В конце концов я решил взять Сигвата и брата Иоанна, делая вид, что не слышу настойчивых требований Финна.

— А вдруг он просто задерет подол? — бурчал Финн. — Или устроит вам засаду по пути?

— Он купец, — сказал я устало. — Он дорожит своей славой. Такие люди не размахивают оружием и не грабят всех подряд.

Как оказалось, я ошибался.

На следующий день нас проводили к другому жилищу Хониата, в богатом квартале, где в безупречном атриуме нас встретил Никита. Он посмотрел на нас, приподняв бровь, отметил нашу драную и поношенную одежду, едва живую обувь и длинные бороды и волосы. Я почувствовал себя пятном жира на мраморном полу.

Сигват, который немало гордился своим обликом — да все мы гордились, будучи северянами и, по сравнению с другими народами, воплощением чистоты, — нахмурился, косо посмотрел на Никиту и прошипел:

— Будь у тебя ятра, я бы тебе их оторвал.

Никита, которому наверняка приходилось слышать такое раньше, просто вежливо поклонился и ушел. Вполне возможно, Хониат и вправду был занят, или Никита нам отомстил, но ожидание растянулось на два часа.

Впрочем, время мы потратили не впустую — присмотрелись к жизни в той части города, где никто не заботился о хлебе насущном. Люди, похоже, приходили в роскошный дом Хониата без видимой цели, так, постоять на красивой галерее, посмеяться и поболтать, погреться и насладиться теплом полов, особенно приятным в этот студеный и сырой денек.

Они пили вино из чаш, проливали, смеясь и любезничая, в знак подношения древним богам, упрекали друг друга за винные пятна на рукавах дорогих одеяний, поглаживали одежды липкими пальцами в кольцах. Мы с Сигватом некоторое время гадали, можно ли снять эти кольца, не отрубая пальцев, и прикидывали, откуда берется тепло, если внизу не видно огня.

Хониат, к которому нас наконец провели, оказался человеком высокого роста, в белом с золотом платье и с длинными серебристыми волосами. Он вел дела, восседая в кресле, окруженный людьми, что промокали его горячими тканями, натирали сливками, а затем, к нашему изумлению, стали раскрашивать, будто женщину. Даже намазали бурым веки.

Держался он снисходительно — и то сказать, перед ним предстал плохо одетый мальчишка-варяг, с завернутым в тряпье предметом в руке и в сопровождении косматого здоровяка с лисьим лицом и крохотного монаха-еретика, что говорил на латыни и по-гречески с ошибками и сверкал глазами-бусинками.

Однако, увидев монеты, Хониат задумался, что меня не удивило. Это ведь монеты Вельсунгов, единственные в мире, поскольку прочие до сих пор томились во тьме кургана Атли. Хониат долго крутил их своими толстыми, разукрашенными пальцами. Он знал, сколько такие монеты стоят серебром, — и, более того, знал, откуда они и какие слухи ходят о Братстве.

Он попросил показать меч, и, осмелев и рассчитывая на благосклонность, я развернул тряпицу. Все мгновенно изменилось. Хониат едва смог заставить себя дотронуться до клинка, но сразу понял, что за Орм перед ним, оценил красоту оружия, пусть и ведать не ведал, что означают руны на рукояти и на лезвии.

— Это вы тоже продаете? — спросил он, но я покачал головой и снова завернул меч в тряпицу. Я заметил в его взгляде чувство, к которому уже начал привыкать: это был алчный, расчетливый взгляд человека, надеющегося узнать, насколько правдивы слухи о чудесном серебряном кладе. Меч, вновь очутившийся в тряпице, мнился лучом заходящего солнца для цветка, и Хониат неотрывно следил за движениями моих рук, заворачивающих оружие в грязное тряпье. Я догадался, что зря похвастался, что теперь он попытается завладеть мечом.

Прогнав цирюльников и прочих слуг взмахом руки, он предложил нам вина; я согласился и сделал глоток — неразбавленное, без воды, и я громко рассмеялся на эту уловку. После долгого торга Хониат неохотно признал, что не сумеет с выгодой для себя обменять монеты на серебро и не получит намеков на местонахождение сокровищ.

Он купил монеты и драгоценности, заплатив толикой денег сразу и пообещав остальное вскоре, — и мы содрали с него лишку за попытку меня напоить.

— Хорошо, — обрадовался брат Иоанн, когда мы вышли на мокрую от дождя улицу.

— Лучше глядеть в оба, — пробормотал Сигват, заметивший то же, что и я.

А потом, обернувшись, чтобы бросить прощальный взгляд на мраморный дворец, мы увидели Старкада, спокойно входящего в ворота, будто закадычный друг хозяина, вовсе не таящегося, но все же поглядывающего по сторонам. Даже без хромоты, этого дара Эйнара, мы с Сигватом узнали нашего заклятого врага, — но тут из-за угла вывернула городская стража, и мы поспешили прочь, покуда нас не заметили и не начали задавать неприятные вопросы.

Это было несколько недель назад, и Хониат, надо отдать ему должное, проявил терпение и хитроумие, дождавшись, пока мы — лично я — слегка расслабимся и утратим бдительность.

Да, да. Мы знали, у кого рунный меч, верно, но от этого становилось только хуже.

Финн все багровел и наконец порубил голубя, которого ощипывал, в кровавые клочья, выпустив свой гнев, а потом тяжело плюхнулся на лавку. Радослав, явно под впечатлением, извлек несколько перьев из своей плошки и продолжил медленно есть, сплевывая косточки. Все молчали, и сумрак все ближе подползал к огню, словно побитый пес.

Брат Иоанн подмигнул мне, отчего его круглое лицо с глупой бороденкой сморщилось, и позвенел горстью серебра в кулаке.

— У меня достаточно на одну кружку того пойла, что наливают в «Дельфине», — объявил он. Отбивает вкус похлебки Финна.

Тот нахмурился.

— Слышь, карлик, когда наберешь побольше серебра, может, мы сможем позволить себе еду получше этих крылатых крыс. Привыкай. Пока не вернем меч, жратва будет только хуже.

Все заулыбались, хотя утрата рунного меча лишила улыбки веселья. Здешние голуби были жирными и наглыми, как морские разбойники, но их легко подманить хлебными крошками. И вкус у них гадостный. Так что все поддержали монаха, один я решил уточнить, где он взял серебро. Брат Иоанн пожал плечами.

— В церкви, паренек. Бог послал.

— В какой церкви?

Маленький священник неопределенно махнул рукой куда-то в сторону Исландии.

— Хорошее местечко, — добавил он, — опекаемое. Для зажиточных. Источник бесконечной радости…

— Снова резал кошельки, святой человек, — проворчал Квасир.

Брат Иоанн закатил глаза и пожал плечами.

— Всего один. Истинный слуга Божий, достойный муж. И вообще, radix omnium malorum est cupiditas.

— Чтоб ты подавился своей латынью, — буркнул Квасир, — мы тебя не понимаем. Орм, что он сказал?

— Он рассуждает здраво, — ответил я. — «Любовь к деньгам есть корень всех зол».

Квасир крякнул, неодобрительно покачал головой, потом усмехнулся. Во взгляде брата Иоанна не было и толики смеха.

— Нам нужны деньги, паренек, — сказал монах тихо, и я ощутил, как во мне нарастают раздражение и гнев. Он прав: тепло, выпивка и надежда на будущее — вот что нам необходимо; но срезать кошельки само по себе достаточно плохо, а уж в церкви — и подавно. Еретик в Великом Городе Христа обирает своих ближних. Брр! Все это я и вывалил на него, когда мы двинулись к «Дельфину».

— Для меня это не церковь, Орм, — усмехнулся он; его кудри прилипли ко лбу. — Это яичная скорлупа из камня, не более того, хрупкое нечто, призванное выглядеть крепким. Тут вовсе нет Господа. Бог рано или поздно сметет его своей дланью, но до тех пор — per scelus semper tutum est sceleribus iter.

Безопасность преступника в новых преступлениях. Я рассмеялся, вопреки камню на душе. Он напомнил мне Иллуги из Братства, но жрец асов сошел с ума и умер под курганом Атли, вместе с Эйнаром и другими, оставив меня ярлом и годи, против моей воли и без капли мудрости.

Но благодаря брату Иоанну всех нас причислили к последователям Христа, окропленным святой водой и обратившимся — присягнувшим, как они говорят; пусть даже распятия на наших шеях выглядят как молоты Тора, а я не ощущаю, чтобы сила клятвы именем Одина стала меньше, хоть и надеялся, что это произойдет, почему и прислушался к Христу.

«Дельфин» располагался с подветренной стороны от стены Септимия Севера и выглядел сущей развалюхой. Пол вымощен плиткой, как во дворцах, но стены всего лишь побелены, а чадящие фонари висят так низко, что приходилось сгибаться едва ли не вдвое.

В таверне было шумно и дымно, душно и людно, пахло человеческим потом, жиром и едой, и всего на мгновение я будто возвратился в Бьорнсхавен, очутился у милого сердцу домашнего очага, где плескалось красно-желтое пламя, услышал, как свистит ветер, прокладывая себе путь сквозь лес Сневел, прерываясь, чтобы подергать балки и потрепать шкуры в дверях, отчего кажется, словно трепещут птичьи крылья…

Heimthra, тоска по дому, по тому, как все было прежде…

Но в этом зале люди не вставали, приветствуя вошедших, как было бы правильно; нет, они были поглощены едой и ни на кого не обращали внимания. В этом зале народ вкушал полулежа, и всякий, кто сидел прямо, сразу выдавал собой варвара; еще одна странность города, обильного чудесами вроде затейливо изукрашенных каменных чаш, чьим назначением было просто подбрасывать воду в воздух на потеху зевакам.

Я любил эту таверну потому, что она полнилась знакомыми голосами: греки, славяне и купцы из краев дальше на север наперебой чесали языками насчет того, сколь опасной сделалась речная торговля с тех пор, как Святослав, великий князь Руси, решил приструнить хазар и волжских булгар.

Мнилось, будто русский князь спятил после взятия хазарского города Саркел, близ Моря Тьмы; к слову, Братство поучаствовало в осаде по-своему. Теперь он направился к хазарской столице Итиль на Каспии, чтобы добить врага, но не стал дожидаться исхода своей затеи и отправил воинов дальше на север, против волжских булгар.

— Он как пьяница в кабаке, спотыкается и готов задраться с каждым, на кого падает. О чем он только думает? — ворчал Дрозд, славянский купец, с которым мы немного сошлись, человек, чей облик как нельзя лучше подходил к его имени: глаза-бусинки, быстрые движения головы…

— Он вовсе и не думает, по-моему, — отозвался другой купец. — Того и гляди возомнит, что ему по силам взять Великий Город.

— Жаль, если он так решит, право слово, — поддержал Радослав, — ибо это сулит жестокую схватку и Рукопожатие Миклагарда.

О таком я никогда не слышал, чему и подивился. Губы Радослава скривились в усмешке, разошлись, как челюсти капкана, и он расхохотался, отчего одна из его заплетенных косиц окунулась в пиво.

— Они вроде как предлагают тебе мир, но только для того, чтобы при случае проткнуть мечом, — пояснил он, слизывая пену с мокрых волос. — Или кинжалом.

— Будем надеяться, он поплатится за свою глупость. И тогда мы сможем без опаски вернуться на Север, — густые усы Финна тоже словно вспенились.

Я промолчал. Вообще-то путь на Север нам заказан, даже если Святослав вдруг и в самом деле сложит голову завтра. У него ведь три сына, жадных до отцовского наследства, а мы ухитрились рассердить всех троих своими поисками клада Аттилы — клада, ключ к которому теперь у Старкада.

Вряд ли он об этом догадывается. Я почти уверен. Он похитил меч, потому что на тот положил глаз купец Хониат и, верно, назначил высокую цену. Но Хониату неведомо, что означают царапины на рукояти, пусть он и знает, откуда этот клинок, из какой сокровищницы. И даже владей Старкад грамотой рун, ему не прочесть тех знаков, что вырезаны на рукояти.

Возможно, они думают, что рунная змея на лезвии указывает дорогу к могиле Атли, а между тем это заклинание еще никто не смог прочитать целиком, даже Иллуги Годи, когда был жив, хотя уж он-то руны ведал. Сам я предполагал, для чего эти руны, и по-прежнему укорял себя за пропажу меча. Не обрушатся ли на меня ныне все горести и беды этого мира, прежде отводимые этим рунным заклинанием?

Финн мрачно кивнул, выслушав мой шепот, и смерил меня недоверчивым взглядом: только с ним и с Квасиром я поделился своими подозрениями, и оба они считали, что руны тут ни при чем, а здоровьем и удачей я обязан молодости и покровительству Одина.

Какое-то время Финн угрюмо поглаживал бороду, заплетенную в подобие черных поясов, притворяясь, что не слышит, как женщина зовет его с дальнего конца зала.

— Она хочет тебя, ну, вылитая Элли, — наконец не выдержал Квасир. — Одни боги ведают, на кой хрен, — прости, брат Иоанн, один Бог.

— Хорош ты будешь, без серебра-то, — угрюмо пробурчал Сигват.

Финн поерзал по лавке.

— Знаю. И мне сейчас не до нее.

— В кои-то веки, — прибавил Сигват, и его слова, заодно с виноватой рожей Финна, выдавили из нас смешки. Элли, по старинным сагам — а с какой стати им не верить, пускай мы нынче предались Христу? — звали старуху-великаншу, что боролась с Тором, иначе саму Старость.

Ага, ежели постараться, глядишь, дело и сладится. Я так и сказал, и Финн осушил свою кружку, сердито грохнул ею об стол — и ринулся к шлюхе с таким видом, будто прямо сейчас завалит ее на пол, выплескивая свою черную ярость.

Я откинулся назад, слегка успокоившись. Брат Иоанн прав, нам всем это было нужно. Итак, Старкад работает на архита Хониата. Значит, надо…

И тут в дверь таверны ввалилось проклятие Одина.

Оно явилось в облике Элдгрима Коротышки; следом внутрь ворвался влажный ветер, и послышалась брань тех, кто сидел ближе к двери, — их окатило брызгами дождя, а лампы в таверне зачадили. Элдгрим заметил меня, торопливо протиснулся к нам и присел, тяжело дыша; шрамы белели на его разрумянившемся лице.

— Старкад, — прохрипел он. — Там, снаружи, и не один.

— Отлично, — пробормотал Квасир. — Хочу увидеть его морду, когда он сообразит, куда забрел.

«Раз!» — взревела толпа за нашими спинами. Элли показывала, сколько серебряных монет прилипает к ее потной обнаженной груди.

— Дурит напропалую, — усмехнулся Квасир. — Медом намазалась. Я сам разок так сделал.

— Предупреди остальных, — велел я тихо. Один нам благоволит, это я знал точно: Одноглазый не допустит, чтобы меч ускользнул от нас, вот и привел вора прямо в наши руки.

— Три! — Элли явно побеждала.

Коротышка кивнул и убежал. Позади нас монета упала на пол с потных прелестей Элли, и толпа взревела. Брат Иоанн глотнул пива и прищурился.

— Опасное место, чтобы связываться с ним, — сказал он, оглядывая толпу.

— Одину решать, — отозвался я, и он с укоризной посмотрел на свое духовное чадо — так жрецы Белого Христа именовали свою паству.

— Amare et sapere vix deo conciditur, — проронил он сухо, и я ощутил, что мое лицо залилось краской стыда. Даже богу трудно любить и быть мудрым одновременно. Интересно: а не обладает ли наш маленький священник силой ворожбы?

— Надеюсь, это по-римски «убей всех, и пусть Христос их приголубит», монах, — прорычал Финн, который ненавидел тех, кто говорил на неизвестных ему языках. А поскольку сам он владел только северным наречием, случаев злиться выпадало предостаточно. Тут кто-то пихнул его, он резко развернулся и саданул невежу локтем. Запахло было дракой, но чужак разобрался, кого толкнул, и поспешно попятился, выставив перед собой руки: мол, бес попутал, приятель. Нас называли скифами или франками — а более сведущие «варягами», — и все знали, что где один из нас, там и прочие.

И тут в таверну зашел тот, кого мы ждали; толкнул дверь и остановился у входа, и я сразу понял, что он зашел сюда вовсе не случайно. Головы повернулись в его сторону, гомон стих, а это тип нагло глядел на нас. За его спиной виднелись еще двое, оба вооруженные, в кольчугах и шлемах. Лишнее доказательство тому, что у Старкада имеется могущественный заступник в Великом Городе.

— Старкад, — произнес я, и мой голос прозвучал будто лязг клинка. Пала тишина, люди невольно жались к стенам, ощущая, как вдруг сгустилось напряжение, дуновение стужи среди чада и духоты. Свирепая гримаса Финна грозила вывихнуть ему челюсть. Радослав вопросительно глядел на нас, и даже в этот миг в нем чувствовался торговец: он словно взвешивал нас и наших противников, прикидывая, кто тяжелее и будет стоить дороже.

Старкад выглядел отменно, должен признать. По-прежнему красив, правда, слегка постарел, и будто некое пламя его оплавило, оставив после себя волчью худощавость, глубоко запавшие глаза и скулы настолько острые, что они угрожали прорвать кожу.

Лихорадка от раны, подумалось мне, вон как хромает — этой хромотой его наделил Эйнар в тот день на холме в дальней земле. Норны прядут диковинный узор: теперь Эйнар мертв, а Старкад стоит перед нами в красной рубахе и синих шерстяных штанах, тонкий, подбитый мехом плащ застегнут дорогой брошью, на шее серебряный обруч ярла. Он словно выставлял напоказ свое благополучие.

— Ага, Орм сын Рерика, — откликнулся он. Послышался шелест, с каким выходит из ножен клинок. Я нарочно положил руки на стол. У него двое воинов за спиной — один с прищуром глядел на меня — и наверняка еще больше снаружи, готовых ринуться на подмогу.

— Старкад сын Рагнара, — проговорил я и вдруг замер. У него на поясе висел меч. Тем обстоятельством, что он и его люди осмелились в открытую разгуливать по Миклагарду с оружием, не следовало пренебрегать.

Но это был не просто меч. Мой меч. Рунный змей, украденный у меня.

Старкад перехватил мой взгляд. Он криво усмехнулся, а за моей спиной вновь зашелестели ножи и кто-то глухо зарычал. Финн.

— Слыхал, Эйнар погиб, — сказал Старкад, не делая попытки приблизиться. — Жаль, он задолжал мне удар меча.

— Считай, что Один тебя защитил, иначе он пропорол бы тебе и другую ногу, доведись вам снова встретиться, — ответил я, проглотив комок в горле. Откуда у него мой меч? Что, стибрил у Хониата? Или грек сам расстался с оружием — но почему?

Старкад покраснел.

— Громко лаешь для щенка. Смотри, на кого задираешься.

— Ты тоже, — ответил я. Уж не Старкаду ввязываться в перепалку, с его-то косноязычием. — Раз мы заговорили о псах, ты опять лижешь задницу Синезубому? А твой конунг знает, что ты потерял оба его корабля? Нет, я так думаю. Вряд ли он захочет почесать тебе брюхо, если узнает, сколько бы ты ни валялся на спине.

Он побагровел, рука легла, будто случайно, на рукоять меча. Заметил, как я подобрался, и решил, что я признал меч. И снова усмехнулся. По правде же, меня заставил подобраться вид его бледных пальцев, паучьими лапами скользящих вдоль знаков на рукояти — и не ведающих их тайного смысла.

— Послушайте, — начал было владелец таверны, вновь и вновь теребя дрожащими руками фартук, — мне не нужны неприятности…

— Тогда заткни пасть, — проворчал тот воин, что щурился на меня. И глаз дурной, и слова не лучше. Хозяин в страхе попятился. Я приметил, что Дрозд бочком отодвинулся от нас, как от чумных.

— Конунг Харальд вполне может обойтись без двух кораблей, — небрежно бросил Старкад. — Мне кое-что поручили, и я дойду до края света, повинуясь своему правителю.

Я насмешливо вздохнул и похлопал по лавке рядом с собой, словно приглашая присесть и потолковать. Мне хотелось подманить его ближе, чтобы он отошел от двери, от двоих охранников за спиной и от тех, что, я не сомневался, ждут на улице. В драке прольется кровь, ведь они при оружии, а мы нет, и примчится городская стража, но все же…

Он и не подумал согласиться.

— Ты мне не нужен, мальчик, — сказал он с усмешкой, отвергая мое приглашение. — Ни ты, ни твои шавки, что ведут себя так, будто ты кольцедаритель на троне, хотя у тебя нет ни трона, ни колец, ни корабля. И меча тоже нет, ибо он у меня.

Проняло-таки! Его слова вынудили меня оскалиться, и, верно, этот оскал отлично смотрелся на моем бледном, вытянувшемся лице. Братство позади меня едва сдерживалось, я это чувствовал, а Финн трясся, как припадочный, скрежеща клинком по ножнам.

Лавка с грохотом перевернулась, Финн взвыл зверем, кидаясь на Старкада, а тот быстрым движением обнажил меч. Будто мелькнуло жало гадюки — и Финн застыл в шаге от Старкада, с рунным мечом у шеи. Кто-то завизжал; наверное, Элли, подумал я.

Я поднял руку, и остальные замерли; этот жест явно произвел впечатление на Старкада, который понял, что меня и вправду слушаются. Я затаил дыхание. Да знает ли он, сколь смертоносно лезвие, приставленное к шее Финна? Даже так оно уже оставило тонкий кровоточащий порез. В уголках рта Финна скопилась пена, и я понял — еще одно слово, и он насадит себя на меч, лишь бы добраться до глотки Старкада.

— Я слыхал байки об этом клинке, — негромко сказал Старкад. — Он перерубает наковальни.

— Говорят, да. — Во рту у меня пересохло. — Может, Финн, ты сядешь обратно? Твоя башка крепка, но уж не крепче наковальни.

Финн слегка расслабился и сделал шаг назад, подальше от клинка. С трудом переставляя ноги, отодвинулся от рунного меча. Я снова задышал. Старкад с ухмылкой обождал, пока Финн сядет, потом вложил меч в ножны; таверна ожила, зазвучали голоса, зазвякали кружки.

— Ты вырядился как ярл, — сказал я ухмыляющемуся Старкаду; сердце бешено колотилось, ибо едва не произошло непоправимое. — Но берегись носить обруч, а то настоящий ярл его с тебя сорвет.

Старкад сплюнул.

— Это знак человека, за которым следуют другие.

Я промолчал, ведь Гуннар Рыжий — мой истинный отец — не раз говорил, что не надо прерывать врага, который совершает ошибки. Я знал тайну кольца, которое столь горделиво носил Старкад. Это простое шейное кольцо из серебра, мы до сих пор называем такие «кольцами-деньгами», и драконьи головы на нем словно рычат друг на друга.

Тайна в том, что настоящее кольцо власти куют из железа, и носят такие кольца люди, которыми ты повелеваешь. Кольцо на шее — еще одна змея из рун, украшение и проклятие, под его бременем так легко упасть, и самому его ни за что не снять.

Я узнал это от Эйнара, который поделился знанием, умирая от моей руки на троне Аттилы. И теперь я ощутил это бремя сполна — хотя и не мог, как видел Старкад, позволить себе носить кольцо.

— Я ищу священника Мартина, монаха из Хаммабурга, — продолжил Старкад. — Думаю, тебе известно, где он.

Я опять промолчал, зная точно, что нужно Старкаду. Вовсе не клад, а сокровища Мартина, остатки чудесного копья, того самого, что когда-то пронзило бок Белого Христа, распятого на кресте; из наконечника этого копья выковали меч, доставшийся от меня Старкаду. Он о том не догадывался, и я отыскал в этом слабое утешение.

Теперь, когда конунг Харальд Синезубый окрестился, он возомнил, что копье с кровью Бога поможет укрепить веру Христову в его владениях, — и пусть римский василевс сколько угодно твердит, что это копье давно хранится в Великом Городе. Подобно мне, Синезубый верил, что подлинное копье — у Мартина.

— Он бежал, — прибавил Старкад, видя, что мое молчание затягивается. — Монах бежал. Сюда, я думаю, к вам, потому что только вас он и знает.

Хорошая догадка, ибо Мартин и вправду пробыл с нами достаточно долго, но Старкад не ведал, что монах нам отнюдь не друг. Язык чесался сообщить ему об этом, но тут мне подумалось, что не стоит горячиться. Стражу наверняка уже вызвали, а Старкад в точности рассчитал время, как кормчий рассчитывает расстояния, вплоть до последнего мгновения.

Миклагард — убежище Старкада, значит, нужно его отсюда выманить.

— На восток, — сказал я. — Он удрал в Серкланд. В святой город Йорсалир.

Подозреваю, кто именно меня надоумил произнести эти слова, солгать, не моргнув и глазом, столь легко и просто. Как и все прочие дары Одина, остроумие — обоюдоострый клинок.

Старкад моргнул, явно смущенный моей откровенностью, и по его лицу было видно, как он взвешивает новость, точно монету, и гадает, зазвенит ли она, если бросить ее на стол. Мои товарищи, знавшие наверняка, что это ложь, или подозревавшие о том, зашушукались. Надеюсь, Старкад не насторожится.

В конце концов он укусил монету и решил, что она золотая.

— Что ж, тогда закончим нашу распрю. Эйнар мертв, и у меня нет больше причин враждовать с Братством.

— Верни меч, который ты украл, и мы в расчете, — ответил я. — Прежде я считал тебя волком, Старкад, но на деле ты уличный пес.

Ему хватило стыда покраснеть.

— Я забрал меч взамен своего драккара, который ты потопил. Полезная штучка, — прошипел он, сузив глаза от ненависти. — Он останется у меня, потому что ты и твое Братство дорого мне обошлись. Будет вирой за мои убытки.

— Убытки еще впереди, — раздраженно встрял Квасир. — Мы с тобой не закончили. Тебе лучше держаться подальше от моего клинка, Старкад сын Рагнара.

— Какого клинка? — усмехнулся Старкад и хлопнул себя по поясу. — Вот единственный стоящий меч, какой у вас имелся, ты, ничтожество.

Дверь открылась, задул ветер, показалась голова, что-то прошипевшая Старкаду. Догадаться несложно — на улице появилась стража. Старкад подался вперед, выставил бедро и выпятил губу.

— Я знаю тебя, Квасир, и тебя, Финн Лошадиная Голова. И тебя, Убийца Медведя. И узнаю, правду ли вы мне сказали. Если вы меня обманули или если попадетесь на моем пути, я выпущу вам кишки, и умирать вы будете долго.

Он вышел наружу, а я все воображал нашу грядущую встречу и столь красочно описанные ее последствия.

В таверне загомонили, засуетились, словно подхваченные волной, и я дал знак Братству собираться; другие посетители таверны тоже подхватились уйти поскорее. Финн отшвырнул в сторону опахало, явно с состязаний колесниц, и вдруг замер, будто скованный льдом.

— Мы должны убить Старкада, — прорычал он. — Медленно.

— Значит, меч такой ценный? — спросил Радослав. — А кто такой этот священник?

Я кратко ему рассказал.

— Что за святыня? — уточнил брат Иоанн, услышав о Мартине и копье.

— Копье, как Гунгнир нашего Одина, только римское, — ответил я. — То самое, которым пронзили бок распятого Христа. Цельное, но без навершия.

Челюсть монаха отвисла, как подол плаща, и я не стал упоминать, что навершие пошло на ковку рунного меча, который украл Старкад, соблазненный алчностью архита Хониата. И все же — почему меч у Старкада?

— Другое Святое Копье? — усомнился брат Иоанн. — Здешние греки-которые-римляне клянутся, что копье у них, в особом дворце, вместе с подстилкой Христа и сандалиями.

Я пожал плечами. Брат Иоанн фыркнул с отвращением и презрительно добавил:

— Mundus vult decipi.

Мир хочет обманываться. Не знаю, к кому это относилось — к Мартину с его устремлениями или к подлинности копья. Брат Иоанн замолчал и погрузился в раздумья.

— По поводу этого меча… — сказал Радослав. Тут в таверну ввалилась стража, и хозяин замахал руками и затараторил по-гречески. Стража внимательно слушала, поглядывая то на него, то на нас.

В конце концов их командир, чернобородый и весь в коже, снял с головы мокрый шлем, положил его на сгиб локтя, вздохнул и направился к нам. Его подчиненные настороженно следили за нами, ловя каждое движение.

— Кто главный? — спросил он, давая понять, что разбирается в наших обычаях. Когда я поднялся, грек моргнул, искоса посмотрел на Финна, а тот оскалился в хищной усмешке. — Итак. — Командир ткнул большим пальцем за спину, в сторону хозяина. — Зифий говорит, что вы не виноваты, но это именно вы, по его словам, привели за собой вооруженных людей. Распугали посетителей. А мне не нравится, что вы вечно готовы рвать друг другу глотки на моей земле. Короче. Считайте, вам повезло, что вы без оружия, иначе я бы вас сгноил в Вонючей Яме.

Мы слыхали об этой тюрьме и знали, что она не зря пользуется дурной славой. Финн скривился, но командир стражи немало повидал на своем веку: он просто покачал головой и устало двинулся прочь, вытирая мокрое лицо. Зифий, все еще вытиравший ладони о передник, поглядел ему вслед и тоскливо пожал плечами.

— Может, переждете недельку, а? — спросил он с надеждой. — Пусть народ успокоится. Если вас увидят тут завтра, все разбегутся — а вы сами тратите слишком мало, чтобы поить вас одних.

Мы ушли, кроткие, как овечки, хотя Финн ворчал, что не пристало честному северянину жалеть всяких паскудных греков в фартуках.

— Надо найти Старкада, — процедил Коротышка. — И прикончить.

Финн Лошадиная Голова согласно зарычал, но Квасир, покуда мы стряхивали влагу с плащей в нашем приюте, указал на очевидное.

— Думаю, при Старкаде нынче наемники, потому им и разрешено носить оружие, — сказал он. — А Хониат для них как настоящий ярл.

Радослав прокашлялся, намекая, что понимает: он лезет, по большому счету, не в свое дело.

— Вы должны знать, что этот Старкад, если он служит Хониату, имеет право носить оружие по закону. И городская стража тоже на нас накинется, если прольется кровь, она не будет просто стоять и смотреть. Нам это нужно?

— Нам? — переспросил я. Он усмехнулся своей медвежьей усмешкой.

— В обычае моего клана, когда спас чью-то жизнь, помогать и дальше. В любом случае я хочу увидеть этот замечательный меч, который ты именуешь Рунным Змеем.

Я хотел было поправить его, затем пожал плечами. Имя как имя, в конце концов, не лучше и не хуже прочих. Куда важнее, как нам вернуть этого змея.

— А вот еще вопросик, — вмешался Гизур сын Гюда. — Что там насчет монаха, сбежавшего в Серкланд? Он и вправду рванул туда?

Слова повисли в воздухе, точно распростерший крылья кречет.

— Если силой не справиться, действуй хитростью, — проронил брат Иоанн прежде, чем я успел ответить. Ему явно пришла какая-то мысль. — Magister artis ingeniique largitor venter.

— Dofni bacraut! — прорычал Финн. — Что это значит?

— Это значит, ты, невежественная свинья, что необходимость творит чудеса.

Финн ухмыльнулся.

— А почему сразу было не сказать по-простому?

— Потому что я ученый, — дружелюбно ответил брат Иоанн. — А коли снова обзовешь меня глупой задницей, на любом языке, я тебе башку откручу.

Все расхохотались, а Финн хмуро смерил взглядом воинственного маленького священника. Выждав, пока товарищи успокоятся, я велел Коротышке найти Старкада и наблюдать за ним. Потом повернулся к Радославу и спросил, что там насчет корабля. Глаза воинов посветлели, плечи расправились, и все наконец сообразили: Старкад погонится за Мартином, а мы поплывем за ним, положившись на себя и на волю богов, как делали прежде много раз.

Всякое может случиться на Дороге китов.

2

После Старкадова появления в «Дельфине» мы перебрались на кнорр Радослава, «Волчок», отчасти чтобы не угодить в лапы стражи, а частью чтобы не терять времени даром, когда Коротышка предупредит нас, что Старкад уплывает.

С «Волчком» еще предстояло повозиться, чтобы он сумел выйти в море. Радослав по матери был славянин, а вот отец, готландский торговец, научил сына, как не погубить торговый кнорр вместимостью десять человек. В общем, Радослав загнал свой корабль в Юлианову гавань, и стоянка без команды обошлась ему весьма дешево — а потом он прослышал, что отряд доблестных варягов сидит без корабля, и, как он выразился, когда мы скрепили сделку рукопожатием, нас «змеиной волей влекло друг к другу».

Правда, глубокой воды он чурался и потому всякий раз, когда он отпускал какое-нибудь умное слово о повадках кораблей, Сигват ухмылялся и просил: «Ну-ка, поведай нам снова, как вышло, что на таком славном челне нет команды».

Радослав наверняка корил себя напропалую за то, что вообще однажды заговорил об этом, но послушно принимался вспоминать, как поцапался со своей христолюбивой командой, как напился, в горячке боя, кровавой влаги и отказался, храня верность Перуну, от монашеского очищения.

— «Волчок» у нас означает «маленький волк», «волчонок», — добавлял он. — Имя ему подходит, ибо он вполне может укусить при случае. А мое прозвище означает хищную рыбу с большими зубами. Я как она — коли вцеплюсь, рубите мне голову, чтобы я отпустил. — Он вздыхал и грустно качал головой: — Но христолюбивые греки разжали мне пасть и кинули на мели.

И все наше Братство неизменно покатывалось со смеху и топало ногами, радуясь передышке от изнурительного хождения с берега на борт с камнями на спине. Этими камнями мы уравновешивали посадку «Волчка».

Кнорр должен ровно сидеть в воде, это ведь не ловкий драккар, покоритель фьордов, который идет на веслах, когда пропадает ветер. Равновесие, как скажут вам все парусных дел мастера, для кнорра главное. Они одержимы этим равновесием, как карлики своим золотом, и тайна правильной осадки — этакая магия, какой, если им верить, владеют разве что эти мастера. Видели, как они перебирают круглые и гладкие балластные камни? Точно самоцветы.

Управлять кораблем легко, но даже прочесть греческое письмо, у которого такой вид, будто курица его лапой нацарапала, проще, чем понять тайный язык корабелов. Так что я обрадовался, когда брат Иоанн забрал меня у хмурого Гизура.

Маленький монах-ирландец был единственным, с кем я смел рассуждать о гибельности нашего предприятия, единственным, кто понимал, почему мне хочется, чтобы у нас по-прежнему не было корабля. Верующий в Тора пролил кровь и оскорбил последователей Христа, верно? А мой дар возник из ниоткуда, словно сам Громовержец наделил меня этим проклятием. Тор же, как всем ведомо, сын Одина.

Брат Иоанн кивнул, хотя и думал о своем.

— Неисповедимы пути Господни, — проговорил он, задумчиво поглядывая на Радослава, что таскал туда-сюда балластные камни. — Один грешит, а другому достается чудо.

Я улыбнулся. Мне нравился маленький священник, поэтому я не стал лукавить.

— Ты не клялся, как мы, брат Иоанн. Зачем тебе плыть с нами?

Он склонил голову набок и усмехнулся.

— Да как вы обойдетесь без меня на суше? — язвительно спросил он. — Или ты забыл, что я путник, йорсалавари? Я ходил паломником в Серкланд и все равно хочу попасть в Священный Город, постоять там, где когда-то распяли Христа. Вам нужны мои знания.

Мне было приятно его рвение, тем паче что он уже успел показать себя полезным во многих отношениях, этот маленький ирландец, пускай он не праздновал с нами Йол, а отправился к единоверцам-христианам, отмечать какую-то Пасху.

И все же — кровь с водой. Не лучший груз на Дороге китов в погоне за рунным змеем. Как и три ворона, которых Сигват принес на борт, с благими намерениями — чтобы они отыскали землю, когда та совсем пропадет из вида; птицы на плечах — дурная примета, сами знаете.

Мы постарались отпраздновать Йол по-своему, но вышло неудачно, так, слабое подобие домашнего праздника, а в разгар попойки, ввалившись, будто мышь в рог с пивом, явился Коротышка Элдгрим, выпрыгнул из тени и сообщил, что два греческих кнорра вышли из Юлиановой гавани и двинулись на юг, а на борту у них Старкадовы псы и сам Старкад, наизлейший и самый ловкий из них.

Мы вытащили с молитвы коленопреклоненного брата Иоанна, принялись тянуть веревки и вывешивать холстину паруса, и, когда выходили из гавани, я подумал с горечью, что Один не мог выбрать лучшей ночи для погони — в такие ночи он гоняет по небосводу свору Дикой Охоты собак и обрекает неупокоенных мертвецов шляться среди живых до конца года.

Однако в предутренней тьме ничто не шевелилось, лишь туман цеплялся за причалы и склады, точно дым над жирной водой или остатки прерванного сна. Город спал в тишине поры, какую здесь именовали Христовой ночью, и никто не видел и не слышал, как мы подняли парус и медленно выскользнули из гавани на серый морской простор.

Волчье море, как мы его называли, было серым до седины, обнажало белые клыки пены, накатывалось неуклюжими, вздыбленными волнами, из-за чего грести было непросто, а нутро бунтовало даже у самых крепких. Только отчаяние могло выгнать в море в такую погоду.

Но мы были северянами, и с нами плыл Гизур, парусный мастер. Пока еще виднелись звезды, он стоял у борта, зажав в зубах кусок плетеной веревки, к которой был привязан осколок моржовой кости; по нему он и прокладывал курс.

Еще он умел читать воду и ветер и перешел на нос, выставляя подбородок, будто собака морду, и принялся вертеть головой, выискивая ветер; щеки его намокли, а мы все воодушевились и развеселились.

Гизур и увидел кнорр впереди, вскоре после того, как Великий Город остался за спиной, поутру, когда иней посеребрил наши бороды. Целых два дня мы не выпускали кнорр из вида, держась позади ровно настолько, чтобы нас не заметили. Впрочем, тщетная предосторожность — уж если мы их видим, значит, они нас и подавно.

— Что скажешь, Орм сын Рерика? — спросил Гизур. — По-моему, им известно, что мы следуем за ними. Но ты ведь меня знаешь — я и на холодную воду дую.

Потом пала стужа, и мы потеряли Старкада — во всяком случае, нам так подумалось. Финн нес дозор, покуда остальные сгрудились кучкой, пытаясь согреться. Парус давно обвис, но нас упорно тащила вперед вода, бурлившая в узком проливе, который греки называют Геллеспонтом; одни мы, да еще рыбы, отваживаются шнырять тут в темноте. Я было взялся метать руны, чтобы отыскать Старкада, но Финн вдруг завопил во все горло, заставив нас подскочить.

Когда я пробился к борту, вдалеке из тумана проступала лишь серая тень. Финн, хмурясь, потер обледеневшую бороду.

— Это был кнорр, точно — мы почти ему кормовое весло смахнули, а когда я их окликнул, они как драпанут!

— И я бы удрал, — усмехнулся брат Иоанн, — окликни ты меня на своем варварском наречии. Ты по-гречески звал?

Финн признал, что нет, в основном потому — это он изрек громко и цветисто, — что не в состоянии запомнить больше пары-тройки слов, и брату Иоанну это отлично известно, а если он забыл, то он, Финн, охотно напомнит крепким пинком под зад.

— В следующий раз попробуй свои несколько слов, — посоветовал брат Иоанн. — «Et tremulo metui pavidum junxere timorem», как говаривал древний римский скальд. «И я страшился напугать сильнее того, кто был уж перепуган». Учти на будущее.

Все захмыкали, вообразив целый корабль греков, спугнутых рыком одного-единственного северянина, а Финн, купая бороду в пиве и давясь куском хлеба, вяло отварчивался.

Сигват сказал, что вздумайся Финну окликнуть другой корабль, как советует брат Иоанн, тот тоже развернется и сгинет, ведь кому охота слушать, как у них спрашивают, сколько они возьмут за облизать ятра?

— Или, — добавил Квасир, — с них потребуют еще два рога с пивом и тарелку баранины.

Но Радослав со значением посмотрел на меня; мы оба знали, потому что в нас было больше от торговцев, чем в других, что на этом корабле был Старкад — по крайней мере, некоторые из его людей. Торговцы живут сплетнями; какой груз куда везут, какую цену дают за какие товары и в каких портах… Они высасывают слухи, как младенец материнскую грудь, и, чтобы раздобыть новые, болтают со всеми, кто попадается им на пути. Если ты не на боевом корабле или на вертком хавскипе, который скорее волк, чем овечка, с тобой норовят заговорить и вызнать новости; от тебя не удирают, прячась в тумане, будто стыдливая девица за мамкин подол.

Убегают разве что от спятивших северян, что вышли в Геллеспонт в ночи.

Так или иначе, кнорр ушел на юг, а мы поплыли следом. Утром Сигват бросил кости на мокрой палубе и долго пытался понять, что означает выпавший расклад, а Коротышка Элдгрим глядел из-за его плеча. В конце концов Сигват изрек прорицание, и Гизур налег на кормило, когда парус вздулся от ветра. Я прикинул, что мы выбрали наиболее вероятный торговый путь, и спросил себя — в самом ли деле таков совет богов или просто Сигват прислушался к здравому смыслу.

Куда больше меня грызла тревога, не обманулись ли мы с этим кнорром, — а если и не обманулись, то был ли на его борту Старкад? Несколько дней подряд я изводил себя этими размышлениями. Куда они уплыли? Не разминулись ли мы с ними в тумане?

Как всегда, Один явил истину — тонкой струйкой дыма на окоеме.



Дым поднимался от сгоревшего греческого кнорра, тяжело осевшего на корму. Совсем недавно на нем бушевало пламя, но морская вода уняла огонь, оставив лишь тлеющие уголья. Два мертвых тела колыхались на волнах поблизости, не желая покидать корабль даже после смерти.

Встав на носу, Арнор зацепил багром и подтащил ближе одно из тел. Он был исландец, и все потешались над ним за то, что он повсюду таскается с китобойным багром вместо копья, — но Арнор умел пользоваться этим оружием и сейчас оно тоже пригодилось.

Оба тела были изранены, кровь давно вытекла, и раны зияли точно бледные и безгубые пасти. Мертвецов раздели донага, и на палубе «Волчка» они выглядели откровенно жалко. Вода стекала на доски с тел.

— Закололи и обобрали, — сказал брат Иоанн, разглядывая мертвецов. — Эта вот отметина от стрелы, но не смертельная. Хотя и с зазубринами была — видите, мясо выдрала.

— Я знаю этого, — неожиданно проронил Финн.

— Кого? — уточнил я.

— Этого, с отметиной и косоглазого. Он был в «Дельфине», охранял Старкада. Помню, я подумал, что за уродливый тролль, и хотел даже подправить ему рожу…

Всякое случается на Дороге китов.

Вот очередное тому доказательство, сгоревший и брошенный кнорр. Брат Иоанн пал на колени и начал молиться своему Христу. По-моему, тот уж больно суров, раз ему возносят хвалы за погибель людей, пусть и наших врагов. Не знал, что Христос, этот трусливый божок, столь кровожаден, — но мне еще многому предстояло научиться: как изрек Финн, согласившись следовать за мной, у меня и пиво на губах не обсохло.

Разумеется, все остальные благочестиво присоединились к молитве, а те, кто, подобно мне, считали, что не зазорно принимать любую помощь, про себя возблагодарили Одина, чьим попущением мы снова нашли врага.

И больше не потеряем.

Мы стали прикидывать, что тут могло произойти, а остов кнорра медленно погружался; в воздухе отчетливо пахло гарью. Похоже, на них напали — один корабль или даже несколько, — и был бой; впрочем, Финн утверждал, что нападавшие пускали стрелы до тех пор, пока противник не сдался.

Он сказал, что прочих забрали, скорее всего, в рабство, раз здесь всего два тела, а защитники наверняка сдались, когда корабль загорелся. Значит, нападавшие были людьми опытными и не просто подожгли челн, а сумели по-быстрому перетащить к себе груз и забрать людей.

— Мы ступили на тропу мечей, верно вам говорю, — проронил Сигват, и за эти слова многие на него покосились с осуждением: «тропой мечей» кормчие именовали поход в шторм, когда оставалось лишь уповать на весла.

А еще так называли стезю клятвопреступников, дорогу, усеянную шипами, на которую люди сведущие ступали не иначе, как натянув обувку с толстой подошвой, чтобы без помех добраться до чертогов Одина.

Братья качали головами и делали знаки, отгоняющие беду, а я размышлял. По мне, арабы не забираются слишком далеко от дома; правда, северянам свойственно верить, что только мы осмеливаемся уходить в дальние морские дали. Позже я узнал, что арабы неплохие моряки, — ну да ладно, главное, что у них есть корабль и они разбойники.

Радослав вынул из своего кошеля кусочек тонкой тюленьей кожи и, развернув, достал другой, уже моржовой; мы все смотрели с любопытством, главным образом потому, что ему явно не хотелось нам это показывать. Гизур зарычал, когда увидел шкуру, ибо это была карта, какой мог бы пользоваться он сам.

— Ну, морская карта — редкая штука, — хмуро сказал Радослав, — и их просто так не раздают.

Гизур беззлобно харкнул за борт, потом с прищуром уставился на линии и знаки на моржовой шкуре. Как и большинство из нас, он едва ли вполовину доверял картам, ибо, доводилось мне слышать, разве можно нацарапать прихотливые движения волн, что послушны смене настроений Ран? Опыт учил, что карты больше забава, нежели дело, — как и на всех прочих, нарисованных монахами, на этой посредине был Йорсалир и кругом вода, — а человеку в море лучше полагаться на знания тех, кто ходил по волнам прежде, или довериться богам на Дороге китов.

Тем не менее по карте мы выяснили, что находимся недалеко от острова по имени Патмос, и брат Иоанн вдруг оживился.

— Там бывал святой Иоанн Евангелист, — просветил он нас. — Один из двенадцати учеников Господа. Его сослали на Патмос за то, что он проповедовал слово Божье среди римлян.

— Глупцы твои римляне, — проворчал Финн. — Надо было перерезать ему глотку, а не ссылать на остров, заселенный козопасами и морскими разбойниками.

Брат Иоанн помешкал и решил не тратить время на изложение Финну Христова вероучения. Вместо этого он поведал нам все о своем святом тезке и его откровении.

— Что за откровение? — спросил Коротышка.

— Апокалипсис, — ответил брат Иоанн. — Святое Евангелие от Иоанна.

Мы знали, что Евангелие — это у христиан такая сага. Кто-то справился, что такое «апокалипсис».

— Сказание о конце света, — ответил брат Иоанн.

— А, Рагнарек, — махнул рукой Финн, — тоже мне, откровение.

Брат Иоанн готов был ввязаться в спор, но я крепко взял его за плечо.

— Что-нибудь полезное об этом острове ты знаешь?

Он моргнул.

— Там есть город, Скала. Гавань, церковь, пещера, где жил святой…

— Короче, разбойничий приют, — подытожил Коротышка. — Похоже, удача отвернулась от Старкада.

— Надеюсь, она не отвернется от нас, — пробурчал Радослав, словно подслушав мои мысли. Потом он пожал плечами и потер бритую голову. — Я тут подумал, и мне пришло в голову, что мы знать не знаем, сколько там этих пожирателей верблюдов, ну, арабов, и где точно Старкад с вашим чудесным мечом.

— Плевать, сколько там козопасов, — рыкнул Финн. — Просто покажите, где они прячутся, — а если Старкад у них, рунный меч при нем.

Гизур хмыкнул; верный знак, что он не согласен.

— Что-то мы слишком много твердим о козопасах, чтобы мне было спокойно.

Сигват кивнул, поглаживая лоснящиеся перья одной из своих птиц, и проговорил, тихо и задумчиво, ткнув пальцем в карту.

— А что, если Старкад все-таки там? И наш меч тоже?

Наш меч, повторил я мысленно. Все промолчали, только Радослав, продолжавший чесать голову, не удержался.

— Да что такого особенного в этом мече? — воскликнул он. — Ну, рубит он наковальни, и что? Почему вы его называете Рунным Змеем?

— Как мы поступим со Старкадом и его людьми, если освободим их? — спросил Гизур, пропустив мимо ушей слова Радослава. — «Волчок» слишком мал, чтобы вместить всех.

— Можно оставить их на острове, когда убьем козопасов, — предложил брат Иоанн. — Живыми.

Финн крякнул, отчего брат Иоанн нахмурился, но никто из нас не сказал того, что было очевидно: мы никого не оставим в живых, вернув себе рунный меч.

Братья озадаченно переглядывались, покуда я не озвучил иную возможность.

— Что было надето на людях Старкада в «Дельфине», Лошадиная Голова? — спросил я.

Финн нахмурился, вспоминая.

— Ну, на одном был хороший плащ и серебряная заколка, которая мне понравилась. А у другого под мышкой топорщился толстый кошель…

Я вздохнул, поскольку Финн замечал только то, что его интересовало.

— А бирны? — подсказал я.

Хмурое лицо разгладилось, когда он сообразил, к чему я клоню. Финн даже исхитрился улыбнуться.

— Они пришли в шлемах и в броне.

— В кольчугах. Еще у них добрые мечи, шлемы и щиты, — прибавил я. — На шелудивый греческий кнорр люди Старкада взошли хорошо снаряженными. Пусть мы не найдем его самого, добыча будет достойной.

Брат Иоанн всплеснул руками и возвел глаза к небу.

— Et vanum stolidae proditionis opus, — произнес он.

Тщета есть исход бессмысленной измены.

Сигват кивнул, словно понял, и выпустил ворона в направлении Патмоса. Хрипло каркнув, птица устремилась прочь над белопенными волнами, а Сигват предложил собственный перевод латыни брата Иоанна.

— Позорно оставлять это снаряжение людям, что столь неласково обходятся с козами, — сказал он.

Ворон не вернулся.

3

С гребня горы мы видели развалины Скалы, крохотного городка, где мерцали редкие фонари, колеблемые ночным ветром, что задувал над зарослями бесплодного кустарника. Огромный костер пылал там, где была прежде, наверное, главная площадь, и я сверху насчитал у костра добрую дюжину человек, что сидели вокруг, пересмеивались и ели из одного котла. Чужаки; все добрые горожане давно бежали или были проданы в рабство.

Эти разбойники не так уж отличались от нас. Они радовались удачному деньку и неплохой добыче, и никому не приходило в голову, что по соседству может кто-либо прятаться. В этом между нами была разница: я позаботился выставить дозор.

Помнится, я еще мельком подумал, так ли вел себя Эйнар — подмечал мелочи, прикидывал этак и сяк, покуда не начинала болеть голова, распоряжался чужими жизнями? Сразу и благословение, и проклятие.

Мы добрались сюда, непрерывно сменяя друг друга у паруса, отчаянно ловя попутный ветер, перехватывая кормило, мокрые с головы до ног и озверевшие от этой сырости. На время нам даже пришлось убрать парус и притаиться у острова; все облизывали пересохшие губы и всматривались в блеклый окоем, выглядывая разбойничий парус.