— Да, ты, — говорит он, замечая маленькое колечко у нее в пупке, а когда поднимает глаза, видит такое же у нее в носу, а еще у нее на лице слой косметики, губы подкрашены блеском, а глаза вымазаны синими тенями, ресницы покрыты тушью, а кожа — невероятным количеством тонального крема, хотя это не смогло замаскировать ее прыщей — ее подростковости, ее юности, думает он. Того факта, что она все еще ребенок.

— Я не пью, — говорит Лили. — Алкоголь вреден для здоровья. Где Николь? А где Джемма? Где моя маленькая сестренка? Я же буду здесь жить не только с тобой, правда? Скучный старый Марк.

— Николь пошла покупать еще один талон на парковку, — говорит он, сканируя глазами платформу и значительно опустевший зал, но своей жены он в зале не видит. — Джемма осталась с мамой Николь. Ты потом познакомишься с ней дома, не волнуйся по этому поводу. — Он снова смотрит на Лили, на то, как сильно она изменилась, размышляя, было ли все это куплено на те деньги, которые он посылал Ким, на которые предполагалось купить ей новую летнюю одежду — удобную, практичную одежду, как он представлял себе, подходящую для девочки ее возраста, — и мобильный телефон, номер которого ему пока что никто не сообщил. — Значит, ты постриглась и накупила новых вещей, — вслух подытоживает Марк.

— Ну и что, если так? — говорит она.

— Просто заметил, — отвечает он. — Должно быть, это дорого стоит — такая юбка и туфли.

— Это все не новое, если хочешь знать. Кое-что из этого мне дала подруга.

— А где ты стриглась?

— У подруги.

— Той же самой?

— Да, той же самой.

— Хорошая подруга.

— Да, — говорит она. — Мы будем стоять здесь весь день и обсуждать, как я одета? Я хочу пить. Мне нужно купить диетическую «Колу».

— Машина там, — говорит он, направляясь к главному залу вокзала, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что она идет за ним, слыша, как она шаркает и глухо шлепает по земле своей сумкой. Ему приходит в голову, что, по крайней мере, он должен бы предложить понести эту сумку, но решает, что ей тринадцать и она вполне способна нести ее сама. Или могла бы нести, если бы не эти нелепо высокие каблуки, но это уже — ее проблемы. Снова заметив ее уголком глаза, пошатывающуюся под весом сумки, с грудью, обтянутой короткой и тесной майкой Babe, явно выступающей грудью, так что, похоже, у нее уже есть месячные — в ее возрасте, — он понимает, кого она напомнила ему. Когда он в первый раз увидел ее (хотя пока что не узнал) — бредущую, шатаясь, по платформе. Конечно же, она напомнила Ким. По крайней мере, ту Ким, которая существовала много лет назад, когда он впервые узнал ее — до того, как стала хиппи. Эти торчащие груди Лили и тесная, вульгарная одежда — он помнит, как в последний раз виделся со своей дочерью в Ньюбери, и тогда на ней была растянутая пурпурная кофта со слишком длинными рукавами, и казалось, что у нее нет груди, что в ней нет ничего похожего на женскую фигуру, что она больше была похожа на неряшливого мальчишку. Но теперь он понимает, что невозможно спутать ее пол, невозможно не понять, зачем она хочет так выглядеть. Будучи дочерью Ким. Несмотря на свой возраст.

Когда они с Лили, все еще со шлепаньем волочащей позади свою сумку, добираются до вокзала, он все еще не может решить, какой из ее образов ему нравится больше, какая версия Лили для него выглядит менее раздражающей, менее оскорбительной. И приходит к выводу, что новая внешность Лили, вероятно, более похожа на то представление о ней, которое сложилось у него с самого начала, еще до того, как увидел ее в Ньюбери, — зная Ким, зная себя самого. Но это еще больше его беспокоит, еще больше приводит в уныние. Он легко может представить, в какие она способна влипнуть неприятности, напялив на себя крошечную майку Babe. Если помножить это на ее наглое поведение — которое, кажется, не слишком сильно изменилось.

Поскольку он изо всех сил пытался закончить с работой до приезда Лили — с этими полками и шкафом для ванной для подруги сестры Николь — и переживал, как отреагирует Джемма на новость, что у нее не просто есть сестра, но что эта давно потерянная сестра скоро приедет, чтобы пожить с ними, да плюс ко всему он разругался с матерью и теперь не знал, как восстановить мир, и потому у него не было времени подумать, что они будут делать с Лили, когда та приедет, — как именно они будут развлекать ее, как они с ней справятся. Единственное, что он решил, так это то, что не позволит ей курить нигде поблизости с его домом, ни внутри, ни снаружи — он не хочет, чтобы во дворе валялась куча окурков — что бы ни говорила об этом Николь. А теперь она здесь и выглядит так, как выглядела ее мать примерно пятнадцать лет назад, как горячая приманка, и это его собственная дочь — и как ему теперь ее называть? Babe? Марк с тревогой раздумывает, какого черта им делать с ней в следующие несколько дней. Смогут ли они нормально за ней присматривать (и это определенно задача Николь и его собственная, а никак не его матери)?

Мгновение он раздумывает над тем, не посадить ли ее обратно в поезд и не отправить ли обратно к Ким. Он не понимает, почему, если Лили выглядит как шлюха, он должен быть ответственным за ее благополучие, за то, чтобы с ней ничего не случилось. Этим должна была заниматься Ким, поскольку она явно одобрила это преображение. И теперь он в ярости, и на Ким, и на самого себя — за то, что пригласил Лили приехать и погостить. Он в абсолютной ярости. Но если кто-нибудь способен вбить какую-то науку в эту девчонку, решает он, то это будет он сам. Это должен быть он сам. Он научит ее кое-каким манерам. Научит правилам поведения. Научит тому, как должны одеваться нормальные тринадцатилетние девочки. И кем она себя возомнила?

Глава 7

— Привет, — говорит Николь, появляясь на входе в здание вокзала, под заново отчищенными викторианскими часами, которые показывают неправильное время, она появляется как раз в тот момент, когда Марк убеждает себя, что с его машиной произошло нечто ужасное — как раз подходящий денек для такого дела.

— Что с машиной? — спрашивает он.

— Что? — не понимает Николь.

— Машина. Ебаная машина, — повторяет он.

— Ничего, — говорит она. — С машиной ничего не случилось.

— Тогда что ты все это время делала? — спрашивает Марк.

— Не знаю. Смотрела на реку. Сидела на солнце. Подумала, что я тебе там вообще не нужна. Что будет лучше, если меня там не будет. — Она поворачивается к Лили. — Посмотрите на себя, мисс. Вы великолепно выглядите. Мне нравится эта прическа.

— К черту все это, — говорит Марк. Что ж, если Николь думает, что она там была не нужна, то он — тот самый человек, которому тоже не следовало бы заморачиваться на тему приехать. Он не тот, без кого нельзя обойтись — полный изгой. Он смотрит на свою жену и свою старшую дочь, на их тесные майки и маленькие юбки, высокие каблуки и яркие, высветленные волосы, и обе они слегка раскрасневшиеся, но Лили запыхалась больше, и он размышляет о том, а может, на самом деле Лили пытается скопировать стиль Николь, а не своей мамы, и Марк догадывается, что, вероятно, она и понятия не имеет, как выглядела ее мама до того, как превратилась в вонючую бродягу-хиппи.

Они идут по парковке, Марк — впереди, страстно жаждущий получить следующую адскую порцию сегодняшнего дня, и он слышит, как среди шума гудящих машин в пробке на ближайшей внутренней дороге и пронзительных воплей стаи чаек над рекой Венсум Николь спрашивает Лили:

— Ну как прошло путешествие?

И слышит, как Лили отвечает ей, с этим нервным визгливым западным акцентом, без тени той уверенности, которую она продемонстрировала ему:

— Отвратительно. Я познакомилась с мужиком, который все время покупал мне выпивку. Он хотел меня потискать, но я ему не дала, так что вместо этого он держал меня за ручку.

Глава 8

В тот вечер перед приездом Лили, когда Джемма наконец отправилась спать — после того, как одела и раздела и снова переодела своих Барби, раскрасила картинки, пролистала пару книжек, притворилась, что прочитала несколько предложений, после того, как Николь сообщила ей, что вообще-то у нее есть сестра, — Марк отправился в ее теплую, уютную комнату. Он боялся идти к ней, пока она не заснула, он был слишком напуган, и ему было стыдно. Напуган, потому что не знал, как теперь она будет к нему относиться, он не вынес бы от нее ни малейшего знака неприятия или враждебности — не от своей маленькой принцессы, и ему было стыдно, потому что он не смог сказать ей этого сам и не сказал раньше. Марк всегда только и говорил, что она — его драгоценная принцесса, его единственная и самая любимая. Его цветок. Его лепесток. Его красавица с вьющимися волосами, которую он всегда будет защищать. Она может рассчитывать на него. Он всегда будет рядом, только ради нее, своего единственного ребенка, навсегда. Он нашептывал эту чепуху ей годами, гладя ее горячий лобик, когда она пыталась заснуть, и когда она спала, и нашептывал так тихо, чтобы этого не услышали уши Николь.

Он знал, ему не следует пугаться или стыдиться, особенно после того, как Николь спустилась сверху и сообщила, что, кажется, Джемма нормально отреагировала на все это.

— Она вообще не расстроилась, — сказала Николь. — Я не знаю, почему мы так сильно насчет этого волновались. Джемма даже сказала, что она действительно ждет не дождется, когда покажет Лили своих Барби, свой домик, когда наконец с кем-нибудь поиграет. Я попыталась сказать ей, что Лили гораздо старше и, вероятно, не заинтересуется Барби или играми с маленькими девочками, но я не уверена, что она это поняла. Еще она спросила, а нет ли у нее к тому же тайного маленького братика. Я сказала, что я так не думаю. Если, конечно, ее папа не повел себя нехорошо за моей спиной. Нет, на самом деле вот этого я как раз и не сказала. Я знаю, что ты никогда так со мной не поступишь.

Тем не менее он не решался отправиться в комнату к Джемме до тех пор, пока не убедился, что она спит, пока не услышал ее шмыгающего, жаркого и сонного посапывания Обычно Джемма просит, чтобы ее ночничок оставляли включенным, но, вероятно, Николь выключила его, когда отправлялась спать, так что в комнату просачивается только тусклый свет с улицы, и он чувствует, как наступает ногами на куски домика Шелли и осколки игрушечного телефона, осторожно шагая к ее кроватке, той самой кроватке, которую он специально для нее смастерил. Отодвинув несколько мягких игрушек, тигра, собачку и кролика — собачку Андрекса, которую им бесплатно вручили за то, что они накупили туалетной бумаги, — Марк присел на краешек кровати, осторожно, чтобы не придавить вытянутую руку или ногу, как неоднократно у него получалось до этого. Он откинул с лица Джеммы пуховое одеяло и почувствовал неистовое тепло, исходящее от ее щечки, провел рукой по ее волосам, таким же густым, вьющимся, светлым волосам, как и у ее матери, слегка отбросив их со лба. Почувствовал, что она сильно вспотела и взмокла. И вот он сидел там, любя ее, боготворя ее, поклоняясь ей, пытаясь компенсировать тот факт, что он не умеет выражать свои мысли, никуда не годен в том, чтобы облекать в слова важные, а иногда и необходимые вещи, кинетической энергией, или телепатией, или как бы это ни называлось — как и та связь, которая, как он думал, всегда существовала между ним и Лили — он думал о том, как сильно он не хотел, чтобы Джемма появлялась на свет.

Марк вспомнил, что после своего опыта с Ким он вообще не хотел другого ребенка. Что вскоре после того как исчезла Ким, он сказал себе — больше никогда, я больше не хочу детей. Ким заставила его до конца осознать, как сильно он не доверяет женщинам. Насколько он мог понять, женщины ни перед чем не остановятся, лишь бы оказаться правыми. Ким забрала его ребенка с собой, чтобы навредить ему, ведь так? Она наврала социальным службам. Она наврала полиции. Она последовательно продолжала врать ему. Да плюс к этому еще его мать, счастливо помахавшая рукой своему младшему сыну, когда тому было только десять. Она позволила ему уехать в Канаду вместе с ее бывшим мужем, с ее вспыльчивым бывшим мужем, она прекрасно отдавала себе в этом отчет, и с его новой подругой, женщиной, которую Робби едва знал, и его мама отлично понимала, что в будущем у них не будет контакта, никакого контакта, это было частью сделки. Марк не знал, почему женщины могут быть такими жестокими, такими злобными. Он думал, что когда дело касается детей, и семьи, и ответственности, дерьмом оказываются мужчины, но в его опыте это были женщины. Словно они были абсолютно другим видом. Не человеками.

Несмотря на то, что он встретил Николь, несмотря на то, что по уши влюбился в нее, потому что она была так благоразумна, так рассудительна, потому что была такой легкой, но в то же время заботливой, несмотря на понимание того, что Николь была самым лучшим, что могло с ним случиться, несмотря на то, что в конце концов он женился на ней — о, она вполне соответствовала его взглядам, его вкусам, его достоинствам, его намерениям, — и вот они сидят вдвоем на уютной террасе, в своем доме, стоящем на полпути к вершине холма, и при мысли, что у них может быть ребенок, Марку по-прежнему тревожно. Он все думал, что внезапно она изменится, что удача перестанет ему улыбаться, что она не была с ним честна, что она просто окажется еще одной Ким. Николь ужасно хотела ребенка, она умоляла его об этом. Сказала, что в их браке нет никакого смысла, если они хотя бы не попытаются завести детей. Потому что брак — именно об этом. И зачем она тогда так глупо вышла за него замуж? Он сказал, что она должна попытаться посмотреть на вещи его глазами — почему он приходит в ужас от мысли, что они занимаются этим без Durex.

Но тем не менее вскоре после свадьбы она забеременела — он не смог устоять перед ней, перед ее роскошным телом, перед ее неподдельным желанием, перед тем, что она всегда была нетребовательна, но всегда хотела удовлетворить его. И она не могла сопротивляться ему, не могла — своему грубияну, как она говорила, своему парню, своему главному мужчине, первому настоящему мужчине в своей жизни. Первому мужчине, с которым она чувствовала себя защищенной. Своему защитнику. Своему спасителю. И когда она забеременела, он с удивлением понял, что счастлив. Он действительно был очень доволен. Как будто заполнился некий пробел, как будто его жизнь внезапно вошла в колею, и он снова почувствовал себя совершенным. И осознал, что просто был параноиком. Именно это он и сказал Николь. Марк сказал, что сделает ради нее все что угодно. А она сказала, хорошо, теперь он наконец может переделать кухню. И заново отремонтировать дворик. И поставить там кирпичный барбекю, как и обещал. И он занялся кухней и двориком, но у него не нашлось времени для установки барбекю. Если у него нет работы, то теперь ему нужно заниматься с Джеммой. С его малышкой Джем. С его кудрявой красавицей. До настоящего момента она была центром его вселенной. И он сделал все, чтобы быть рядом в тот момент, когда она появлялась на свет. Он держал Николь за руку, вздрагивал, когда она кричала и хныкала, задыхаясь, и наблюдал, как между ног Николь медленно появлялась окровавленная, темная головка, а потом наружу, на грязный белый пластмассовый поддон, проскользнуло ее крошечное, худенькое тельце. Это происходило в той же самой больнице, где родилась его первая дочь, в том же самом корпусе, на том же самом этаже, спустя почти семь лет, но как же на этот раз все было по-другому, как естественно… И вскоре Николь дали ребенка, и они оба плакали. А ребенок лежал на животе у Николь, угнездившись между ее набухших грудей, оставляя кровавые пятна и слизь на ее гладкой загорелой коже. Оставляя свои метки, подумал Марк. Пометив свою территорию. Как огромный красный слизняк, нечаянно подумал Марк. Он не брал ребенка на руки, пока медсестра не вымыла его, не взвесила и не завернула в одеяло. А потом он взял ее на руки, зная, что теперь она не изгваздает ему рубашку, и сказал ей: «Привет, великолепная».

В теплой затемненной детской комнатке он прекратил гладить Джемму по голове, отбрасывая со лба ее волосы, и, вставая, он наклонился над ней и поцеловал ее в щечку. Большим влажным поцелуем. Поцелуем, в который он вложил все те чувства, которые к ней испытывал. Все чувства к своей жизни с женой и дочерью он вложил в один смачный поцелуй, словно подведя итог этим чувствам. Словно если он выразит их вот так, то он не просто будет еще сильнее любить свою семью, себя самого, но каким-то образом навсегда свяжет всех вместе. В случае, если когда-нибудь им будет угрожать опасность. В случае, если вкрадется какое-то сомнение. По каким бы то ни было причинам.

Глава 9

Марк думает, что проснулся первым, что он — самая ранняя пташка, и он с грохотом спускается вниз по лестнице, в пижаме, направляется прямо к кухонной раковине, отчаянно желая выпить стакан воды. Он делает все на автопилоте, хорошо зная, что и где находится, ожидая, что все будет как всегда, и поскольку раннее утро, он едва может соображать, потому что отвратительно спал, и у него уходит несколько секунд на то, чтобы понять, что он не один. За кухонным столом сидит Лили, в недоумении уставившись на него, и улыбается этой своей улыбкой, его улыбкой. Может, на самом деле эта улыбка не такая насмешливая, не такая саркастическая, думает он. Но какой надо делать вид, если все на свете ополчились против тебя, а ты сидишь в этих наушниках. Из которых едва слышатся металлические звуки рэп-музыки.

— Убери это, Марк, — говорит она.

И он мгновенно понимает, о чем она говорит — его член всегда вываливается из свободных штанов пижамы, особенно по утрам, когда ему нужно отлить, когда он раздут и переполнен — он отворачивается от нее, пытается затянуть ткань штанов. Он по-прежнему смотрит на улицу из кухонного окна, видит, как слабый солнечный луч только-только подбирается к углу дворика, к тому самому углу, на котором, как предполагалось, он поставит барбекю, и он чувствует, что заливается краской, что кожа на задней части шеи полыхает, и он думает, что ему больше негде побыть одному, посидеть в тишине без этой слежки, урвать для себя пару мгновений, когда бы над ним не насмехался этот подросток. Раннее утро, а она уже здесь, и Марку кажется, что его дом захватили. Что в него ворвались. Лили прожила здесь только пару дней, но он уже ощущает ее удушающее присутствие. Потому что он никогда не может угадать, что еще ей взбредет в голову, откуда она выскочит в следующий раз — со своим до изумления абсурдным, неугомонным нравом. Вчера, например, Лили не появлялась почти до ланча — хотя гораздо раньше они слышали, как она ходит по комнате Джеммы, в которой спала. А теперь вот она внизу в 6.30 утра, полностью одетая, слушает свой Discman.

Плюс ко всему вчера она снова нарядилась в свою футболку Babe и черную крошечную юбку и раскрасилась косметикой, а сегодня он видит, что на ней пара мешковатых потрепанных джинсов, вероятно, это те же самые джинсы, которые были надеты на ней в Ньюбери, и жалкая камуфляжная майка, впрочем, цвет ее волос по-прежнему белый и яркий, и вероятно, поскольку с первого взгляда видно, что они выкрашены, поскольку они не причесаны и не уложены муссом, ему кажется, что теперь Лили больше всего похожа на хиппи-бродяжку Нового Поколения. На бродяжку с улицы, которая ночует у какого-нибудь дверного пролета в пропитанном мочой спальном мешке, а не разместилась так нагло в его кухне, вогнав его в краску.

— И что ты тут делаешь в такое время? — спрашивает он, громко.

— Ничего, — говорит она, не глядя на него. — Где Николь?

— В постели, спит, — говорит он.

— А когда она встает? — интересуется она.

— Скоро. Еще даже нет семи, — отвечает он. — Зачем? Зачем она тебе понадобилась?

— Я хочу домой, — говорит Лили, по-прежнему не глядя на него. — Я хочу увидеть мою маму.

— О, хорошо, — говорит он. — Но мы договаривались, что ты проведешь здесь неделю. Мы договаривались, что ты не поедешь домой до следующего четверга. — Удивительно, почему ей приспичило увидеть свою маму. Удивительно, по какой причине кому-либо хочется видеть Ким.

— Ну так, — говорит она. — Я хочу уехать домой. Мне скучно.

— Посмотри телевизор.

— От него квадратные глаза.

— Почитай книгу.

— Книжки скучные.

— Тебе лучше поехать домой, — говорит он, наливая себе еще один стакан воды, ища глазами чайник.

— Вот видишь, я знала, что ты не хочешь, чтобы я сюда приезжала, — говорит Лили.

— Нет, это неправда, — злится Марк. — Я сам тебя пригласил. Я твой папа. Конечно же, я хочу видеть тебя.

Ему странно произносить это, как будто он все еще не доказал себе, что он ее отец. С тех пор, как она приехала, он старался не думать об этом. Он пытался также избегать саму Лили, оставив ее на попечение Николь и Джеммы, и Джемме на удивление хорошо удается развлекать ее — его маленькому ангелу, его драгоценной Джем.

— Да, ладно, теперь я приехала, и тебе не особенно это нравится, — говорит она.

— Мне нравится, — не сдается Марк. — Но нам всем нужно привыкнуть друг к другу, не правда ли? Это займет какое-то время. Кроме того, наш дом не резиновый, да?

— Ты имеешь в виду, что тебе не нравится, когда я нахожусь в твоем доме — потому что я могу устроить здесь бардак или что еще. Потому что я могу здесь все перепачкать, — говорит она. — Как и твою глупую машину.

Как бы он желал отправить ее домой прямо сейчас, чтобы его оставили в покое, оставили одного с этой чашкой чая, дали пожить спокойной жизнью, но знает, что не может отпустить ее. Не просто потому, что чувствует, что проиграл, не смог произвести на нее впечатление уже тем фактом, что он — ее отец, потому что она не прониклась к нему уважением, а потому, что не хочет, чтобы она сбежала от него к Ким. Он не понимает, чем именно дорога ей Ким. Марк хочет, чтобы именно к нему Лили прибежала, если вдруг у нее случится несчастье или возникнут трудности. Именно таким способом, осознает он, он хочет отнять Лили у Ким. Хочет наказать Ким. Настала его очередь распоряжаться жизнью их дочери. Сказать последнее слово.

— Послушай, — говорит он. — Извини. Веди себя в этом доме как в своем собственном. Делай что хочешь.

И он стоит на кухне в своей свободной пижаме, и солнце просачивается в маленький дворик, освещая домик Джеммы — который напоминает ему только о том, что он никогда ничего не мастерил для Лили, никогда не сделал для нее ни маленького домика, ни кроватки и никогда не возил ее на плавание, — и ему в голову приходит идея показать Лили, где они жили раньше. Он докажет ей, что он — ее папа. Он покажет ей паб, в который он брал ее с собой, паб «Лебедь» у эллинга, где она кормила уток Hula Hoops, и он покажет ей галерею, в которой ей так нравилось — он расскажет ей всю их общую историю. Их общее прошлое. А потом они могут взять напрокат лодку и провести день на Норфолкских озерах. Ей понравится, думает он. Там всем нравится.

— Не уезжай пока, — говорит он, внезапно в отчаянии. — Я все для тебя сделаю, честно. У меня есть некоторые планы.

— У тебя хуй опять торчит, — говорит Лили, по-прежнему не снимая наушников, хотя теперь Марк не слышит, чтобы из них раздавались какие-либо звуки. — Хочешь, чтобы я его потрогала? Хочешь, чтобы я отсосала? Ты для этого пришел сюда, как и все мужики? Как все дружки моей мамочки? — Она достает из переднего кармана своих джинсов бычок, длинный сигаретный окурок, вставляет между губами, из того же кармана достает спички и прикуривает, выдохнув облако плотного, спертого дыма прямо ему в лицо.

Глава 10

Ким сказала это Марку, и он запомнил ее слова:

— Почему не я? Это свободный мир. Я тебе не принадлежу. Как нам еще заработать достаточно денег? Я не хочу, чтобы ты всю жизнь занимался этой хуйней. Я знаю, до чего тебя доведет это занятие, Марк. А кто будет помогать мне с Лили, со всеми детьми, когда ты на хрен смоешься? Я уже через это проходила. Почему я не должна работать? Ну и что, что это ночной клуб? Я всего лишь собираюсь стоять за стойкой. Три вечера в неделю. И все. Ну и что, если я один раз переспала с владельцем? На поверку он оказался вполне порядочным человеком, предложил мне работу. Он — единственный человек, который оказался порядочным.

— Конечно, порядочный, еб твою мать, — сказал Марк. — Так что можете возиться за моей спиной. Делайте это в его офисе или где вам угодно.

— Марк, теперь я с ним не трахаюсь. Я говорила, это было сто лет назад, подумаешь, переспала пару раз…

— Хватит врать мне, еб твою мать! — сказал он.

— Мне плохо от такого отношения, Марк. Я не могу, на хер, дохнуть, не спросив у тебя сначала разрешения. Я не могу, на хер, ничего сделать.

— Ну и чья это вина? — сказал он. — Если бы ты была со мной честна, не было бы никаких проблем.

— Я честна, — сказала она.

— Нет, ты не честна, — сказал он. — Отвечаю.

— Ну что ж, тогда — да, я еблась с Крисом у тебя за спиной. Конечно, еблась. Все эти ебаные годы. Да, я старая мамулька с отвисшими сиськами и тремя маленькими детьми. Он обожает меня до сумасшествия. И знаешь что? Знаешь, что я еще тебе скажу, Марк? Он действительно хорош. Фактически он, на хуй, превосходен в постели. У него восхитительный хуй. Я люблю сосать его хуй, и лизать его яйца, и мне нравится, когда он проводит своим хуем по моему лицу.

Тогда Марк ударил ее в первый раз. Он шмякнул ее об стену гостиной и ударил тыльной стороной кисти. Он не бил ее кулаком — как она заявила после, — он никогда бы не ударил ее кулаком, он ударил ее тыльной стороной кисти, попав по виску. Может, удар был достаточно сильным для того, чтобы у нее какое-то время звенело в ухе. Хотя он всегда подозревал, что она нарочно рухнула на пол, как всегда, отреагировав на его действия подчеркнуто преувеличенно. Марк помнит, как она упала, как не хотела подниматься, как она кричала, и визжала, и говорила ему, чтобы он убирался на хер из этого дома. Потому что никто не посмеет ударить ее и остаться безнаказанным.

Глава 11

— Нам так нужны эти каникулы. Не могу дождаться следующей субботы. Доехать до Гатвика и сесть в самолет. И вот тогда я поверю, что мы действительно едем отдыхать, — говорит Николь, поворачиваясь на спину, вытаскивая руку из-под Марка, и они — в душной темноте своей спальни, и слышно только сопение Джеммы, которая спит на раскладной кровати в углу — ее тяжелое, затрудненное, но странным образом уютное дыхание. Оно уютное, думает Марк, просто потому что она здесь, в комнате, вместе с ними, защищенная от всего на свете.

— Да, — говорит Марк, он устал физически, но мысленно не может угомониться, не может перестать думать о вчерашнем вечере, о том, что у Лили внезапно случился истерический припадок и она стала орать на глазах у него самого, Николь и Джеммы. Он только хотел узнать, чем она питалась дома, чем ее кормила мама. Кормила ли она ее вообще. А Лили стала орать на него, говорить, что хватит обсуждать ее мать. Он достаточно вылил говна на ее мать, теперь на всю жизнь хватит. Она сказала, что знает, что он с ней вытворял. Как он избивал ее. Она сказала, что с ее матерью все в порядке. Что ее мама — отличная. Что никогда ее не донимала, всегда позволяла делать все, что ей хотелось, безо всяких расспросов, без допросов. Вот именно, сказал он, вот именно. И продолжил — проблема с ней в том, что ее никто никогда не приучал к порядку, ни мать, никто другой. Ей позволяли вытворять все что вздумается. Ну, а с теперешнего момента ее жизнь изменится. Теперь ее матери есть чем заняться, например, этим парнем Дэйвом и их маленьким мальчиком — Лили сказала им вчера, что у Ким есть еще один ребенок, четвертый, четверо ее детей были рождены от четырех разных мужчин, и он не мог в это поверить — и теперь у нее точно не найдется времени на Лили, несмотря на то, что Джейк и Син, видимо, больше не живут вместе с Ким. Не то чтобы он считал, что она вообще уделяла Лили достаточно внимания и времени. Да, она уделяла, сказала Лили, по крайней мере, больше, чем ты, а потом она выбежала из комнаты и понеслась наверх, в ванную, и там заперлась и не могла перестать кричать и рыдать, пока они не услышали, что ей стало плохо, пока они не услышали, как ее жутким образом выворачивает наизнанку. Николь сказала, что она специально довела себя до этого, потому что за чаем съела неимоверное количество сладостей, если сравнивать с тем, сколько она ела в последние несколько дней, она даже умяла тарелку с мороженым — Николь наблюдала за Лили и беспокоилась по поводу ее манеры питаться, видимо, Лили больна анорексией или булимией, Николь знала об этом все, потому что недавно они прочитали в Mail о серии подобных расстройств.

— Я знаю, на первый взгляд может показаться, что они отлично ладят, но держу пари, что с Джеммы хватит присутствия Лили, — говорит Николь. — Кроме того, я не думаю, что Джемме полезно видеть все это в таких количествах, видеть это истеричное поведение. Окей, ей всего шесть, но дети в возрасте Джеммы очень впечатлительны, Марк.

— Да ладно, — говорит Марк, все еще вспоминая крики Лили, и рвотный припадок, и то, как она сказала ему, что он никогда не уделял ей столько внимания и времени, сколько Ким — да, с этим он не может поспорить, однако насколько нерадивой матерью оказалась Ким!

— С Джеммой все в порядке. Ты не можешь защитить ее ото всего. А Лили — ее сестра.

— Сводная сестра, — говорит Николь. — Это большая разница. Я прихожу в ужас, когда представляю, на что похожа ее мать.

— Прошу тебя, я не хочу вспоминать о ее матери, — говорит он, поворачиваясь на бок, спиной к Николь. — Не сейчас. Я измотан.

— Эта юбка, которую носит Лили, — говорит она, — конечно же, раньше принадлежала Ким. И туфли. Она специально надела все это для тебя. Она думала, что тебе понравится. Что на этот раз ты оценишь. Когда она сказала мне это, я подумала, что это так здорово, это действительно трогательно, но теперь я уже не знаю, что думать, она начинает беспокоить меня всерьез.

— Дай ей время, — говорит он. Марк не собирается упоминать тот факт, что он, по крайней мере, сразу понял, на кого хочет быть похожей Лили. — Ей, должно быть, действительно тяжело жить в чужом доме, с кучей незнакомых людей. Вероятно, она тоже скучает по своей маме.

— Смотри-ка, теперь ты запел по-другому, — говорит Николь.

— Так и ты тоже, — защищается он.

— Я просто не думаю, что и дальше смогу с ней справляться. Если она еще раз зайдется в припадке на глазах у Джеммы, то я за себя не отвечаю. Или если мне еще раз придется выслушивать ее тупые разговоры с мамой по этому чертову мобильнику. Она все время по нему треплется, все свое чертово время. Кто ей его купил? Она уйму денег просрёт на телефонных картах.

Николь натягивает на себя одеяло, оставив между ними свободное пространство — Марк знает, это ее способ сказать — не трогай меня сегодня, даже не думай о том, чтобы приблизиться, она всегда так делала.

— Иногда она и на тебя тоже странно смотрит.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит он, хотя прекрасно понимает, о чем говорит Николь, вспомнив, как утром он прошелся перед Лили на кухне.

— В любом случае, она уже долго здесь не пробудет. Пару дней, и все. А с завтрашним днем уже решено, мы едем на Норфолкские озера. Там ей должно понравиться.

— Сомневаюсь, — произносит Николь.

Глава 12

И вот еще один жаркий солнечный день, начало периода сильной жары, о которой говорили в новостях, и жара действительно невыносимая, и это начинает раздражать Марка, потому что через три дня они отправляются на Майорку, туда, где, по общему мнению, всегда жарко и солнечно — и это единственная причина, по которой они отправляются туда, за пять лет это их первый отпуск за границей, там, где можно посидеть на солнце у бассейна — и он понимает, что они выкинут деньги на ветер, потому что с тем же успехом они могли бы остаться в Англии.

Плюс ко всему ужасные пробки. Между внутренней и внешней кольцевой дорогой все замерло без движения, это расплавленная линия из стекла и металла, и все рвутся на побережье или на Норфолкские озера, и городской смог сгущается, становится грязно-оранжевым, и легкий туман от жары вздымается над асфальтом и быстро рассеивается в тяжелом воздухе, а люди отчаянно хотят вырваться из города, и Марк заранее знает, что в тот момент, когда они только доберутся до места, все катера будут уже заняты или, по крайней мере, там будет столпотворение из тысячи людей, половина из которых, несомненно, будет подшофе. Он вспоминает, что там всегда слоняются пьяные компании — и они разберут последние оставшиеся лодки, самые паршивые, самые ненадежные лодки, с заплесневелыми скамейками и дырявым корпусом, потому что самые лучшие и новейшие модели, сделанные из стекловолокна, оборудованные мощными дизельными моторами, с удобными навесами, со всевозможными приспособлениями на борту давно уже скрылись из вида, уплыли вниз по течению.

И конечно же, Джемма захочет клубничное мороженое. Фактически она придет в бешенство, потому что Николь скажет — не перед обедом, а Лили, скорее всего, куда-нибудь смоется от них, нацепив свои наушники или прижав к уху свой мобильник, зажав во рту сигарету, мрачно выдыхая дым, не видя, куда направляется, она специально захочет потеряться, чтобы они все побежали ее искать, — и он предполагает, что если снова скажет что-нибудь не то, она станет бесноваться, находясь в центре людной мостовой, потому что он спросит, зачем ей все время нужно звонить своей матери, или не думает ли она, что это глупо — иметь кольцо в пупке, не говоря уж о серьге в носу. И когда она доживет до его лет, так ли уж будет счастлива тем, что у нее эта татуировка на плече, татуировка с листом марихуаны, как объяснила ему Николь. И его мать — она обязательно захочет в туалет. Будет расспрашивать прохожих, где находится ближайший туалет, не думая, как глупо она при этом выглядит. И все равно не сумеет постичь местную географию. Постоянно будет спрашивать, куда ей идти. Он просто заранее знает, как это будет.

Марк на мгновение отводит глаза от загруженной дороги и оборачивается, мельком смотрит через плечо на свою мать, вжатую в заднее сиденье «Астры», а в середине сидит Джемма, и с другой стороны — Лили. Он признает, что смотрит на свою семью, здесь присутствуют столько членов его семьи, сколько он уж и не надеялся собрать в одном месте, и он здесь — единственный мужчина и потому глава этой семьи — в его понимании это именно так. И потому Марк чувствует себя целеустремленным. Умиротворенным, успокоившимся — несмотря на пробки. Он благодарен за то, что здесь его мать, что Николь в последний момент предложила пригласить ее — его жена осознает, что если бы сегодня они не взяли ее с собой, то, вероятно, она бы так и не увидела Лили до самого ее отъезда домой. И потому Марк смог помириться с мамой безо всяких лишних извинений, без необходимости раболепствовать. Он просто попросил ее составить им и Лили компанию, когда они поедут на Норфолкские озера. Он знал, что этого будет достаточно.

И поскольку это произошло, он доволен, что она — с ними, поскольку считает, что мама сможет помочь им с Лили, избавить его и Николь от этого напряжения, поможет развлекать Лили и следить, чтобы с ней ничего не случилось. Вчера Николь высказала все, что было у нее на душе, и теперь он уже не знает, может ли он полагаться на нее в этом, может ли он требовать от нее заботы о Лили.

— Блядь. Ты посмотри на это, — говорит он, видя, как движение снова полностью застывает прямо перед выездом к железнодорожному мосту, как раз недалеко от маленького городка Норфолка, в котором он когда-то жил вместе с Ким. — Намертво. Никогда не видел такой пробки. Нужно было раньше выезжать. Я же вам говорил, что выезжать следует до десяти.

— Но мы же были не готовы, не так ли? — говорит Николь. — Лили все еще была в ванной.

— Ну да, мы ждали, пока кое-кто соберется. Правда же, мам? — говорит Марк.

— Я старалась, как могла, — говорит Энн. — Ты же знаешь, на что я похожа по утрам.

Но машины снова движутся вперед, и когда они доезжают до середины железнодорожного моста, Марк видит, что встречная полоса пуста, и выруливает прямо на нее. Резко набирая скорость, он несется по встречной, проезжает около ста пятидесяти ярдов, а затем резко тормозит и сворачивает вправо — горячие шины визжат по расплавленному асфальту. Он и раньше так делал. Он точно знал, где поворот, и у него было полно времени для маневров, даже если на горизонте неожиданно появилась бы встречная машина.

— Тебе очень нужно было это сделать? — говорит Николь, все еще вцепившись в сиденье.

— Круто, — говорит Лили. Это первое, что она произнесла с того момента, как они погрузились в машину, и она полностью проигнорировала свою бабушку. Лили просто уселась назад, надев свою майку Babe, нацепив наушники, и уставилась в окно. Но сегодня она не курила, и этим Марк удивлен. И пока что у нее не было припадка истерики.

Глава 13

Из-за пробок на дороге, из-за того, что они опоздали, из-за вероятности, что они не смогут арендовать лодку, если в прокате вообще останутся лодки, Марк решил, что если он собирается показать Лили то место, где они жили раньше, в запущенном доме, выходящем на поля, в зоне домашней войны, но, по крайней мере, там они жили вместе — не так ли? — как отец и дочь, как семья — это доказательство, если оно все еще требуется, — то он покажет ей это место по дороге домой, когда у них будет немного свободного времени. Но теперь, уж поскольку он решил проскочить пробку и выбрал объездной маршрут, он обнаруживает, что они едут именно по той дороге, которая, так уж случилось, проходит мимо того самого тупика, и поскольку Лили явно нравится его стиль вождения — это «Круто» все еще звенит у него в ушах — и поэтому сегодня он снова проникается к ней любовью, он решает проехать мимо своего бывшего жилища именно сейчас.

Долгое время он не показывал Николь, где они жили вместе с Ким. Они никогда не ездили с ней в эти края, и он не ездил сюда в одиночку, но недавно Марк обнаружил, что больше не боится своего прошлого — не боится думать об этом или пытаться найти в нем смысл. Увидев в зеркале заднего вида сине-зеленые глаза Лили, осознав, что она смотрит на него, изучает его, а не просто пялится в окно, он думает, что, видимо, на этот раз у них с Ким вышло кое-что стоящее. Что все это не было абсолютной ошибкой.

— Разве это не то место, где ты жил раньше? — говорит его мать.

— Ты все помнишь, мам, — говорит он, сворачивая в тупик. — Я хотел показать это место Лили.

— А я думала, что мы опаздываем, — говорит Николь. Не ответив ей, он притормаживает, и машина ползет, проезжает мимо заборов-цепочек, и большая часть цепочек по-прежнему отсутствует, остались только голые бетонные тумбы и маленькие газоны перед домами, он видит, их теперь так много, этих газонов, их нелепо вымостили камнями или переделали в дороги для машин, и все дома на этой улице находятся в разных стадиях ремонта, хотя теперь большую часть реконструировали, поставили застекленные веранды и разноцветные витражи, вставили стеклопакеты и вычурные венецианские ставни, но, кажется, тот дом, который когда-то принадлежал им с Ким, никак не изменился. Насколько он понимает, их дом — самый безобразный на всей этой улице, и на мгновение он задумывается, а может, этот дом вообще списан со счетов — и тогда нет никакой разницы, ремонтировали его или нет и кто в нем жил раньше, если такие дома распродаются с молотка ассоциацией домовладельцев. Этот дом всегда был запущенным, нелюбимым, думает он. Жалкое место. Марк начинает сожалеть о том, что привез их сюда, что дал Лили посмотреть на это.

— Ну вот мы и приехали, — смущенно говорит он, и теперь у него определенно нет желания показывать ей их старый дом. Доехав до серпообразного тупика, он без промедления разворачивает машину, думая, что все-таки по-прежнему боится своего прошлого. Что это вызывает в нем слишком много ужасных воспоминаний.

Снова проезжая мимо этого почти развалившегося дома, он думает, что этот дом выглядит так, словно по-прежнему принадлежит ему и Ким, в этом не может быть ошибки, и ему даже не нужно его показывать, и Лили спрашивает:

— А где была моя комната? Где я спала?

— В передней части, — безропотно отвечает он. — Вон то окно справа. У тебя была отдельная комната. Самая теплая в доме. С ковровым покрытием.

— Мама говорит, что ты клал меня спать в шкаф. Что ты запирал меня в шкафу без света, — говорит Лили.

— Нет, черт побери, нет, — говорит он. — Это была маленькая комнатка, это точно, но не шкаф. Нормальная спальня, и она была только твоей. Джейку и Сину приходилось спать в комнате вдвоем.

— Мама сказала, что ты не хотел, чтобы я спала в их комнате, и поэтому запирал меня одну в шкафу. Она сказала, что ты никогда мне не давал играть с ними. И что мне не позволялось иметь никаких кукол или игрушки.

— Это неправда, — говорит он.

— Она сказала, что ты перед всеми делал из меня посмешище, — говорит Лили, и ее голос становится громче. — Что я была похожа на садового гнома или типа того. Что люди называли меня Дурехой или Большими Ушами и так далее. Я видела эту фотографию, которую ты сделал, у пруда, в этой глупой шляпе, когда я пыталась ловить рыбу.

— Твоя мама — врунья, — говорит он. — Она ебаная врунья. Она…

— В машине Джемма, Марк. Выбирай словечки, — говорит Николь.

— Жду не дождусь, когда мы доедем до реки, — говорит Энн. — Будет замечательно.

Быстро проехав мимо пруда с утками, у которого много лет назад Марк и Ким снарядили Лили детской рыболовной удочкой — загоревшись идеей заработать немного денег, отправив это фото в местную газету, не в состоянии признаться, что Лили была плодом их союза, что она была их прекрасной дочерью, частичкой каждого из них, что она связала их навсегда — он продолжает молчать. Марк молчит до тех пор, пока они не вползают в пробку, со стороны реки пышет жаром, и они медленно едут туда, где можно арендовать лодку.

Глава 14

Где же они были, думает он. В аптеке Boots. Да, именно в Boots. В Boots на Лондон-стрит. Ким сваливала в корзину все эти причиндалы, новые бутылочки и баночки с сухим молоком, запечатанные упаковки с сосками и пустышками, салфетки и тряпки, потом она схватила какой-то шампунь и кондиционер, две помады, тушь, пудру, несколько пурпурных лаков для ногтей — она любила пурпурный, внезапно вспоминает он, — тюбик с искусственным загаром, и продолжала набирать бесконечное количество предметов женской косметики, о существовании которых Марк даже и не подозревал. Он толкал коляску с Лили, в то же время пытаясь не сводить глаз с Джейка и Сина. Когда Ким положила в эту кучу флакон с духами от Кельвина Кляйна, или это был модный флакончик от Шанель, или что-то еще, в общем, тогда ему показалось, что это будет слишком дорого стоить. Это выглядело абсолютно чересчур. И он сказал:

— И кто за это все будет платить? Я думал, мы пришли сюда только для того, чтобы купить кое-что для Лили.

— Не переживай, — сказала она, — за это заплачу я. Я знаю, что ты отец Лили и мой муж, но я и не мечтала о том, чтобы просить тебя за что-нибудь заплатить. Я вполне способна заплатить за все сама.

— Как? — сказал он.

— Крис дал мне чаевые, вот так, — сказала она.

— За что? — спросил он. — За то, что ты еблась с ним за моей спиной?

— Да, так и есть, — сказала она. — Еблась с ним за твоей спиной.

Сначала она вывалила перед ним салфетки, затем стала швырять в него все неломающееся содержимое корзины, и он сжался в проходе, пытаясь спрятать за спиной коляску с Лили, потому что на него дождем сыпались аккуратно упакованные туалетные принадлежности, помада, и тушь, и тюбики, и баночки с разным барахлом, отскакивали от него и грохотали по полу, в то время как продавцы и покупатели оторвались от своих дел и уставились на них — хотя ни один не вмешался. А Ким начала плакать, между громкими бездыханными всхлипываниями вставляя:

— Я только хотела выглядеть симпатичной — для тебя, Марк. Да, для тебя. Что в этом не так? Ты никогда ничего мне не покупал. Ты никогда не хотел сделать мне сюрприз. Крис не хочет меня, Марк. Сколько раз тебе нужно это повторять? Он просто добрый, он просто знает, как обращаться с женщинами, а ты не знаешь, несчастный ты идиот. Ты не заслуживаешь меня. Ты никого не заслуживаешь. Идите сюда, мальчики, Син, Джейк, и обнимите свою мамочку.

И Марк наклонился и начал подбирать все это барахло и складывать обратно в корзину, сдвинувшись с прохода, чтобы Син и Джейк могли его обойти.

— Извини, — сказал он. — Извини, моя хорошая. Я заплачу за все. Конечно, я хочу, чтобы ты выглядела для меня симпатичной. Только для меня. Любимая.

И он обнаружил, что Ким обладала истинным талантом заставить его жалеть ее. К тому же она могла заставить его почувствовать себя виноватым перед ней — виноватым за то, что когда-либо не верил ей, ее уверениям, ее словам, самому ее существу. Хотел бы он знать, какую часть этого таланта унаследовала Лили. И, думая о Лили, на которой надеты старая юбка и туфли Ким, о том, как странно она иногда смотрит на него, Марк думает, что ему следует быть с ней предельно осторожным. Со своей собственной дочерью.

Глава 15

Они на удивление быстро нашли лодку. И это было не разбитое решето, а современное судно из оптоволокна с электрическим мотором. Раскрутив маленькое колесико дросселя, услышав этот резкий, как у Flymo [11], шум и почувствовав, что лодка поддалась и мягко поплыла вперед, Марк говорит:

— Это отвратно. Это полное дерьмо. Мы проведем на ней целый день и никуда не доплывем.

— Но в этом и суть, разве нет? — говорит Николь, усевшись впереди рядом с мужем, удобно устроившись на обитом сиденье. — Мы сможем любоваться пейзажем. Давай, Марк, тебе будет полезно.

— Мы поплывем быстрее, если будем грести, — говорит он. — Чувствую себя как в магазине игрушек. Ебаная лодка для дурачков.

Он оглядывается назад — осознав, что он только что сказал — на Лили, на свою мать и Джемму, сидящих ровным рядком на заднем сиденье на открытой корме лодки, оглядывается на увеличивающееся пространство сияющей гладкой воды за их спинами, и на пристань, где они взяли лодку, которая медленно, почти незаметно уменьшается.

На противоположной от фарватера стороне — недавно выстроенные домики для отдыха — большие, тихие, армированные деревом шале, и в каждом многочисленные апартаменты соединяются балконами, а в некоторые номера уже вселились люди. Впереди, за большим ветровым стеклом и навесом, кипит вода. Ветра нет вообще. Марк оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на Джемму, которая машет рукой тем, кто остался на берегу, — его маленькая Джемма, упрятанная в ярко-оранжевый спасательный жилет, она единственная из всех них надела спасательный жилет, она единственная из них открыта всему миру, думает он, единственная заинтересованная в происходящем. Слишком юная, чтобы хмуриться. Ему хочется крепко обнять ее. Марк решает сесть рядом с Джеммой, а заодно и подышать свежим воздухом, и он оставляет свое сиденье и рубку, и лодка нежно скользит вперед сама по себе.

Он оттягивает свои джинсы с задней части ног, где они прилипли к телу, и, согнувшись вдвое, чтобы не удариться головой о навес, пробирается на корму. Марк думает, что это было чрезвычайно умно с его стороны — оставить рубку, потому что он знал — они движутся настолько медленно, что вряд ли попадут в аварию. Лодка просто будет плыть по курсу.

— Смотрите, без рук, — говорит он, подняв руки к небу. Джемма улыбается, смеется.

— Ты выглядишь так глупо, пап.

— Скажи это еще раз, — говорит Лили.

— Кто у штурвала? — спрашивает его мать. — Марк, разве не тебе следует быть у штурвала?

— Она на автопилоте, — говорит он и решает не обнимать Джемму, потому что она сидит рядом с Лили, и он с тревогой думает о том, что если он обнимет Джемму, ему придется обнять и Лили. И что в таком случае ему делать со своими руками, если она не подпустит его к себе?

— Марк, — раздраженно говорит Николь, — мы подплываем к пересечению. Вернись сюда, кретин. Вернись сейчас же. Я не знаю, что делать. Я никогда раньше не водила лодки.

— Просто верти руль, как в машине, — говорит он.

— А где тут тормоз? — говорит она. — Марк?

— Окей, — говорит он, — я иду. Мы все знаем, как ты водишь.

Теперь он карабкается обратно к штурвалу, его тяжелые ботинки оставляют вмятины, шаги эхом отдаются по белой оптоволоконной двери — он осознает, как сильно семья рассчитывает на него. Он ответствен, не так ли, он глава семьи? Но он даже не умеет плавать. Какой с него толк, если на воде с ними что-то случится? Именно ему, а не Джемме, нужно было надевать спасательный жилет. Как раз Джемма-то прекрасно умеет плавать.

Он поворачивает штурвал в сторону большой реки, встраивается между такой же, как и у них, арендованной на однодневный круиз, лодкой и большим кораблем. Движение по реке затруднено почти так же, как и на выезде из города. На воде вытянулись два кажущихся бесконечными потока лодок, и все они следуют друг за другом, словно игрушечные, в курьезном, нелепом спокойствии. И люди толпятся на палубах, машут руками и орут, и несколько человек уже успели напиться и вырубиться на солнце. Он снова оборачивается, он все время поглядывает назад, не зная, гордиться ему или стыдиться, — на Джемму, которая по-прежнему машет людям рукой, и на Лили, которая по-прежнему сидит, съежившись, в своей майке Babe и крохотной юбке, и по сравнению с тем, как ведет себя Джемма, кажется, что Лили смертельно скучно. А рядом с Лили сидит мама Марка. Он уверен, что она пытается заговорить с Лили, но он, стоя близко к кипящему от жара кубрику, за воем электрического мотора, не может расслышать, о чем они толкуют. И он не расслышит, если Лили, ко всеобщему удивлению, откроет свой рот больше чем на две секунды. Если она вдруг наконец разродится целым предложением без матюков.

И долгое время они сидят вот так, не сдвигаясь с мест, и домики, шале и аккуратные, и выходящие на реку садики исчезают вдали, и теперь мимо тянутся заросшие густым кустарником и деревьями берега, дикие джунгли — прямо как в его сне о Лили — а река, запруженная бесконечными Dinky [12], поворачивает, изгибается и течет в Хорнинг И Марк еще пару раз повторяет свою обычную шутку «Смотрите, без рук», карабкаясь по лодке, валяет дурака, пытается сорвать несколько смешков, и он уже порядком устал от этого путешествия. Теперь он не знает, зачем предложил это катание на лодке, которым, как предполагалось, они должны были отпраздновать приезд Лили. Ничего не выходит так, как предполагалось, думает он. Не в его жизни.

И вот Николь идет посидеть на корму, где солнечно и дует ветерок, вместе с Лили и Джеммой, а они обе рассматривают людей, сидящих на других лодках, и хихикают, а его мама — которая сегодня вела себя гораздо спокойней, чем обычно, которая, он может ручаться, еще не совсем простила его за эту последнюю вспышку, несмотря на то, что он пригласил ее сегодня покататься на лодке, а может, думает он, она просто пришла в ужас от Лили, своей старшей внучки, пришла в ужас, увидев, во что она превратилась, — его мама поднимается с места, чтобы пройти и сесть рядом с ним. И от ее присутствия на киле он тут же начинает нервничать, он обливается потом и готов обороняться.

— Лили такая худая, Марк, — говорит Энн.

— Она не любит есть, — говорит он. — Предпочитает курить и выпивать. И, вероятно, еще и баловаться наркотиками.

— Я об этом ничего не знаю, — говорит она, — но я недавно посылала Ким кое-какие деньги. Надеюсь, что часть их она потратит на то, чтобы Лили нормально питалась. Мы не хотим, чтобы в таком возрасте у нее развилось какое-нибудь заболевание.

Они оба избегают смотреть друг другу в глаза, уставились вперед, на остекленевшую реку, на жаркие, туманные берега.

— Еще я не совсем довольна ее ситуацией в школе, — продолжает Энн. — Она сказала, что ей приказали не возвращаться после летних каникул. Я не думаю, что ее выгнали, но они больше не хотят, чтобы она там училась. Она просто не сошлась с учителями. Так что она не знает, в какую школу будет ходить в сентябре. Конкретно в их районе очень мало школ. Хотя не слишком далеко от них есть специальная школа, которая, может, и возьмет ее. Это школа для детей, у которых плохо с усвоением материала. Она не умеет читать, ты это знаешь?

— Первый раз такое слышу, — говорит Марк. — Честное ебаное слово. Я думал, что она только-только пошла в эту школу. Я дал Ким денег, чтобы она купила Лили форму, и книги, и все такое, а теперь ты мне говоришь, что к этому даже и близко не лежало?

— Я думаю, тебе надо нормально поговорить обо всем этом с Ким, — говорит Энн.

— Я думал, что именно у тебя получалось с ней нормально говорить, — говорит он.

— Марк, — говорит Лили, положив руки на спинку его сиденья, подкравшись к ним сзади, и Марк не знает, что именно она смогла расслышать из их разговора, может, она просто хочет, чтобы они прекратили обсуждать ее питание и школьные проблемы. — Мне надоело. Я накаталась. Я хочу сойти.

— Я просто не могу здесь пришвартоваться, — объясняет он, глядя на непролазные заросли камышей и кустов на берегу, снова вспоминая свой повторяющийся сон, раздумывая о том, был ли это только сон или он действительно когда-то брал ее на реку. Однажды они с Николь брали лодку напрокат, вскоре после их знакомства, когда он все еще пытался впечатлить ее, когда еще не сказал ей, что уже был женат и что у него есть ребенок (и если бы тогда он встретил этого самого ребенка в каком-нибудь неожиданном месте, он, вероятно, ничего бы и не сказал по этому поводу). Может, Лили просто хочет сказать, что она накаталась. Даже если он будет выспрашивать у нее, слышала ли она их разговор, совсем необязательно, что она скажет правду. Он не в состоянии вытянуть из нее прямой ответ.

— Тебе придется подождать, пока мы доплывем до Хорнинга, — говорит Марк.

— Ладно, но мне нужно сходить в туалет, — говорит она. — Я не могу больше терпеть.

— О, дорогая, — говорит Энн. — Что же нам теперь делать?

Глава 16

Первое, что слышит Марк, первое, что слышат его мама и Николь, — это всплеск и крик Джеммы: «Мама!»

Он пытался добраться до Хорнинга как можно быстрее, но мало что было в его силах. Они гнали изо всех сил. Он срезал несколько поворотов, вынуждая встречные лодки убраться с его пути — пару раз ему даже пришлось наорать на них — но обогнать идущий впереди однодневный круизный теплоход не было никакого шанса. Так что вскоре Марк отказался от попыток плыть быстрее, решив, что Лили просто придется потерпеть, пока они не доберутся до Хорнинга, и больше он ничего не мог сделать.

Затем к ним на киль пришла Николь и сказала, что у нее с собой нет Татрах, что Лили не сможет справиться с собой, пока находится на этой лодке. Николь разговорилась с мамой Марка о том, что Лили хорошо ладит с Джеммой, хотя какой стыд, что она явно не чувствует себя комфортно в окружении всех остальных и выглядит застенчивой и ранимой, несмотря на то, что все время пытается вести себя как полная тому противоположность. Энн снова заговорила о том, что Лили очень худая, и о том, что она не умеет читать, хотя она, дескать, не слишком была этому удивлена, потому что у Марка тоже были проблемы с чтением. Она сказала, что в школе у него были все возможные проблемы, и именно тогда они услышали всплеск и крик Джеммы: «Мама!»

На мгновение Марк чувствует, как все внутри леденеет, застывает даже голос. Затем время ускоряется. Время бежит вдвое быстрей обычного. Первой на корме лодки оказывается Николь, она хватает Джемму. Марк перелезает через свое сиденье, он не хочет, чтобы матери пришлось уступать ему дорогу, но забывает переключить мотор на нейтральную скорость, забывает остановить лодку.

— Где она? — спрашивает он, уставившись в сияющий пенистый гребень от их лодки, встает на заднем сиденье на колени, вцепляется в транец, проверив, что он хорошо закреплен, и смотрит, как они уплывают прочь от того места, где, как он думает, Лили свалилась в воду. — Где она, ебаный свет?

— Разверни лодку, — говорит Николь. — Она умеет плавать?

— С какого хуя мне это знать? — говорит он. — Мам, разверни лодку, ты ближе всех.

— Не уверена, что я знаю, как, — говорит Энн, резко выскакивая на середину лодки, слегка покачиваясь, она держится одной рукой за край навеса, а другой — за собственный лоб. — О господи! Я так и знала, что произойдет что-нибудь ужасное.

— Просто поверни этот ебаный руль, как у машины! — кричит он.

— Тут недалеко от берега, — говорит Николь. — Если она умеет плавать, то легко доплывет. Сюда, Марк, держи Джемму. Я иду.

— Не глупи, — говорит он. — Ты можешь запутаться в водорослях или еще чего. Может, Лили уже запуталась. Это будет конец для вас обеих. Сколько историй о людях, которые вот так и утонули — пытаясь кого-то спасти.

— Вон она, — говорит Николь, отпуская Джемму, подтолкнув девочку к Марку и взбираясь на корму лодки. — Смотри. Там. Это ведь она?

Октябрь

Глава 1

— Ты ведь не думаешь, что я поеду с тобой, правда, Марк? — говорит Николь, стоя на кухне, прижавшись спиной к подоконнику и к темному окну без занавесок. Марк заглядывает за спину Николь, смотрит почти сквозь нее, в окно, на пятна серебряного дождя, и от этого ему становится холодно,.и он передергивается, несмотря на то, что в их кухне тепло и светло. В кухне всегда тепло, потому что там есть паровой котел и большая батарея — слишком большая, но Марку предложили ее по бросовой цене, и он не мог отказаться от такой выгодной сделки. Кроме того, они с Николь изо всех сил обустраивали свой дом, создавали уют — вили свое гнездышко, как они его называли, свое укромное маленькое гнездышко, где им не причинят никакого вреда, где они будут защищены от всего мира, где он будет способен защитить ее. Интересно, не подхватил ли он грипп? На прошлой неделе Джемма не ходила в школу.

— Я же не поеду с тобой в Ньюбери?

— Ну… — говорит он. — Почему нет? В последний раз ты ездила.

— Это другое, — говорит она. — Тогда я чувствовала, что тебе нужна моя поддержка. Я была там затем, чтобы держать тебя за руку, затем, чтобы все видели, как ты держишься за мою. Помнишь? И кажется, с тех пор кое-что изменилось, правда? Как насчет Джеммы? Я решительно не хочу тащить ее в такую долгую поездку, особенно после того, как она переболела. — Она делает паузу, оглядывается назад, смотрит в темное, влажное окно, слегка покачивает головой, почти с усмешкой, хотя, думает Марк, в ее власти превратить ночь в день, дождь в солнечный свет, она действительно способна творить чудеса. — Кто знает, что там будет твориться к тому моменту, когда мы туда доберемся, — говорит она.

— С Джеммой все будет нормально, — говорит он. — Она подружится с кем угодно. Она справится.

— Я думала не о ней, — говорит она. — Я думала о Ким. О том, как она будет обращаться с тобой и со мной. И о Лили, что она выкинет на этот раз, чтобы оказаться в центре внимания. Когда я прыгала в эту чертову реку, я могла умереть.

Марк смеется, думая, что, вероятно, Николь не настолько всесильна, всевластна — восстанавливая в памяти эту картину: его жена наконец выбирается на берег реки, ее белая блузка вымазана, в огромных прожилках грязи и, конечно, промокла насквозь и прилипла к телу, и с того места, где он стоял, он явно разглядел, как ее лифчик просвечивает сквозь ткань, а ее джинсы почему-то расстегнулись и соскользнули с нее, открыв половину задницы и крошечный поясок трусиков танга, а Лили уже на берегу, пытается помочь Николь, пытается схватить ее за руку, стоит босиком, потеряв свои шпильки, в этой обвисшей, грязной майке Babe и обтягивающей юбке. И все эти люди смотрят на них с других лодок, выстроившись вокруг полумесяцем — и эти парни с голым торсом гогочут и отпускают скабрезные шутки, думая, что все в порядке, думая, что все это — какой-то пьяный фокус, продемонстрированный только для того, чтобы рассмешить их.

— Я сделала для этой девчонки достаточно, — говорит Николь.

— Она не нарочно, господи, — нервничает Марк. — Сколько можно снова поднимать эту тему? Ты сама сказала, что могла сделать то же самое, ведь так? Если бы ты была в ее возрасте и у тебя бы по ногам кровь текла, если бы у тебя только-только начались месячные, месячные в первый раз в жизни — начались абсолютно неожиданно? Если бы ты была в лодке, с которой не могла бы сойти, с людьми, которых ты едва знаешь — со всеми этими взрослыми? Если бы ты была настолько сконфужена, что не смогла бы им объяснить, что происходит, а у тебя кровь течет по ногам, и по юбке, и по сиденью?

— Она всегда вела себя с нами вполне развязно, Марк, — говорит Николь. — Она просто изображает смущение, если ей так нужно. Я не думаю, что вообще что-либо может ее смутить. Тем не менее не надо думать, что у нее было кровоизлияние или нечто вроде того, на сиденье не было никакой крови. Этого просто не было.

— Раньше ты ей сочувствовала, говорила, что если у девочек месячные, они бывают жутко неуклюжими, особенно в этом возрасте, — говорит он. — Ты даже смеялась над этим, вспоминая весь этот народ, который ржал над тобой, когда ты пыталась натянуть джинсы, а они с тебя падали. Правда ведь?

— А может, я ей больше не сочувствую? У меня было время подумать надо всем этим. Лили выставила меня идиоткой, Марк, не считая того, что мне пришлось из-за нее рисковать своей жизнью.

— Именно ты прыгнула, чтобы спасать ее.

— Ну да, ты же не собирался этого делать, да? Ты бы просто позволил ей утонуть. А ведь ты ее отец. В данном случае практически никуда не годный.

— Да ебанись ты, — говорит Марк, выходит из кухни, слышит писк микроволновой печи и понимает, что ужин готов — готовая колбаска из Sainsbury и запеченная томатная паста, о которой он мечтал весь день, он проголодался как зверь, провел весь день в гараже, разбирая инструменты — он чувствует затылком тепло кухни. Чувствует плечами, как растет давящее раздражение Николь на Лили, на само существование Лили, и это гнет его к земле, калечит его. — Это ее ебаный день рождения, Николь. Для нее многое бы значило, если бы вы с Джеммой тоже приехали. Ты тоже — ее семья, не забывай.

Глава 2

И отель, и бассейн, и вытянутый пляж у отеля оказались такими, о каких и мечтал Марк, — большими, и шумными, и многолюдными, плюс ко всему куча аттракционов: батут, сумасшедший гольф и караоке круглые сутки. Еще там была служба ухода за младенцами, и местный ночной клуб, и водный парашют, и водный мотоцикл, не говоря уж о подводном плавании. Написанное в рекламной брошюре оказалось правдой, и вскоре он забыл о том, что дома стоит такая же жара — здесь по-прежнему было лучше, намного лучше. Для начала.

Николь с Джеммой пребывали в восторге с того самого момента, как вышли из автобуса. С того самого момента, как они покинули город. По дороге в аэропорт Николь сказала:

— Мы собираемся оторваться за всю жизнь. Ведь правда, Джем? Марк? Это наш первый отпуск всей семьей за границей. Можете в это поверить?

Даже то, что на второй день их пребывания на Майорке у Джеммы расстроился желудок, не смогло испортить им настроения, и они тратились на незапланированные развлечения, особенно им нравился батут, и сумасшедший гольф, и водный мотоцикл, его очень полюбила Николь.

Обычно именно Марк страдал желудочными расстройствами, но на этот раз на отдыхе у него не было проблем ни с желудком, ни с кишечником. Его проблема жила в его голове, и чем быстрее подходили к концу две недели, тем больше он мучился от своих раздумий. Да еще вокруг все эти почти голые женщины. Они были повсюду, у бассейна, на пляже, разгуливали по пустой и пыльной набережной в Алькудии, и частенько на них были надеты только трусики-бикини. Он забыл, как много обнаженных тел можно увидеть в Средиземноморье — тел, принадлежащих женщинам, девушкам, девочкам, которые, как он полагал, были ровесницами Лили. Он находил это одновременно и возбуждающим, и шокирующим.

Эти девчонки не напоминали ему именно Лили, и это не было внезапным осознанием того, что ему нравится Лили, его собственная дочь, в этом не было ничего ужасного или непостижимого, но они напомнили ему о том, насколько она ранима, насколько привлекательной она может оказаться для взрослых мужчин, мужчин его возраста. В конце концов, у нее уже месячные. Она может забеременеть. Он может стать дедом до того, как узнает об этом.

Поэтому он не хотел, чтобы Лили отправилась домой поездом после проведенных у них каникул, особенно после того, как он подслушал, что она рассказывала Николь о том мужчине, который покупал ей выпивку и держал ее за руку всю дорогу — хотя после она об этом не упоминала, и он не был уверен в том, что она говорила правду. Она могла выдумать это, просто чтобы шокировать их, и это, как он подозревал и надеялся, являлось мотивом почти всего, что она им рассказывала. Однако перед отпуском у него неожиданно не оказалось времени, чтобы отвести ее в Ньюбери на машине. И не было другого выхода, кроме как посадить ее на поезд.

Он действительно раздумывал, а не позвать ли ее вместе с ними на Майорку, в отель Bon Alcudia — он был готов заплатить за билет или, на худой конец, занять денег у Николь или у своей мамы, если бы у него оказалась свободная минутка — но он знал, что если Лили отправится с ними, Николь придет в ярость. А Лили сказала ему, что у нее все равно нет паспорта — «А он никогда и не был мне нужен, ага» — сказала она — а Марк не был готов заниматься оформлением ее паспорта — всеми этими формами и фотографиями, он не был готов звонить Ким и решать, кому и что подписывать. Он не был готов обсуждать с Ким любое сложное дело. Он знал, как отлично она разбиралась с анкетами, с бюрократией, знал, что она могла заставить его подписать все, что ему не стоило подписывать. Например, права на свидания. Он знал, что, если ей подвернется возможность, она скрутит его в бараний рог.

Глава 3

И конечно же это пребывание на Майорке напомнило ему о том, как он ездил сюда в последний раз, с Николь. Тогда они только узнавали друг друга, и он все еще пытался забыть о своей неудачной женитьбе и своей потерянной дочери. И он вполне успешно справился с этим в реальной жизни, отдавшись на волю успокаивающей погоды и запаха обнаженной Николь — сладкому, потному запаху лосьона от загара. Они занимались сексом все время — в душе, на балконе, а однажды на пляже, прямо за катамараном. Николь никогда не была такой же энергичной и самозабвенной, как Ким. Она никогда не была такой же раскрепощенной, она не позволяла ему большего, чем засунуть палец к себе в задницу, не говоря уж о том, чтобы вставить в нее головку его члена — но ее тело нравилось ему больше. Оно нравилось ему намного больше, в самом начале их отношений он любил ласкать ее тонкие бедра, плоский живот, мягкую, плотную кожу ее складок — ее аккуратную полоску лобковых волос. «Отличный пушок», — приговаривал он. И ему нравилось, когда она, в то время как он играл с ее пушком, приподнимала бедра ему навстречу, желая, чтобы он сильнее надавливал на ее половые губы, на ее клитор, чтобы он мягко растирал его пальцами, в точности так, как она его научила. Еще он любил, как тихонько она стонала, кончая.

Ким обычно кричала. Ким задыхалась, и кричала, и орала что-нибудь типа: «Сильней, Марк. Выеби меня жестче. Я не чувствую тебя. Я хочу, чтобы мне было больно. Сделай мне больно, Марк». А когда они оба действительно становились разгоряченными — «Выеби меня. Заеби меня до смерти. Давай. Положи руки мне на горло и задуши меня.. Я не хочу дышать. Дышать — слишком легко», — Ким пугала его даже в постели.

Это было ошибкой, думает Марк. Им нужно было поехать в Грецию, потому что пребывание на Майорке на этот раз напоминало ему не только о том периоде в его жизни, который он пытался забыть, но и о том, что все его отношения с Николь строились на отсутствии Лили. Все, что у них было, они построили, оторвавшись от прошлого. Как будто были беглецами на заброшенном острове, райском острове, на который никто не мог вторгнуться без предупреждения, к берегу которого, как ему тогда казалось, их прибило безо всякого багажа.

А теперь он снова оказался на Майорке. Без Лили, но она поселилась в его мыслях, и они снова и снова говорят о ней (как правило, о том, что ей все время нужно всех шокировать, или о ее питании, или о ее манере одеваться), они обсуждают это с Николь и Джеммой, и он начинает осознавать, гораздо позже, чем это поняла Николь, какую серьезную опасность представляет Лили для его второй семьи, которая значила для него все, которая была его вторым счастливым шансом в этой жизни. Его кусочком рая.

Однажды вечером, когда они сидели за чаем в огромном переполненном гостиничном ресторане с низкими потолками, окна которого выходили на бассейн, Джемма вдруг вспомнила, что Лили прекрасно собирала паззлы, поскольку в тот момент вместо того, чтобы поглощать спагетти с картофельными чипсами, она сама пыталась справиться с паззлом, и ей никто не собирался помогать, и тогда Николь сказала:

— Неужели мы снова должны обсуждать эту девчонку? Давайте просто проведем остаток нашего отпуска, не упоминая ни словом о ней, пожалуйста.

— Да, — сказал Марк, ему тоже стало плохо от самой мысли о Лили. — Давайте отдохнем от этого.

— Но она моя старшая сестра, — сказала Джемма, нарочно сбрасывая на пол один из паззлов. — Она мой лучший друг.

Джемма спала с ними в одной комнате, но Марк был уверен — не в этом причина того, что в отпуске Николь столь неохотно занимается с ним сексом. Именно Лили вклинилась между ними. Он это знал. Несмотря на то, что они были за границей, без нее, несмотря на то, что вокруг было столько аттракционов и развлечений. Николь не могла простить, что он позволил Лили ворваться в их жизнь, а затем медленно испортить их первый семейный отпуск за границей. Плюс ко всему Николь сказала, что забыла свои противозачаточные таблетки, а он не знал, где на Майорке можно купить презервативы. Он не собирался идти в какую-нибудь заморскую аптеку, где не понял бы ни слова.

Николь до паранойи боялась снова забеременеть. И это причиняло Марку невыносимую боль — как далека она стала от той Николь, которая отчаянно пыталась заиметь ребенка, а теперь, практически с тех пор, как родилась Джемма, она не хочет больше иметь детей. Она объяснила ему, что не хочет еще раз прерывать свою карьеру, поскольку им обоим совершенно ясно, что именно она становится в семье основным добытчиком. Особенно после того, как она встала во главе собственной команды, да к тому же стала управляться с замечательной группой заказчиков, и, в конце концов, она не понимала, почему бы в один прекрасный день ей не стать во главе всей компании. В общем, Николь повторяла, что вполне счастлива иметь одного ребенка, ей нравилось это равновесие, нравилось, что их только трое. Она полагала, что чем меньше союз, тем он более целостный, более защищенный, более счастливый. Именно так считали все в ее офисе, и бизнес, которым она занималась, развивался весьма успешно, обогнав всех остальных конкурентов в своем сегменте. Он тоже считал именно так, ведь правда? Их маленький уютный семейный союз. Именно это он всегда и говорил, да?

Конечно, он потакал ей, так же, как и потакал большинству ее пожеланий. Он не хотел, чтобы его считали размазней, и потому периодически выражал протесты, впрочем, он всегда думал, что из-за совершенных в прошлом ошибок не имеет особенного права голоса, и знал, что ему невероятно повезло — она у него есть. Хотя будучи здесь во второй раз, они ни разу не занялись сексом, и Николь даже не отдрочила ему по-быстрому, как она обычно делала, когда он умирал от желания, а у нее в тот момент были месячные или она слишком уставала — а ведь они вместе проводили отпуск — и он начал смотреть на вещи с другой стороны. Он пытался понять, какова же настоящая причина, по которой Николь не хочет больше иметь с ним детей, может, она больше не уверена в нем или в правильности их брака, и возможно, она подумывает о том, чтобы сбежать, пока ситуация не запуталась окончательно, — несмотря на то, что всегда вела себя как преданный человек, что она просто никогда не позволила бы себе просто взять и уйти к кому-то. Как бы плохо ей ни было.

Она говорила, что она — не Ким номер два. Она была убеждена, что любые проблемы можно разрешить, особенно если в ситуацию вовлечены дети. Ее родители смогли оставаться вместе все эти долгие годы, не правда ли? Она похожа на них. Она определенно их дочь — надежная, любящая, стойкая. Николь говорила, что прилепляется. Сильнее, чем скотч. Сильнее, чем суперклей. Кроме того, она возбуждала его до безумия.

Лежа ночью без сна, слушая, как сопит Джемма, уснув в детской кровати в углу комнаты, и как лихорадочно вертится Николь, стараясь улечься поудобнее в своей отдельной, придвинутой вплотную жаркой кровати, зная, что Николь лежит под простыней абсолютно голая, всего в нескольких дюймах от него, он все думал и думал о том, что она раздета, о ее гордо торчащих сосках, и о ее подрезанном пушке, и обо всех находящихся в такой близости обнаженных телах, на которые он успел насмотреться за весь день, и возбуждался все больше и больше. Марк вдруг осознал, что зажал в руке свой член, вслушиваясь в прерывистое писклявое жужжание комаров над головой, и в звуки душа, который кто-то принимает в соседнем номере, в звуки отдаленного смеха, и, видимо, в стуки и стоны парочки, занимающейся любовью, — и от этого он возбуждался еще больше и чувствовал себе еще более одиноким — и он совсем не слышал, как шумит море, потому что их номер выходил во внутренний двор, он не слышал уютных звуков нежно разбивающихся волн, вместо этого доносился рев скоростных мотоциклов, и он остро ощутил, что его мир неожиданно начал разваливаться, что он достиг самого центра этого кризиса. Это чувство заполняло его, лежащего в жужжащей душной комнате.

Он не знал, кому верить. Он не доверял самому себе, он в первую очередь не доверял своим чувствам. И лежа там, со стоящим членом, он чувствовал, что загнан в западню. Он чувствовал, что ему никогда не сбежать от прошлого — как это возможно? — что эта история в его жизни еще не завершена. Что он ни к чему не пришел. Отчасти он всегда подозревал: то, что ты сделал с другими людьми, люди сотворят с тобой. Когда — это только вопрос времени.

И он начал поглаживать свой донельзя отвердевший член, сильно, яростно — как будто это могло бы каким-то образом избавить его от страданий — и почувствовал, что дальше и дальше уплывает от реальности, от последних остатков правды. В его жизни было слишком много лжи, слишком много неискренности, слишком много окольных путей. Слишком много дерьма. В конечном итоге люди всегда клали его на лопатки. Разбивая его ебаное сердце. Разве не так?

Он попытался представить себе Ким, но почему-то на мгновение вдруг всплыл образ Лили, в промокшей майке Babe и в тугой черной юбке, ее растущие груди и стройные, женственные бедра, она помогает Николь выбраться на берег реки, а затем, почти в последний момент, он все-таки представил себе Ким, Ким, повернутую к нему спиной, Ким, стоящую на коленях на старой кровати в их грязном доме, принадлежащем ассоциации домовладельцев, который задней стороной выходил в поле. Ким хотела заняться с ним этим по-собачьи, хотела, ждала, понуждала его раздвинуть в стороны ее большие ягодицы и пощекотать кончиком своего члена дырку в ее заднице, чтобы ее задница слиплась от собственных соков, чтобы после этого он вторгся в ее вагину, наклонился вперед и схватил ее за плечи, за шею, и втиснулся в нее грубо и резко, и она начинает стонать, и орать, и задыхаться, и вот левой рукой он аккуратно поднимает простыню над своим телом и кончает себе на живот, и теплый, влажный плевок семени медленно стекает ему в пупок, а слезы струятся по его пылающему, измятому, небритому лицу.

Глава 4

Он ставит Рода Стюарта только тогда, когда в машине никого больше нет, потому что Николь ненавидит эту музыку. Она говорит, что он больной. Она говорит, что даже ее папа и мама не станут это слушать. Но Марк любит Рода Стюарта, особенно подборку из Greatest hits, в которую вошли все его любимые песни — Hot Legs, Maggie May, Da Ya Think I’m Sexy, Sailing — одна за другой. Когда ему было четырнадцать, и вышел Sailing и тут же поднялся на вершины чартов и держался около двадцати одной недели, он хотел быть Родом Стюартом. Он высветлил волосы, коротко постриг и заострил концы на макушке, а по бокам и сзади оставил длинные косматые хвосты. Марк проколол левое ухо и носил большое золотое кольцо, и когда он был одет в длинные майки с широким воротником, в розовые или малиновые атласные рубашки с длинными рукавами — в основном купленные в Top Man, в магазине на главной улице, там он купил свои самые лучшие вещи, — люди всегда замечали, как сильно он похож на этого певца.

К тому же он мог напустить на себя угрюмый, но одновременно невинный вид — и он стоял в углу паба или дискотеки, слегка нахмурившись, не танцуя, не делая никаких попыток приблизиться к девушкам, но выставив всего себя на обозрение, и в конце концов они, хихикая, подходили к нему поболтать, разбившись на группки по двое или по трое. Они обязательно к нему подходили. Потому что он выглядел отстраненным. Потому что он был, еб твою мать, великолепен. И все это неизменно заканчивалось тем, что в том же самом углу или на улице он обнимался и целовался с какой-нибудь из этих девчонок, трогал ее за грудь и далее пытался просунуть руку ей под трусики. Он помнит нескольких по именам — Кейт, Хейзел, Эмма, Бекки, Гейл. Особенно Гейл, потому что она была первой девушкой, которая отважилась на ответный жест и тоже запустила свою руку к нему в штаны, потратив дикое количество времени на то, чтобы справиться с ремнем его брюк. Особенно Гейл, с ее прямыми, мышиного цвета светлыми волосами, с мясистым поросячьим носиком и большими сиськами, ненормально большими для девчонки ее возраста, как считали он и его друзья. Да, особенно Гейл, потому что она была той девушкой, с которой он потерял девственность на Чапел Филд Гарденс, под туманным лунным светом, за кустами рододендрона, на грязной сырой траве.

Дождя нет, но вся дорога залита водой, потому что недавно прошел ливень — и это за месяц до начала сезона осенних ливней — и небо сумрачное, в серых пятнах, и в громком стерео Blaupunkt с восемью колонками hi-fi системы «Астры» только-только начинает играть Sailing, и эта песня, думает Марк, в точности соответствует погоде, количеству воды на дороге и в воздухе. На мгновение он представляет, что плывет на военном корабле, в открытом море, пробивается через волны, плывет, плывет в штормовую даль, как сам Род в видеоклипе. Но прямо перед ним, не помигав, из средней полосы в правую, самую быструю, выскакивает какая-то машина, и ему приходится изо всех сил резко нажать на тормоз, чтобы не въехать ей в зад. Он продолжает жать на тормоза, чтобы выбраться из-под столба брызг, которые подняла едущая впереди машина, — и теперь он хотя бы может разглядеть, куда, черт возьми, он едет. Так что пусть лучше он будет ехать медленнее, но четко различать дорогу, лучше он поедет по внутренней полосе, а не последует за тем, кто его подрезал, и он решает держать дистанцию, сегодня ему не нужно никаких потасовок, сегодня он умиротворен любимой музыкой, и вот теперь, как и всегда, Марк вдруг осознает, что он не такой раздражительный, и это потому, что в машине нет Николь, Николь вообще нет поблизости — и у него нет нужды кому-то что-то доказывать. Кроме того, он никуда не торопится, он не хочет приезжать к Лили и Ким слишком рано. Он все еще восстанавливает в деталях последний разговор со своей бывшей женой. Все эти вопросы он приберегал с лета, с Пасхи, ожидал, когда подвернется шанс поговорить с ней лично — ждал того самого момента, когда он найдет в себе силы связать несколько слов и выстроить нормальную фразу. Когда, надеется Марк, он будет способен четко изложить все, что он хочет. Когда он будет способен с первой попытки озвучить все важные вопросы и обсудить кое-что еще, потому что в телефонных разговорах он всегда теряется и не может нормально говорить. Ни с ней, ни с кем-либо еще. Можно сказать, что он вполне доволен ситуацией, потому что Николь сейчас не с ним, не успокаивает его и не взывает к его рассудку. Он доволен, потому что теперь он может оторваться на всю катушку.

Конечно, для начала он определенно попытается выяснить, что происходит со школой Лили. Он хочет знать, почему ее попросили уйти в другую школу, и, как он подозревает, в школу для отстающих (для детей с проблемами в учебе, с физическими недостатками, со всеми видами расстройств). Он хочет добраться до самой сути, выяснить, почему у нее проблемы с питанием, почему она страдает булимией, поскольку Николь убедила его, что у нее именно булимия, и почему она слишком много пьет и курит и, вероятно, к тому же хронически употребляет наркотики. Нюхает клей, закидывается Е, курит дурь — все, что он только может себе представить. Также он хочет знать, почему она так одета, почему сменила имидж и теперь выглядит как шлюха, почему на ее теле становится все больше и больше проколов и татуировок — на таком молодом теле — от этого ему хочется плакать. В общем, почему она старается выглядеть настолько старше, предупреждала ли ее Ким о незнакомцах, о том, как это легко — вляпаться в этом возрасте в неприятности, и покуда им еще предстоит с этим разбираться, он полагает, что раз и навсегда должен быть посвящен в то, что на самом деле с ней происходило, пока они путешествовали вместе с отрядом хиппи Нового Поколения. Что бы это ни было — даже если ее действительно насиловали бойфренды ее мамочки. Действительно ли все было так, как она говорила, действительно ли толпа этих безнадежных хиппи, этих отвратительных бродяг заставляла ее сосать их паршивые хуишки. И успокоиться, если ничего подобного не произошло. Но он все же хочет посмотреть Ким в глаза и спросить, что она сделала со всеми этими деньгами, которые он посылал для Лили — на ее школьную форму, на ее летнюю одежду, на книги, на телефонные карты (она ведь никогда не использует их, чтобы позвонить ему) и на питание. Его тяжело заработанные деньги, деньги, которые он мог бы потратить на Джемму, которые по крайней мере он должен был бы потратить на оплату собственных счетов и долгов. Деньги, которые даются ему все большим трудом, потому что в его делах наступил серьезный спад — настолько серьезный, что он подумывает о том, чтобы бросить мастерить шкафы и заняться чем-нибудь абсолютно другим. Точнее, это скорее Николь подталкивала его искать новые возможности роста. В данный момент она хочет, чтобы он переучился на инженера, на специалиста по кухням, чтобы он отправился работать в филиал John Lewis, фирмы выездного сервиса, которая сейчас набирает в городе сотрудников и предоставляет бесплатное обучение. «Это те навыки, которые всегда будут востребованы, — сказала Николь. — Подумай, как много пользы будет от тебя дома». Он сказал, что лучше пойдет и ограбит банк. Никогда до этого он так открыто не заявлял Николь о своем криминальном прошлом, а тут, ни на секунду не озаботившись тем, что она может действительно в это поверить, он сказал, что лучше вызвонит нескольких старых приятелей и провернет пару афер. И ему не понадобится никакого переобучения, потому что все навыки — с ним. «Так же, как кататься на велосипеде, Ник», — сказал он.

Но он знает, что все это может еще немного подождать. Все эти вопросы, у него по-прежнему так много вопросов… Этот завершающий поединок с Ким, первый за десять лет, который, он печально осознает, придется на случай четырнадцатого дня рождения Лили. Ну что ж, думает Марк, он никак не может этого изменить, потому что эти вопросы, которые накопились у него с апреля, совершенно точно нужно обсуждать с глазу на глаз, тщательно, жестко — если уж он решил взять на себя роль отца, если уж он собрался вступить в свои родительские права.

Он определенно не торопится выспрашивать у Ким, что случилось с его дочерью, через что она заставила ее пройти, оказавшись такой нерадивой матерью, оказавшись такой лживой, и такой изворотливой, и такой злобной, о да, уж это точно, так что когда он там появится, ему придется рисковать своей жизнью. А сейчас он вполне счастлив, потому что бесцельно едет по промокшей трассе М25 на скорости девяносто, на девяноста пяти, и из колонок грохочет Род Стюарт, и он предается воспоминаниям о Гейл, о том, как он проводил время с Гейл в Чапел Филд Гарденс. Он, четырнадцатилетний, уткнулся лицом промеж ее огромных сисек. Изгваздав в грязи колени, локти. Неумело теребя Durex. Не зная, как его натянуть, и в конце концов она протянула ему уверенную руку помощи — и мягко вдохнула, когда он медленно вошел в нее. Конечно, она занималась этим раньше. Она делала это много-много раз.

Глава 5

Неделю назад Лили сказала ему по телефону прерывистым голосом:

— Мама не разрешит мне устроить вечеринку в честь дня рождения. Она говорит, что не хочет, чтобы сюда приперлась толпа народа, который она не знает и который здесь насвинячит. Это неподходящий момент, потому что она только что отремонтировала гостиную и у нее ребенок, за которым требуется уход. Здесь по-любому не будет толпы народа. Придут только две подружки, Зара и Кайли, и, может, еще Дан. Мама всегда говорила, что я могу приводить своих друзей когда угодно. Что двери нашего дома всегда открыты. Типа мир, чувак, и все эти говенные хипповые представления. Теперь ее волнуют только деньги, ее новый ковер и ее орущий отпрыск. Мне едва здесь дышать позволяют. С тех пор, как ушел Дэйв, она действительно стала меня обижать.

— Мне жаль, сладкая, — услышал Марк свой голос. — Мне жаль, что твоя мама поступает так необдуманно. Но ты знаешь что? Если хочешь пригласить друзей на свой день рождения, в любом случае приглашай. Господи боже, тебе же четырнадцать. Ты больше не ребенок. Она ведь не выкинет твоих друзей из дома. Не в твой день рождения.

— Как бы не так, — сказала Лили. — Она как будто стала фашисткой. Она все время меня отчитывает.

— А как насчет того, чтобы я сам приехал? — сказал он.

— Да, конечно, Марк, — сказала она.

— Но я действительно приеду, — сказал он.

— Маме это понравится, — сказала он. — Это на самом деле будет круто.

— Ничего она не сделает, — сказал он. — Это твой день рождения, твой особенный день. Кроме того, мне все равно надо с ней кое о чем переговорить, с глазу на глаз. Я давно это собирался сделать.

— Ради чего ты хочешь приехать на мой день рождения? — спросила она.

— Потому что ты моя дочь, — сказал он.

— О которой ты не вспоминал последние десять лет, правда? — сказала она.

— Все не так, — сказал он. — Я бы приехал, если бы я знал, где ты, не так ли? Можешь поговорить об этом со своей мамой. Это ее вина — что меня не было рядом. Спроси ее. И посмотри, что она тебе скажет по этому поводу. Посмотри, как она будет выкручиваться. А вообще-то позови ее к телефону, Лил, хорошо? Она там?

Глава 6

— Привет, Марк, — сказала Ким.

— Привет, Ким, — сказал он, удивленный не только тем, что Ким подошла к телефону, но тем, что она схватила трубку почти сразу же, как будто все это время стояла в той же комнате, у Лили за спиной, слушая, как ее дочь поливает ее дерьмом перед бывшим мужем. Или, пришло ему в голову, вероятно, она даже подстрекала Лили облить ее дерьмом, и тогда бы он проникся к своей дочери еще большим сочувствием, стал бы заботиться о ней еще лучше, и тогда они смогут вытянуть из него еще немного денег — или что-нибудь другое.

Пару секунд он слышит дыхание Ким на другом конце провода, слышит, как мягко жужжит расстояние, разделяющее их, и снова задумывается о том, стала ли Лили такой же лживой и изворотливой, как и ее мать, и может оказаться, что обе они просто хотят свернуть его в бараний рог, чтобы вытянуть из него все, что им нужно. Или же он просто параноик — Николь его все время так называет. «Перестань быть параноиком, Марк, — говорит она. — Тебя никто не преследует».

— Как дела? — сказала Ким.

— Окей, — сказал он. — Неплохо. — А что еще он должен был сказать?

— Хорошо, — сказала она. — Я за тебя счастлива.

— Да, могу поспорить, — сказал он.

— Я, — сказала она, — рада, что у одного из нас все хорошо.

— В таком случае, что за проблемы у тебя? — сказал он.

— Ничего особенного. Я просто снова осталась одна, вот и все. Просто я опять осталась одна, с детьми. Но ты не хочешь обо всем этом слышать.

— Не хочу, — сказал он. — Нет, не хочу. Я хочу поговорить о Лили. Это единственный человек, который меня интересует.

— Да, точно, Марк, она тебя интересует, так и есть, особенно когда она была маленькой, — сказала она. — Я помню, как много ты проявлял к ней интереса. Тебе было влом накормить и переодеть ее. Тебя не волновало, есть ли у нас деньги, чтобы нормально ее прокормить. Да, я все это помню.

— Именно ты увезла ее от меня, правильно? — сказал он.

— У меня не было выбора, — сказала она. — Я действовала в целях самозащиты. Об этом были осведомлены социальные службы, они меня поддержали.

— Позови Лили к телефону, — сказал он. — Я не хочу больше говорить с тобой.

— Что, не выносишь правды? — сказала она.