen wir / Den Engeln und den Spatzen — «Предоставим небо ангелам и воробьям». Бебелевская фраза ввиду своей общеизвестности часто цитировалась без указания источника — например, у А. Белого в «Серебряном голубе» [гл. 1: В чайной] и «Петербурге» [гл. 3: На митинг]. Мы находим ее в ранней прозе И. Ильфа: «По-прежнему предоставляя небо птицам, я все еще обращен к земле» [С. Бондарин, Милые, давние годы // Воспоминания об Ильфе и Петрове]. Со ссылкой на Бебеля фраза о небе и птицах приводится на обложке советского юмористического журнала [См 19.1927].

12//11

Рассказ о гусаре-схимнике *****. — У графа Алексея Буланова было немало реальных прототипов — военных и светских львов, пошедших в монахи. Получил известность старец Оптиной пустыни иеромонах Варсонофий (ум. 1912) — бывший казачий полковник П. И. Плеханков; в Валаамском монастыре еще в 1920-е годы жили иеромонах о. Андрей, «красавец, бывший лейб-гвардии гусарского полка» и схиархимандрит Вячеслав, бывший кавалергард [Концевич, Оптина пустынь и ее время, 322; Оболенский, Мои воспоминания и размышления, 106]. Были и другие подобные случаи.

Непосредственным историческим образцом для Буланова послужил А. К. Булатович (1870–1919), путешественник, автор трудов об Абиссинии [см. БСЭ, 3-е изд., т. 4]. На эту зависимость впервые указал М. Гельцер:


«В 1903 г. русский журнал «Разведчик» опубликовал следующее: «Блестящий ротмистр Б., известный путешественник по Абиссинии, близкий к негусу Менелику, инструктор абиссинских войск, отважный охотник на львов и слонов, спортсмен, удалился от мира… Молодому человеку представлялась широкая арена деятельности, но он предпочел подать в отставку и удалился в Задне-Никифоровский монастырь, за Невской заставой… Теперь Б. можно видеть в грубой рясе послушника, исполняющего монастырские работы. Никто бы не узнал в скромном аскете-послушнике бывшего гусара и героя. Б. готовится к постригу в монашество».
Кто же был ротмистр Б.? Среди русских путешественников и исследователей Абиссинии в конце прошлого века известен поручик Александр Ксаверьевич Булатович. Он состоял в русском санитарном отряде и совершал поездки по стране вместе с абиссинскими войсками. Булатович описал два своих путешествия по Абиссинии, которые служат до сих пор источниками по истории и этнографии Абиссинии конца XIX века. Во время одного из походов Булатович взял на воспитание осиротевшего мальчика и назвал его Васькой. В книге А. К. Булатовича «С войсками Менелика 11» опубликована фотография этого ребенка.
…За свои географические труды А. К. Булатович был удостоен малой серебряной медали Русского географического общества. Ему не удалось закончить своих исследований. Последняя рукопись с отчетом путешествия осталась неопубликованной. Возвратившись из Абиссинии, он вскоре вынужден был отправиться в Китай. По возвращении же из Китая А. К. Булатович, как отмечено в протоколах заседания Русского географического общества за 1905 г., «ушел, как известно, в монахи»» [Гельцер, Гусар-монах, 31; курсивом выделены фразы-штампы] ³.


Ближайшим литературным источником «Рассказа о гусаре-схимнике» следует, очевидно, считать толстовского «Отца Сергия». «Домыслы о том, что стало бы с отцом Сергием, если бы тот дожил в своих религиозно-аскетических самоистязаниях до наших дней» А. Эрлих слышал от соавторов незадолго до начала их работы над романом. «Некогда эту историю Петров импровизировал лишь в кругу нескольких своих товарищей по «Гудку»» [Нас учила жизнь]. Ряд текстуальных и мотивных параллелей между новеллой ДС и Толстым указывается ниже (многие из них впервые отмечены в кн.: Zehrer, 211).

Легко заметить, однако, что «Отец Сергий» использован в романе не как данное произведение Толстого, а лишь как разновидность сюжета о блестящих бонвиванах, о святых отшельниках и о превращении первых во вторых. Вся собственно толстовская тематика «Отца Сергия», как, например, проблема плотского греха, в истории гусара-схимника игнорируется. Нельзя, следовательно, сказать, что рассказ о графе Алексее Буланове специально нацелен на Толстого; Толстой здесь лишь повод, подобно тому как Н. Ф. Щербина послужил отправной точкой для «античных» пародий Козьмы Пруткова.

Рассказы о превращениях грешников (светских львов, блестящих офицеров и т. п.) в отшельников и святых имеют давнюю традицию; это один из известных агиографических сюжетов. Так, св. Мартин отвергает воинский долг ради служения Богу. В беллетристике нового времени можно указать на такие примеры, как история Горного Отшельника (Филдинг, «Том Джонс», VIII), рассказы о дон Хуане, ушедшем в монастырь (Мериме, «Души чистилища»), о разбойнике Кудеяре, удалившемся в пустыню замаливать грехи (Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»), о св. Антонии и Юлиане Странноприимце (Флобер), о старце Зосиме, который в юности был обер-офицером на Кавказе («Братья Карамазовы») и др. После толстовского «Отца Сергия» весь этот комплекс мотивов уже осознается как приевшийся стереотип.

Ср., например, рассказ М. Кузмина «Секрет о. Гервасия»: «Будь Успенский монастырь ближе к губернскому городу…дамы не замедлили бы создать вокруг сравнительно молодого игумена романтическую легенду… Конечно, сейчас же оказалось бы, что он был лихим гусаром, графом, имел массу связей, дуэль с сановным лицом, что ему грозила опасность ссылки и т. п. И, наверное, не одна из губернских львиц захотела бы повторить историю «Отца Сергия»». «Бывший кавалергард и князь, мохом поросший седенький попик в черной ряске, архиепископ Сильвестр» в романе Б. Пильняка «Голый год» [гл. 1] обнаруживает стилизаторскую зависимость от классических образцов, равно как и «генерал-майор Комаровский Эшаппар де Бионкур, командир лейб-гвардии уланского Его Величества полка» из «Театрального романа» М. Булгакова, чье послушничество в Независимом Театре перекликается с аскезой пустынников и монахов [см. В. Шверубович. О старом Художественном театре. М.: Искусство, 1990, 82]. Объектом комизма послужила здесь, с одной стороны, подвижническая атмосфера МХТа, его идеал почти что культового служения искусству, а с другой — личная история ярого поклонника МХТа А. А. Стаховича, блестящего конногвардейца, богача и светского льва, который в признательность за финансовую поддержку театра был принят в его труппу, хотя сценического таланта не имел и выполнял в основном технические функции (отметим, кстати, сугубый анахронизм в легенде об Эшаппаре, который у Булгакова служит при Александре III).

Обычная развязка подобного сюжета, представленная и в рассказе о гусаре-схимнике, — та или иная неудача отшельничества: святость в конце концов не выдерживает испытания, герой изменяет аскезе и иногда вынужден бывает вернуться к людям, причем часто уже не в прежней блестящей роли, а как рядовой, незаметный человек. В некоторых версиях он поддается провокации и совершает убийство (дон Хуан у Мериме, Кудеяр-разбойник), в других уступает плотскому соблазну (отец Сергий). У Достоевского неудача святости открывается после смерти старца, чье тело, вопреки ожиданиям, оказывается тленным; функция «возвращения в мир» передается здесь ученику Зосимы — Алеше. В рассказе Кузмина «Пример ближним» [кавычки Кузмина] отшельник Геннадий, совращенный дьяволом, гибнет оттого, что, подобно толстовскому герою, начинает думать больше о своем престиже и достоинстве, чем о душе и о ближних. В ДС как искушение, так и возврат к людям имеют сниженную форму (клопы, ассенизационный обоз). Подобно другой вставной новелле — о Вечном Жиде [ЗТ 27], карьера гусара-схимника демонстрирует крушение старых архетипов в условиях революционной эпохи, упразднившей все священное и вечное.

Такова общая схема, положенная в основу «Рассказа о гусаре-схимнике». Если же говорить о деталях, а также об использованных в новелле повествовательных и стилистических клише, то круг параллелей оказывается гораздо шире, выходя за пределы историй о военных-монахах, грешниках-святых и т. п. При этом полезны сопоставления не только с классикой (Пушкин, Тургенев, Достоевский), но и с эпигонской литературой конца XIX — начала XX в., «расподобление» с которой было особенно актуально для писателей нового поколения.

Не претендуя на полноту, укажем некоторые литературные параллели к мотивам и деталям «Гусара-схимника». Типологически рассказ распадается на две части, которым соответствуют два круга мотивов. В первой части идет речь о блестящем кавалерийском офицере, и в поисках сопоставлений естественно обращаться к таким жанрам, как великосветские и военные повести, мемуары, биографии и т. п. Вторая часть, посвященная отшельничеству Буланова, ориентирована на литературу житийного типа. Разумеется, мы вправе привлекать и такие произведения, где названные жанры представлены лишь в виде отдельных вкраплений.

Блестящий гусар, граф Алексей Буланов… был действительно героем аристократического Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной… — «Народ бегал за нею, чтобы увидеть la Venus moscovite» [Пушкин, Пиковая дама]. «Его носили на руках» [о П. П. Кирсанове: Тургенев, Отцы и дети]. «У всех на устах имя смелого партизана. Его лаконичные донесения, в стиле Суворова и Скобелева, производят сенсацию. Царь шлет ему благодарственные телеграммы. Чин генерала и два белых креста украшают шею и грудь» [о генерале П. Ренненкампфе; Галич, Легкая кавалерия, 100].

За графом Булановым катилась слава участника многих тайных дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими, неприступнейшими дамами света… — «Рассказывали… о раздавленных рысаками людях, о зверском поступке с одною дамой хорошего общества, с которою он был в связи, а потом оскорбил ее публично… Прибавляли сверх того, что он какой-то бретер… Было получено роковое известие, что принц Гарри имел почти разом две дуэли… убил одного из своих противников наповал, а другого искалечил» [Достоевский, Бесы, 1.2.1]. «О великом князе в обществе петербургском ходили целые басни. Ходили рассказы и сплетни о миллионных долгах и казенных субсидиях… О парижских скандалах, об игре в Монте-Карло и в английском клубе. О бесчисленных увлечениях и похождениях веселого свойства…» [о великом князе Владимире Александровиче: Ю. Галич, Императорские фазаны, 84 сл]. Множество «великосветских дуэлей» описывается в одноименном очерке того же автора [Галич, Легкая кавалерия, 86 сл]. Всем памятен бретер, гроза мужей Долохов в «Войне и мире».

…Сумасшедших выходок против уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно кончавшихся избиением штафирок. — В «Бесах» Ставрогин хватает и ведет за нос помещика Гаганова, «человека пожилого и даже заслуженного», нанося этим «оскорбление всему нашему обществу», а затем кусает за ухо губернатора. После этого он впадает в сильнейшую белую горячку; в обществе говорят, что он «точно как бы с ума сошел», «способен на всякий сумасшедший поступок» и т. п. [1.2.2–3]. Мотив оскорбления почтенных людей встречаем в «Смерти Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова, когда Грибоедов (в то время «молодой и дерзкий») хлопает по лысине сановника в театре [11.4]. Параллели к избиениям штафирок — в «Мертвых душах», где Ноздрева привлекают к суду «по случаю нанесения помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде», в «Братьях Карамазовых», где Митя таскает за бороду штабс-капитана Снегирева [II.4.6–7]; в «Двух гусарах» Л. Н. Толстого, где граф Турбин «Матнева из окошка за ноги спустил» и избивает шулера Лухнова. Нет сомнения, что уже Толстой в своей повести-шутке относится к этим «гусарским» мотивам как к давнишним штампам. Немало подобных эпизодов содержат биографические легенды о классическом бретере и авантюристе корнете Савине, согласно которым ему случалось бить хлыстом редакторов газет и выкрашивать в желтую краску евреев-кредиторов [Гиляровский, Корнет Савин, Соч., т. 2; Savine, Benson, Pull Devil — Pull Baker, 38–40]. В мемуарах генерала В. Н. фон Дрейера рассказывается о том, как гусарский поручик Старицкий в пьяном виде отрезал ножницами бороду подполковнику-интенданту, что вызвало скандал и дуэль; о том, как «отставной гусар Фронцкевич, пьяница с попорченным носом, бросился рубить шашкой непонравивщегося ему «штафирку»» и о других аналогичных эпизодах из военных легенд начала века [На закате империи, 64–65, 72].

Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив в картах и в наследовании имущества. — Ср. в «Анне Карениной»: «Вронский… один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской… Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый» [1.11]. «Он [П. П. Кирсанов] с детства отличался замечательною красотой… славился смелостию и ловкостию… Блестящая карьера ожидала его» [Тургенев, Отцы и дети].

Он помогал абиссинскому негусу Менелику в его войне с итальянцами. Ср. период романтических странствий в биографии Ставрогина: «Наш принц путешествовал три года с лишком… изъездил всю Европу, был даже в Египте и заезжал в Иерусалим; потом примазался где-то к какой-то ученой экспедиции в Исландию и действительно побывал в Исландии» [1.2.4]. Корнет Савин рассказывал офицеру и писателю Ю. Галичу «о жизни своей у абиссинского негуса Менелика, объявившего его владетельным князем своего царства и обручившего с полудюжиной чернокожих принцесс» [Галич, Императорские фазаны, 174]. Прототип графа Буланова поручик Булатович тоже путешествовал по Абиссинии и помогал Менелику (см. начало настоящего примечания). Н. С. Гумилев совершил три поездки в Африку, провел около двух лет в Абиссинии и был представлен ко двору; Менелик неоднократно упоминается в его стихах и прозе [Шатер; Мик; Умер ли Менелик?; Записка об Абиссинии и др.]. Отбытие на чужую, экзотическую войну — офицерская доблесть, модная на рубеже веков; мемуарист сообщает, например, о кавалерийском подполковнике Максимове, «блестящем стрелке, всаживавшем пулю в туз на расстоянии 25 шагов», который участвовал в англо-бурской войне на стороне буров [Ю. Галич, Великосветские дуэли // Ю. Галич, Легкая кавалерия, 90]. Ветераном англо-бурской войны, побывавшим в плену у англичан, был будущий лидер партии октябристов А. И. Гучков. Уже упоминавшийся Савин участвовал или приписывал себе участие в испано-американской войне [Savine, Benson, Pull Devil — Pull Baker, 8].

Разгромив войска итальянского короля, граф вернулся в Петербург… Петербург встретил героя цветами и шампанским. — Ср. Пушкина: «Между тем война со славою была окончена. Полки наши возвращались из-за границы. Парод бежал им навстречу» [Метель].

О нем продолжали говорить с удвоенным восхищением… — Ср. Пушкина: «Толки начались с новою силою» [Арап Петра Великого].

..Женщины травились из-за него, мужчины завидовали. — Различная реакция мужской и женской части общества на героя — общее место великосветского жанра, ср. Пушкина: «Мужчины встретили его с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством» [Гости съезжались на дачу…]. «Чувствительные дамы ахали от ужаса; мужчины бились об заклад, кого родит графиня: белого ли или черного ребенка» [Арап Петра Великого]. Зависть мужчин — общее место, ср. «Женщины от него с ума сходили, мужчины называли его фатом и втайне завидовали ему» [Тургенев, Отцы и дети]. «Наши франты смотрели на него с завистью и совершенно пред ним стушевывались» [Достоевский, Бесы, 1.2.1]. По поводу самоубийств: «Ришелье за нею волочился, и бабушка уверяет, что он чуть было не застрелился от ее жестокости» [Пиковая дама]; «…пошли толки… что в нее безумно влюблен гимназист Шеншин… что он покушался на самоубийство» [Бунин, Легкое дыхание].

И внезапно все кончилось. — Подобная формула резкого изменения или перехода характерна для повествования эпохи романтизма: «Но вдруг все изменилось» [Гейне, Идеи. Книга Le Grand, гл. 6]; она встречается у Пушкина: «Нечаянный случай все расстроил и переменил» [Дубровский]; «Нечаянный случай всех нас изумил» [Выстрел] и др. Близко к ДС место из «Отцов и детей»: «На двадцать восьмом году жизни он уже был капитаном; блестящая карьера ожидала его. Вдруг все изменилось» [гл. 7] и из «Дворянского гнезда»: «Неожиданный случай разрушил все его планы» [о Лаврецком, гл. 15].

Граф Алексей Буланов исчез… Исчезновение графа наделало много шуму. — Параллели: «Он получал повышение за повышением и уже занял важный пост в посольстве, и вдруг исчез из М… при необъяснимых обстоятельствах» [Гофман, Серапионовы братья, вступление]. Пишет брат, / Что всюду о моем побеге говорят, /…Что басней города я стал, к стыду друзей… [А. Апухтин, Год в монастыре]. «Отъезд Алексея Александровича наделал много шума» [Анна Каренина, IV.6]. «Событие казалось необыкновенным и необъяснимым…» [Отец Сергий]. «Много шума наделал поединок между конногвардейцем гр. Мантейфелем и князем Юсуповым» [Галич, Легкая кавалерия, 90].

Сыщики сбились с ног. Но все было тщетно. Следы графа не находились. — «Все поиски были тщетными» [Гофман, Серапионовы братья]. «Отыскался след Тарасов» [Гоголь, Тарас Бульба].

…Из Аверкиевой пустыни пришло письмо, все объяснившее. — «И наконец-то все объяснилось!.. Все разом объяснилось» [Бесы, 1.2.3].

Блестящий граф, герой аристократического Петербурга, Валтасар XIX века, принял схиму. — Такая же риторика в «Отце Сергии»: «…красавец, князь, командир лейб-эскадрона кирасирского полка, которому все предсказывали и флигель-адъютантство и блестящую карьеру… уехал в монастырь, с намерением поступить в него монахом» [гл. 1]. Ср. аналогичную структуру фразы — риторический перечень светских доблестей героя, оттеняющий неожиданность его аскезы, — в цитированной выше статье из журнала «Разведчик»: «Блестящий ротмистр Б., известный путешественник по Абиссинии, близкий к негусу Менелику, инструктор абиссинских войск, отважный охотник на львов и слонов, спортсмен, удалился от мира…»

Передавали ужасающие подробности… Поднялся вихрь предположений… Рождались новые слухи… Говорили, что… Передавали, что… — Подобная фразеология обильно представлена в «Бесах»: «Доходили разные слухи» [1.1.5]; «Прибавляли сверх того… Узнали наконец, посторонними путями… Доискались, что…» [1.2.1]; «Так, по крайней мере, передавали… Размазывали с наслаждением…» [1.2.2]; «Передавали тоже…» [1.2.4]. Эти выражения вообще характерны для рассказов о загадочных героях и поразительных происшествиях: «С именем [генерала Ренненкампфа] связывалось множество невероятных слухов. Передавали про коллекцию золотых божков, вывезенных им из Китая… Про мильонные контрибуции, про крайнюю неразборчивость в средствах…» [Ю. Галич, Желтая опасность // Ю. Галич, Легкая кавалерия, 102]. «Слухи… поползли разом и вдруг… Передавалось на ухо и с оглядкою, что двое солдат угрожали жизни императора…» [Тынянов, Малолетный Витушищников].

Говорили, что графу было видение умершей матери. — Видение, или эпифания, дающая толчок к перемене жизни, — частый элемент рассказов данного типа. В легендах о святых герой слышит голоса: «Арсений был придворным… и однажды он услышал голос, говорящий ему: «Беги людей, и ты будешь спасен». Тогда он сделался монахом» [Saint Arsene, Abbe, в кн.: Voragine, La Legende dor ее, vol. II]. Видение собственных похорон является герою «Душ чистилища» П. Мериме, заставляя его уйти от мира. Призрак умершего компаньона приходит к Скруджу в диккенсовской «Рождественской песни». «…Это ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего», — комментируют обращение Зосимы его товарищи по полку [Братья Карамазовы, ч. 2, кн. 6, II в].

У подъезда княгини Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. — Стечение клише и литературных реминисценций: (а) «кареты у подъезда»: «Множество карет, дрожек и колясок стояло перед подъездом дома, в котором производилась аукционная продажа…» [Гоголь, Портрет]. «Кареты… влекомые четверками, неслись к рассвещенному подъезду…» [Бестужев-Марлинский, Испытание, гл. 3]. «С 11 часа вечера кареты одна за одной стали подъезжать к ярко освещенному подъезду» [Лермонтов, Княгиня Лиговская] и т. п.; (б) «вереницы карет»: О балах, о пажах, вереницах карет… [А. Вертинский, Бал Господень (1917)]; (в) «визиты соболезнования»: «Весь город посетил Варвару Петровну» по поводу болезни ее сына [Бесы, 1.2.3].

Ждали графа назад. — Ср. «Ждали графа» [Арап Петра Великого].

Говорили, что это временное помешательство… — Ср. слухи о сумасшествии Ставрогина [Бесы, 1.2.2].

Мало-помалу о нем забыли. — «Наш принц путешествовал три года с лишком, так что в городе почти о нем позабыли» [Бесы, 1.2.4].

Княгиня Балтийская познакомилась с итальянским певцом… — Ср. «Графиня? она, разумеется, сначала была очень огорчена твоим отъездом; потом, разумеется, мало-помалу утешилась и взяла себе нового любовника; знаешь кого? длинного маркиза К.» [Арап Петра Великого]. «За это время он узнал… о выходе замуж Мэри» [Отец Сергий].

В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла, изнурял себя великими подвигами. Он действительно носил вериги, но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни. Тогда он изобрел для себя особую монашескую форму: клобук с отвесным козырьком, закрывающим лицо, и рясу, связывающую движения. — Изобретательность по части самоистязания типична для византийских житий, например: «Антоний… стал предаваться жизни аскета, оставаясь наедине с самим собою и изнуряя себя терпением… Работал не покладая рук…» «Носят они на себе вериги, ноша эта столь тяжела, что Кира, будучи телом послабее, сгибается до земли и не может выпрямиться. Верхнее платье их длинно, поэтому сзади оно волочится по земле… а спереди спускается до самого пояса, полностью покрывая лицо, шею, грудь и руки» [Афанасий Александрийский, Феодорит Киррский, в кн.: Памятники византийской литературы]. Параллели из новой литературы: «Он носил власяницу из конского волоса под своей грубой шерстяной одеждой… Не было такого послушания или эпитимьи, которых бы он не находил слишком легкими, и нередко настоятель монастыря бывал вынужден приказывать ему умерить умерщвление плоти» [Мериме, Души чистилища; курсив мой. — Ю. Щ.]; «Он сам увеличивал для себя, сколько было возможно, строгость монастырской жизни. Наконец уже и она становилась ему недостаточною и не довольно строгою… Таким образом долго, в продолжение нескольких лет, изнурял он свое тело…» [Гоголь, Портрет; курсив мой. — Ю. Щ.]; «Он сшил себе рубаху с железными колючками» [Флобер, Легенда о святом Юлиане Странноприимце].

С благословения игумена он стал носить эту форму. — Формула «с благословения…» типична для житий отшельников; ср. Гоголя: «Он удалился с благословения настоятеля в пустынь» [Портрет]. «Испросив благословения от своего старца, он стал удаляться в лес… Получив благословение у… иеромонаха Исайи, он окончательно удалился в «пустыньку» и поселился в ней» [Ильин, Преподобный Серафим Саровский, 26, 31].

Но и этого показалось ему мало. Обуянный гордыней, он удалился в лесную землянку и стал жить в дубовом гробу. — «Он удалился…. в пустынь» [Портрет]. — Жизнь в гробу типична для ранних монахов и отшельников [см. Памятники византийской литературы]. В дубовом гробу-колоде, стоявшем в его келье, спал Серафим Саровский [В. Ильин, 57–58]. В гробу спит схимник у Гоголя [Страшная месть, гл. 15]. «Узкий ящик, короче его роста, служил ему постелью» [Души чистилища]…И показал мне гроб, в котором тридцать лет / Спит как мертвец он, саваном одет [А. Апухтин, Год в монастыре]. Впрочем, мотив гроба у Апухтина тут же снижается. Оказывается, что старец спит в нем только летом; / Теперь в гробу суровом этом / Хранятся овощи, картофель и грибы [ср. ЗТ 1//9]. Степан Касатский, оставив монастырь, уезжает в пустынь, поселяется в горной келье, где похоронен затворник Илларион. Религиозное чувство переплетается в нем с «чувством гордости и желанием первенства», и затворничество предпринято для того, «чтобы смирить гордыню» [Отец Сергий]. Герой цитированной поэмы Апухтина тоже одержим духом своеволья / И гордости, подобно сатане.

Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. — Ср.: «Там строгостью жизни, неусыпным соблюдением всех монастырских правил он изумил всю братью» [Портрет]. «Добродетели отрока Смарагда наполняли благоуханием монастырь» [А. Франс, Святая Евфросиния, пер. Я. Лесюка, где замечателен точный синтаксический параллелизм с ДС].